Отречение

Ронове не мог поверить! Нет, этого не могло быть, ведь это было бы слишком жестокой и некрасивой, даже уродливой правдой. Как это свершилось? Стефания была жива, Ронове был так близок к ней, и вот, оказывается, что Стефании нет. Насовсем нет. Всё произошло так быстро! Вот только Вильгельму сообщили о том, что Стефания в трактирчике неподалёку, и, что совсем хорошо — ждёт встречи с ним, вот Вильгельм собрался, готовый к тяжёлому, но, как он чувствовал, весьма плодотворному разговору, и… И Стефании нет. Молчала, вытирая тяжёлые редкие слёзы, трактирщица, которой, собственно и нечего было предъявить за убийство Стефании, толклись какие-то пропитые обитатели Тракта позади, совещаясь и высказывая предположения — такие неуместные и такие дурные, что было аж тошно! Но Стефанию это вернуть не могло. Дверь заперта изнутри, закрыто окно, а Стефания в крови, застывшая, оцепеневшая… навсегда оставшаяся в своих молодых годах, заточённая в темницу смерти, убитая. –Господин, я не знаю, как это вышло. Всё было тихо. Клянусь вам богом! — трактирщица е забыла и о себе. Как бы ни была велика жалость к девушке, она была всего лишь незнакомкой для этой трактирщицы, и, прежде всего, следовало позаботиться о себе, а то вдруг Вильгельм ещё решит, что это она как-то способствовала гибели девчонки?! Вильгельм был мрачен. Никакой усмешки, никакой жалости — непроницаемость! А за нею что таится? Бог про то ведает, но разве ж скажет кому? –Я накормила её! — шепчет трактирщица, напуганная этим зверским молчанием. — Я сразу же… Вильгельм молча поднимает руку, веля ей также умолкнуть. Её жалость к себе и страх мешают думать лично ему, а его мысли её мыслей куда ценнее. Наконец, после тяжёлой тишины, Вильгельм снисходит до ответа: –Сюда никого не пускать и никому ни о чём не болтать. Если кто вмешается, я лично…– он обводит взглядом притихшую пьянь, — лично покараю. Пьянь понятливо кивает. Что-что, а вот тайны они хранить умеют, знают, что за каждым есть вереница грехов. И здесь тон господина определяет степень угрозы за трёп. Жить же хочется всем. –А ты, — Вильгельм смотрит теперь на перепуганную трактирщицу, — закрой комнату и дай мне ключ. –А девушка? — шепчет женщина. –Закрой комнату и дай мне ключ! — В третий раз Вильгельм не повторит и женщина, хоть и остаётся всего лишь человеком, прекрасно чувствует это. Негнущимися пальцами она поворачивает ключ в скважине и отдаёт его в руки Вильгельма, стараясь не смотреть ему в глаза, боясь прочесть в них что-то ещё более страшное. –Расходитесь! — велит Вильгельм зевакам. — Ваша жизнь пока не кончена. И слишком много в этом «пока» издёвки. И неприкрытые слова угроз, и пренебрежение и напоминание о том, что будет, если кто-то решит поболтать о лишнем. Но Вильгельму плевать, как и кто отреагирует на эти его приказы. Он думает, много думает. Бог в свидетели! Сначала Вильгельм хотел похоронить девчонку по-тихому, и, может быть, даже не отвечать на выжидающий просительный взгляд Ронове, который ждал возвращения Вильгельма со Стефанией. Ждал Ронове его словно преданный пёс, но со страхом. Вильгельму он был ещё полезен, а как встретит его Стефания?.. Вильгельм посмотрел на Ронове, и приготовился произнести что-то мягкое и обязательное, или что-то ничего не значащее, а потом понял, что есть идея куда лучше. Ни к чему таить смерть девчонки, если эта смерть может послужить для блага! Ни к чему! Так Ронове согласится на всё, что уже зреет в мыслях Вильгельма, но что даже ему кажется дерзкой