Омут заблудших душ

Интересно, как иногда работает память. Мы живем среди миллионов мелочей, значимых и не очень, которые текут сквозь нас или рядом, запоминаются или без следа растворяются во времени. Но в какой-то момент механизм памяти может перейти в другой, нестандартный режим. Что служит переключателем? Нечто, живущее где-то на задворках сознания. Интуиция? Опыт? Страх? Моя память в тот вечер начала фиксировать окружающие мелочи задолго до того, как всё произошло, будто зная, что мне понадобится сотни раз прокручивать в голове все подробности. Это был самый обычный ежегодный рождественский прием. Традиционный, тошнотворно-скучный праздничный вечер, как брат-близнец похожий на пятнадцать своих предшественников, которые я посетила за время работы Фрэнка в Гарварде. Протокольное мероприятие, так сказать. Мужья должны быть обязательно в сопровождении жен. Ни малейшего шанса отказаться, отговориться, отвертеться, спрятаться, испариться с лица земли. Умри, но приди. Вернее, так: войди с мужем в зал, покивай на приветствия, и можешь умирать, если хочешь, никто и не заметит. Из одного угла вяло подмигивала бесцветными огоньками чопорная рождественская ель, давно позабывшая, что и она когда-то жила на природе, среди себе подобных. В другом углу камерный оркестр уныло наигрывал что-то медленное, возможно из Шопена, предположила я, хотя это было пальцем в небо. Музыка была такая сонная, что, казалось, предполагаемый Шопен, создавая ее, хотел помочь добрым гостям рождественского гарвардского праздника задремать еще до начала поздравительных речей деканов. Спасибо ему за это. Фрэнк отошел побеседовать с профессором Баркли, и они медленно отдалялись от меня в сторону выхода на террасу. Возможно, дело было в том, что я толком не выспалась накануне. Было ощущение, что все пространство вокруг заполнено чем-то вроде липкой патоки. Я буквально заставляла себя двигаться, смотреть по сторонам… Пожалуй, стоило еще заставить себя перекусить. Сколько можно болтаться одной посреди толпы в этой душной пустыне. Я потихоньку отплыла к фуршетному столику, но и там всё было как-то невыразительно. Официант подал бокал вина. Однако, минут пять спустя, я все еще не могла выбрать с какой закуски начать. За моей спиной послышался слишком громкий и вызывающе радостный женский смех. Безобразие какое! На рождественском празднике так смеяться! Я, и не я одна, обернулась, и, конечно, это была Элен Стоунер — женщина большая, шумная и решительная, как паровоз. Все еще посмеиваясь, она отделилась от группы профессорских жен и направилась в мою сторону. Хотя не в мою, конечно, а в сторону фуршета. Я не общалась ни с кем из этих дам. О чем я могла бы с ними говорить? Да и я для них была несомненной ошибкой природы — работающая жена профессора. Что может быть абсурднее. Тут мне в голову пришло, что уже завтра мы с Бри поедем на вечеринку к Абернати, и уж там-то будет всё, что нужно для настоящего праздника — хорошие люди, веселая музыка, тепло, радость и смех. Пока я улыбалась этой первой за весь вечер живой мысли, Элен Стоунер подошла к столу, взяла тарталетку и вдруг замерла, не донеся ее до рта. — Бо-же-мой! — по слогам проговорила она, глядя куда-то за мою спину. — Клэр! Вы только посмотрите на это! Кэйтлин превзошла саму себя! Где она их… — окончание фразы утонуло в спешном поглощении закуски. Но я знала, что именно она не договорила, и что такое было «это», которое так ее взволновало. Прибыло первое и единственное развлечение каждого рождественского приема — мисс Кэйтлин Баркли, дочь профессора Баркли и с недавних пор аспирантка Фрэнка. Эта невзрачная по общему дамскому мнению и не очень-то молодая особа каждый год являлась на прием с новым кавалером, что обеспечивало темой для разговоров всю прекрасную половину гарвардской профессуры на весь последующий год. Я рассеянно посмотрела вслед Элен, уже летящей, как бригантина под алым шелком парусов в сторону своей заклятой подруги, оставляя позади себя мощную кильватерную струю из любопытных взглядов и негромких пересудов. А вперед улетал её восторженный возглас «Кэйтлин, дорогая!» Кэйтлин и ее спутник обернулись. В тот момент я поняла, что это сон. Я всегда знала за собой эту странную особенность. Иногда я во сне понимала, что сплю, и могла проснуться в любой момент по своему выбору, если резко помотаю головой из стороны в сторону. Ну, конечно, откуда бы еще взяться этому противному липкому