авантюрой. –Ступай за мной! — велел Вильгельм и Ронове покорился, как привык покоряться всем. До самого трактира Вильгельм не произнёс и звука, он хранил суровость и мрачность и Ронове бесполезно заискивал, не достигая никакого эффекта и не находя отклика в Вильгельме. А затем Вильгельм поднялся наверх, не замечая взгляда трактирщицы и некоторых посетителей, и всё ещё оставаясь мрачным, повернул ключ в скважине одной из комнат, велел: –Смотри! И Ронове увидел. Он увидел девичью нежность, поглощённую маской смерти. С гибели Стефании прошло всего несколько часов, слишком мало, казалось бы, для изменений, но… Но лицо застыло и почему-то посерело. Выражение стало совсем другим, всё в ней переменилось — Стефания казалась суровее, жёстче и старше. И никакой факт не изменил бы в ней всего этого. –Как же…– не понял Ронове, касаясь окровавленной шеи мёртвой девушки, — как же это. А? –Это ты виноват! — громыхнул Вильгельм. — Это из-за тебя, из-за того, что ты её не защитил, не защитил от Абрахама, она мертва! Ронове попытался отстраниться, но Вильгельм с силой швырнул Ронове на колени подле мёртвой и схватил его за волосы, оттягивая голову назад, чтобы Ронове не смел спрятаться: –Смотри! Смотри хорошенько! Ронове плакал. Натуральные слёзы катились по его щекам. Вильгельм, довольный эффектом, позволил Ронове высвободиться из своей хватки и пасть подле неузнаваемой уже Стефании. Ронове касался её волос, мёртвых рук, губ, плакал, трясся и никак не мог понять, как это всё вышло? Вильгельм не мешал ему скорбеть. В конце концов, чем больше в Ронове чувства вины, тем ему же и лучше — меньше сопротивления! Ронове же не мог понять, не мог осознать произошедшего. Он не любил Стефанию, но он безумно её жалел. Она стала узницей его сердца, легко, как и все, попала под влияние шарма Ронове, и… и разочаровалась в нём. Он предал её несколько раз, и не успел попросить прощения, не успел объясниться, или хотя бы намекнуть, что возвращается на сторону справедливости, что встаёт на их сторону! Ронове жалел…её молодость жалел, не успевшую расцвести женскую красоту жалел, о страшной смерти её жалел, но больше всего жалел, конечно, себя. Если бы он успел попросить прощения! Если бы успел сказать, объяснить, намекнуть. Или хотя бы, увидеть её, хоть раз живой! Если бы не оставил, не предал, не разочаровал… Разочаровать её оказалось Ронове страшным испытанием. Вместе с разочарованием в глазах Стефании, он ощутил своё глубокое и отвратительное падение, которому не было достойного оправдания. Да и вообще было лишь одно оправдание — трусость Ронове. Когда-то он думал о себе лучше. Когда-то он считал себя непобедимым, лучшим, думал о себе как о похитителе женских сердец, как об образце для охотников павшей Церкви Животворящего Креста (не на Абрахама же им было равняться!). А теперь? Теперь нет Церкви Животворящего Креста, теперь нет охотника Ронове — есть предатель и трус Ронове, чья совесть будет жрать его дни до самой смерти. –Полно-полно! — Вильгельм решил, что с Ронове хватит. Ещё немного и тот вообще рассудок потеряет, а это уже перебор. — Ну-ну, не надо! Она сейчас в лучшем мире. Смерть очистила всё её смятение, всю боль сняла… –Как же это случилось? — Ронове дрожал. Он видел в Вильгельме свою единственную опору, и, видит небо, это было не лучшим решением, но на иное Ронове не был способен. — А? –Абрахам убил её, — объяснил Вильгельм. — Видимо, она разошлась с Базиром, может быть, разминулась, может и ещё чего. Трактирщица говорит, что Стефания пришла одна. Дверь в её комнату была на ночь заперта, окно тоже. Только маг мог пройти и только один маг мог сделать так подло. –Ублюдок! — боль трансформировалась в гнев. Ронове сжал до боли кулаки. — Мерзавец! Подонок… –Это сейчас вторично, — утешил Вильгельм. — Я думаю, нам надо покинуть эту комнату. Да? Наше дело ещё не закончено. Теперь ты, ставший виновником гибели Стефании, обязан ей… Ронове мог бы спросить: почему именно его Вильгельм назначает виновником? Мог бы удивиться: почему его одного? Но Ронове был подавлен, и горе сделало его покорным словам Вильгельма. –К тому же, каждый имеет шанс на искупление, — продолжал Вильгельм, точно зная, как ярко воспринимается в подобном состоянии слово «искупление». Он не ошибся. Ронове подорвался с места, привстал даже, приободрённый тем, что есть некое исправление, самое чудесное, самое безоблачное, которое и его, Ронове, очистит. –Искупление? — повторил он, не веря. Теперь Вильгельм был ему почти богом. –Конечно. Каждый заслуживает его. Даже ты! Ронове, откровенно говоря, не был худшим представителем человечества. Сочетание «даже ты» относилось к нему весьма поверхностно, у Ронове было много светлого и добродетельного в поступках и в мыслях, много милосердного, в конце концов, у него была совесть! Но Рене, а теперь и Вильгельм сработали слаженно: они оба убедили так или иначе Ронове в ничтожности, и он проглотил это. Поскольку не мог простить себе трусости, к которой не был готов. И «даже ты» сработало отлично. –Как? — Ронове ждал ответа у Вильгельма. Как ждал, наверное, снисхождения первый слепой пророк, обречённый видеть будущего, но никогда не зреть настоящего. –Ну…– Вильгельм уже продумал в общих чертах свою идею, но изложи он весь план сейчас, и Ронове порвёт от гнева. Пусть помучается, пострадает, доломается! — Я не знаю. Пока не знаю. Я думаю, что лучшее, что ты можешь сделать в память о Стефании, это продолжить то дело, что она хотела начать. –Я весь к услугам…– Ронове быстро терял в красоте лица. Он был бледен, и болезненность начинала проявляться в чертах. — Всё, что угодно! –Я подумаю! — пообещал Вильгельм, подавляя желание улыбнуться — слишком просто Ронове угодил в ловушку! — Но сейчас, мой друг, нам пора. За телом придут. –Ещё минуту! — попросил Ронове, опускаясь на колени перед Стефанией. — Только одну. Вильгельм великодушно позволил и Ронове, взяв уже закоченевшую руку девушки в свои едва живые от пережитого руки, заговорил с нею тихим шёпотом: –Я так виноват перед тобою! Так виноват, ты даже не представляешь. Не прощай меня — я не заслуживаю твоего прощения, это слишком милосердно. Я подлец, я ужасный подлец. А ты… прощай, Стефания. Réquiem ætérnam dona ei Dómine, et lux perpétua lúceat ei. Requiéscant in pace… –Amen! — закончил Вильгельм за Ронове, всем видом выражая скорбь. Впрочем, ему тоже было не безразлично до гибели Стефании. Но здесь скорее преобладала досада. Надо же ей было так всё усложнить! Надо же было это сделать Абрахаму! Вот же ж неуемные! –Amen…– повторил Ронове и заставил себя подняться. Ему тяжело далось решение покинуть комнату, но Вильгельм был дружелюбен и милостив. Покинув комнату, Вильгельм отдал на ухо распоряжение трактирщице и сунул пару монеток ей в карман — она испуганно и мелко закивала, всем видом демонстрируя понятливость. А затем был мрачный путь до логова. Вильгельм был молчалив и суров, Ронове чувствовал, как ему казалось, непроходящее осуждение с его стороны, и это тоже давало повод к новым