мареву вокруг. Просто я спала. И просыпаться не хотелось. Вокруг мужчины, под руку с которым вошла в зал Кэйтлин Баркли, уже порхала стайка пестрых тропических птичек. И чему тут удивляться? Женщины всегда слетались на него, будто им там медом намазано! Господи, я что злюсь?! Аккуратно уложенные волосы были, пожалуй, длинноваты для этих академических стен и их постоянных обитателей. Но у кого бы повернулся язык сказать, что нужно укоротить эти роскошные огненные волны?! Смокинг сидел на нем так, будто этот тип в нем родился. Высокий воротник сорочки был заколот золотой булавкой, глядя на которую все окружающие черные профессорские галстуки-бабочки, должно быть, возмущенно захлопали крылышками. Им теперь тоже будет о чем поболтать, лежа на полках в ожидании следующего официального мероприятия. «Мужчины в килтах неотразимы» — полушутливо сказала я Бри как-то раз, когда она скептически разглядывала традиционные шотландские наряды в каком-то историческом альманахе. Хотя иногда… ладно уж, кого я обманываю?.. в этот момент, глядя на его ладную, статную фигуру, с королевской осанкой и идеальными пропорциями, я так и быть, сдалась, готовая признать и за смокингами право называться настоящей мужской одеждой. Правую руку он держал в кармане брюк, а к левому боку прильнула наглая Кэйтлин Баркли. Он что-то говорил, кивал, отвечая на приветствия, взгляд иногда рассеянно скользил по залу. Зал был огромный, меня он не видел. Зачем просыпаться? Скажите мне, зачем?! Если во сне так хорошо, что реальность больше не нужна… и ничего делать не требуется… даже двигаться не нужно… только стоять и смотреть… Но это ведь сон, да?.. мой сон!.. буду двигаться, как захочу! Я подошла к ним, и Кэйтлин, уже слегка уставшая от неослабевающего всеобщего внимания, изобразила легкий жест ручкой в мою сторону и слегка досадливо, но еще вполне вежливо сказала: — О, Клэр! Как поживаете? Знакомьтесь — мой хороший друг Александр Кэмерон. Алекс, это супруга профессора Рэндалла — Клэр. На словах «хороший друг» стерва так к нему прижалась, изобразив сытую кошачью улыбку, разве что не облизнулась… как я на нее не набросилась?!.. почему не набросилась? — Как поживаете, мадам? — произнес хороший друг Кэйтлин, улыбаясь мне легкой дежурной улыбкой. Вежливый наклон головы в мою сторону, спокойный взгляд в ожидании какого-то ответа, наверное… — Алекс, я, кажется, тебе говорила, я поступила в аспирантуру к профессору Рэндаллу. Он обещал помочь мне получить грант. — Да, кажется, говорила, — он уже не смотрел на меня, так и не дождавшись ни слова из той бесполезной чуши, которую принято говорить при знакомстве. Тут мне, наконец, захотелось проснуться, и я энергично повертела головой несколько раз вправо-влево. Но не проснулась. В ответ на эти резкие движения все лица разом повернулись ко мне. — Неет… — зачем-то протянула я, поднесла руку ко лбу… И вдруг быстрым движением протянула ему свой бокал и спросила умоляющим почему-то голосом: — Подержите? Его левая рука по-прежнему пребывала в бульдожьей хватке немолодой, некрасивой, аспирантки. Поэтому, чтобы взять у меня бокал, ему пришлось вынуть из кармана правую руку. Перед моими глазами возникла изуродованная кисть с негнущимся пальцем, где я вправляла кости пару веков назад… всего-то… И с моими собственными костями тоже было что-то не ладно. Наверное, так чувствует себя медуза, выброшенная волной на берег. Только что плыла в океане, красивая, изящная, гордая, и вдруг валяешься на полу растекшейся аморфной массой, затылок болит от удара… а проклятый сон так и не заканчивается! — Мадам, вам помочь? — родной голос с чужими интонациями и… американским акцентом?! Меня приподняли прохладные руки, столько раз согревавшие холодными шотландскими ночами. — Профессор Рэндалл! — я увидела, как Кэйтлин машет рукой над головами толпы, собравшейся на меня поглазеть. Я еще не успела отпустить его руки, когда Фрэнк подбежал к нам. И я очутилась между двумя своими мужьями, первый из которых, конечно же, никак не мог узнать второго, хотя тысячу раз видел его в своих болезненных кошмарах, а второй не узнавал меня, в самые глаза мне глядя ничуть не изменившимися и самыми прекрасными в мире синими омутами… которые теперь становились моим болезненным кошмаром. В этот момент кинокамера в моей голове внезапно дала сбой, в ушах возник короткий треск, вроде рвущейся пленки, перед глазами мелькнули белые квадратики перфорации и… конец фильма…