подступающим слезам. –Где её похоронят? — спросил Ронове, осмелившись заговорить с Вильгельмом. –Это тебя не касается, — Вильгельм был суров и несгибаем. –А где…– Ронове сглотнул комок в горле, — я…чем я могу искупит? –Я придумаю, — Вильгельм мягче не стал и покинул общество Ронове резко и яростно, словно Ронове ему был противен. На самом деле, конечно же, нет. просто Вильгельм прекрасно знал, что это было самым простым способ закрепить за Ронове чувство вины — оставить его один на один с мыслями где-то на сутки, то есть так, чтобы горечь впиталась во всё его существо, но чтобы не пришла трезвость ума. Для Ронове время тянулось медленно и мерзко. Он бы предпочёл погрузиться в пучину деятельности, занять себя хоть чем-нибудь, но… Но Вильгельм лишил его этой возможности. Он не дал ему ни ум упражнять. Ни тело. По итогу, Ронове сделал перестановку в комнатке, и это, конечно же, не помогло. Усталость не пришла, как и забытье. К тому же, Ронове остался без вина и бренди, да и вообще без любого алкоголя — Вильгельм предусмотрел и это. Ронове не должен был провалиться в пьянство, не должен был забыться, он должен был работать и функционировать. И должен быть сломлен, когда Вильгельм, наконец, решит организационный вопрос и выберет ту, что ему нужна… К концу другого дня, когда Ронове был подавлен, отказывался от еды, и просто лежал на постели, даже не раздевшись, в том же уличном плаще, Вильгельм явился ему спасением. –Как вы? — спросил Вильгельм ласково. Ронове даже головы не поднял: –Я подлец. –Я не об этом, — на этот раз Вильгельм был сама мягкость, — вы, мой друг, ещё желаете искупления? Ронове поднялся стремительно. Наконец-то, деятельность! Может быть в ней он спрячет свою трусость, своё предательство и подлость? Утопит в ней скорбь? –Что ж, тогда будьте готовы выслушать меня, — Вильгельм посерьёзнел и жестом пригласил Ронове сесть. Сидеть было тяжело: тело. Уставшее от бездействия, жаждало движения, но куда там?! Против такой воли не пойдёшь. Ронове сел. –Прекрасно, — одобрил Вильгельм и разлил по кубкам принесённое с собой вино, — вы помните, что я говорил вам уже? Стефания должна была стать неким знаменем для наших с вами новых соратников. Ронове залпом осушил кубок, но даже не почувствовал вкуса. –А теперь они, — Вильгельм не сводил взгляда с лица Ронове, — могут потерять веру. А не мне рассказывать вам, что такое утрата веры. Вы ведь хорошо знаете, что она творит с людьми, как вдохновляет человека и как рушит его, не отзываясь? Стефания да Базир должны были стать такой верой, таким символом. Но Базира пока нет у нас поблизости… –И я, — заметил Ронове. — И я символ! «Тщеславная ты сволочь!» — подумал Вильгельм, но вслух ничего такого не сказал, только промолвил другое: –Конечно. И вы, мой друг! Но это только часть… нам нужны символы. Вы ещё не так известны, как она. Поэтому, я признаю печальный факт — всё может прийти в упадок. Причём скоро. Уныние — опасно. В борьбе важны символы. Они укрепляют дух, они заставляют верить… Вильгельм говорил очень серьёзно и проникновенно, но Ронове не понимал, куда ведёт этот делец свою мысль. –Разумеется, для победы, — продолжал Вильгельм, — приходится поступаться некоторыми принципами добродетели и порядочности. Иного пути нет. Если бы войну можно было вести лишь благородному сердцу, если можно было бы поступать так, как подсказывает нам добродетель и милосердие, если можно было бы искоренить и уничтожить врага лишь этим… увы! Мы не всесильны. И мы должны взять на душу грехи, о которых наши соратники не должны знать. –Я не очень понимаю, куда…– признался Ронове смущённо. — Ну…о чём? –Вы согласны, мой друг? — уточнил Вильгельм. –В общем-то да, — Ронове даже кивнул, закрепляя своё согласие. — Но к чему эти речи? Что нужно сделать? Что я должен сделать? –Стефания умерла, трагически была убита, — Вильгельм взял более деловой тон, — но это пока не стало достоянием церковников и наших соратников. Как неизвестно ещё Цитадели. Абрахам — одиночка и это спасает нас от разглашения. –Спасает? — не понял Ронове. — Погодите… –Таким образом, — Вильгельм не давал опомниться Ронове и теперь говорил быстрее, — свидетелями этой тайны стали вы да я. трактирщиков считать не будем — они не знают, да и не докажут, откровенно говоря. Вильгельм нехорошо усмехнулся, но это было лишь кратким допущением его мимики. В следующее же мгновение он стал серьёзен и твёрд. –А если никто не знает о гибели Стефании, то самый лучший способ сохранить мир и создать символ в её лице — не рассказывать никому об этом. Вы понимаете? –Не очень! — признался Ронове и вскочил, расплескав часть вина, услужливого подлитого Вильгельмом, на себя. — Как это не рассказывать?! Что вы… –Терпение! — велел Вильгельм. — Это грех, я понимаю. Это дурно и с человеческой точки зрения. Но мы должны выдерживать стратегию и равнять тактику под обстоятельства. Вам ясно? Ронове не понимал. Вильгельм вздохнул: –Тактика — это умение справляться с трудностями и проблемами в рамках следованию стратегии. Стратегия — это же совокупность дорог, которые ведут к одной цели. Наша цель — победа над Цитаделью, но без участия церковников. Так? так! наш метод: вселение смуты в ряды церковников, расслоение среди церковников, и завлечение с помощью своеобразных символов в наши ряды сторонников. Так? так! наша проблема: смерть Стефании. Вернее — убийство Стефании. –Я не понимаю. Смерть нельзя скрыть! — возмутился Ронове. — Это же не болезнь! Это не недуг, после которого она может встать, это… это трагедия! Его грудь снова теснили рыдания. Но Вильгельм не готов был тратить время на скорбь Ронове. –Верно! Это не недуг. Стефания никогда не встанет, никогда не поест, не засмеётся и не назовёт вас мерзавцем, не обвинит вас, мой друг, в своей гибели… хотя это было бы прекрасно — в этом и заключается ужас смерти, в «никогда!». Но она мало жила. Она мало кому известна лицом, и это значит, что если она умрёт, она умрёт лишь для нескольких людей. Вряд ли кто-то вспомнит её до каждой чёрточки лица. Нужен лишь образ, и я могу его дать. –Я не… –Если скажете, что не понимаете, я вас ударю. Здесь нужно быть идиотом, чтобы не сообразить смысл слов! –Я не согласен, — уточнил Ронове. — Это подло! –Вы называете меня подлецом? — разъярился Вильгельм, но ярость его была проработана планом. — А ведь это из-за вас она мертва! Я предлагаю исправить вашу ошибку! –Это жестоко. Это нечестно. Это обман! — Ронове возмущенно подыскивал подходящее слово, но почему-то не находил. Он понимал ход мыслей Вильгельма, но его решение ужасало Ронове, и он всеми силами пытался отрезвить дельца. — Это ужасно, мерзко, и…опасно! Её могут узнать! –Да ну? — Вильгельм усмехнулся. — Что вас пугает больше? жестокость, нечестность, обман, ужас, мерзость или опасность? Это из-за вас, из-за того, что вы ее оставили, она мертва! Это из-за вас наши соратники могут распасться, не имея ни символа борьбы с Цитаделью без Церкви, ни веры в то, что эту борьбу можно одолеть! Это из-за вас я трачу время и средства на продолжение борьбы, которой требуется мгновенное укрепление не только в физическом, но и в эмоциональном, в духовном планах! –Это невозможно! — Ронове ослаб под этим, если честно, несправедливым натиском, но всё ещё барахтался, не веря, что Вильгельм способен провернуть нечто подобное. –Конечно, — согласился Вильгельм неожиданно и щёлкнул пальцами. Его приказа ждали. Дверь тотчас открылась и в сопровождении двух мужчин вошла… Нет, конечно, это была не Стефания. Ронове, который видел её лицо так часто и в укорах, и при прогулках и в те несколько дней почти что счастья, почуял разницу в линии губ, во взгляде, немного в росте. Но какое удивительное сходство! Те же волосы, даже структура волос такая же будто бы. Тот же разрез глаз, те же крылья носа, те же руки… Когда она подошла по знаку Вильгельма ближе, стала видна разница ещё и в походке, в более плавных, чем у Стефании, и более изящных движениях, но какое же поразительное сходство! Ронове сел, не глядя толком куда садится. Эффект был сумасшедшим. На какое-то мгновение Ронове даже решил, что спятил или спит, причём, первое ему было предпочтительнее. Ибо сон всегда кончается, а безумие может поглотить до конца. –Это всё тоже невозможно? — вежливо уточнил Вильгельм, довольный эффектом. –Поразительно…– едва мог вымолвить Ронове, на большее его не хватало. Он против воли протянул к девушке руку, коснулся её, и тотчас отдёрнул, так и впрямь можно было сойти с ума. Не так давно он держал её мёртвую руку в своих едва тёплых ладонях, и тут — тепло! Так не бывает. Так не должно быть. –Иллюзия…магия…– прошептал Ронове, не в силах оторваться от лже-Стефании. та молчала, ожидая указаний. –Хуже, — серьёзно отозвался Вильгельм, — косметика! Сок водяной лилии для бледности, рисовая пудра, чтобы придать натуральность бледности. Цвет глаз сменили с помощью настоя паслена — эффект временный, но оно того стоит. Брови и ресницы стали чернее за счёт пасты из чернил и сандалового дерева, цвет волос изменили хной, на губах вида три или четыре помады — смесь для того, чтобы создать натуральность. Люди обращают внимание на мелочи. Они не обращают толком взгляда, на то, что нельзя изменить. Стефания же не обладательница яркой внешности. Сделать из её из кого угодно — не так и сложно. –Рост…– прошептал Ронове, сражённый этими открытиями. — Она выше. –Стефания? — уточнил Вильгельм. — Ну каблуки… –Нет, эта! — Ронове с усилием заставил себя отвернуться от мерзкой девицы. –Это неважно. Одежду подберем, как выступать научим. Завтра у вас первое выступление перед соратниками. Ронове мрачно смотрел на Вильгельма. –Зови её тоже Стефанией, — сказал Вильгельм, — веди себя естественно. Словно она — та. –Но она не та! Не та! — Ронове сжал зубы. Ему хотелось ударить Вильгельма за то, что он придумал такую мерзость. –А кто это, кроме нас-то знает? — Вильгельм сделал знак сопровождающим лже-Стефанию мужчинам и те удалились. — Она будет покорна мне. Будешь ведь? Девушка кивнула. Она казалась неживой, и Ронове почувствовал к ней отвращение: надо же было превратиться в говорящую, на всё согласную куклу этого мерзавца? О том, что примерно такая же роль была и у него, Ронове как-то забыл. –Я предлагаю тебе искупление! — Вильгельму надоело уговаривать, и он перешёл на более жёстким тон. — Искупление, которого ты не заслуживаешь; искупление, которое я дарую только из-за моей любви к нашим с тобой союзникам! Союзникам нужна опора, и ты со Стефанией можешь ею стать. Но Стефании нет благодаря тебе! Я предлагаю обложку. В конце концов, что важнее? Картинка или суть? Суть та же. А картинку, считай, изменили. Называй её Стефанией, обращайся с ней вежливо и выступай перед соратниками настоящей борьбы. И всё! Ронове тряс головою. Он не мог на это согласиться — во всяком случае, ему так казалось. На самом деле — мог, и Вильгельм это видел, а потому насел ещё более жёстко: –Тебе всё равно не обрести нигде покоя. Ты слишком много наследил и это твой последний шанс на жизнь. И это последний твой шанс на то, чтобы остаться героем хоть для кого-то. Ты не годишься для войны — у тебя настолько дурная репутация, что я не рискну посылать тебя в бой или на миссии. Я даю тебе шанс на более важное дело, шанс на искупление. Да, ты думаешь, что ты жертвуешь честью, но у тебя её и без того давно нет. А Стефания…её память не будет запятнана. Потом, конечно, может быть, мы выведем её из игры, скажем, что погибла, и разрядим эту дуру! Стефания станет святым символом борьбы, жертвенным оленем, если хочешь! Она уже мертва и ей всё равно. –Я не верю, что это сработает, — признался Ронове. — А если… –Без если! — прервал Вильгельм. — Ты ни на что не годишься, только на то, чтобы светить мордой и быть любимцем. Так и будь им, вернись в свой облик и действуй так, как должен! Или проваливай и не мешай мне бороться за то, что ты почти что загубил своей трусостью. Ронове молчал, но в этом молчании не было уже гнева или ярости. В этом молчании было печальное поражение: он был уверен, что никогда не примет столь дикого предложения, но вот Вильгельм обставил всё дело так, что это будто бы и не выглядит теперь дурно, а является самой первой необходимостью! –Ещё нужно поискать Базира. Абрахам же ответит за убийство, — продолжил Вильгельм, видя эту борьбу в Ронове, и видя его капитуляцию. — Негоже губить символы! –А если…– хрипло промолвил Ронове и осёкся, собираясь с духом, — а вдруг Абрахам расскажет? –Не успеет, — пообещал Вильгельм. — И это не твоего ума дела. Твое дело завтра выступить перед соратниками, быть собой, рассказать, что ты объявляешь борьбу против Цитадели, но без поддержки Церкви. Понял? Чудно. Порепетируй. –А она? — теперь Ронове боялся смотреть на фальшивую Стефанию. –А она расскажет тоже самое, призовёт к тому же, но её знают больше, чем тебя и считают куда более надёжной. Она не была с Рене, по меньшей мере! И у нее есть магическая кровь! –А в ней?.. –В ней её нет. Но оно и неважно. Никто не проверит. Я не допущу. И я повторяю еще раз, что это не твоего ума дело. Ты умеешь слушать? Ронове кивнул. Он не сказал, что согласен, но его слово ничего не значило. Вильгельм своего добился, он полностью подчинил Ронове своему плану, в который вторглось такое наглое затруднение как смерть той, которой умирать, как казалось, совсем нельзя, но смерть которой, кажется, ничего и не изменила. –Не дрейфь, — ободрил Вильгельм, — долг и честь — это понятия сложные. Порою ради первого приходится поступаться вторым. Ты глупостей не наделай. А я разыщу Базира и он примкнет к нам. Надеюсь, он умнее и сговорчивее тебя. Вильгельм поднялся, чтобы уйти. Ронове, желая задержать мгновение тяжелого осознания, за которым только пустота и нет никакого спасения, только яма, спросил: –Как её звать? Лживая девушка ослепительно (как никогда настоящая Стефания не улыбалась) улыбнулась, и сказала: –Меня зовут Стефания. –Настоящее имя! — потребовал Ронове. –А зачем? — вмешался Вильгельм. — Это Стефания. И это единственная истина, которую тебе надо знать.