Отречение

Расставаться было тяжело. Почему-то Стефания надеялась, что после скорбного молчания Базир сменит гнев на милость и, увидев хилые постройки Тракта, поймёт, что она всего лишь ошиблась, а это ведь даже не преступление. Конечно, можно было убеждать себя и даже самого Базира, что свет не сходится клином в одном человеке, что Стефания сама справится (ведь справится?), но… Но Стефания понимала, что без Базира ей будет тяжело. Даже если она справится, даже если преодолеет все препятствия и найдёт каким-то чудесным образом Вильгельма, даже если тот не обманет и не уничтожит её, ей будет тяжело. Потому что впервые она будет по-настоящему беззащитна и одинока. Стефания попробовала заговорить в пути, пожаловалась: –Ногу натёрла. –Обидно, — согласился Базир, но не замедлил шаг. Он вообще на неё не смотрел, не оборачивался. Даже когда Стефания нарочно спотыкалась, мол. Сейчас я упаду, отреагируй, Базир! — Базир оставался бесстрастен. Его либо глухота поразила, либо он понимал, что Стефания лишь пытается обратить на себя внимание. Как назло, путь оказался коротким и безопасным. Вскоре они вышли на Тракт, и здесь стало ещё спокойнее, дорога была уже накатанной и ноги не увязали, не путались в кореньях да сучьях. Шаг, ещё десять, двадцать… и вот они — неумолимые первые постройки Тракта. Тракт — это всегда необычное место. Здесь говорят на многих языках, и все понимают друг друга. Здесь в ходу любая валюта, монеты любых стран, но в самой чести, конечно, золото и железо. Здесь торгуют амулетами, святыми книгами, памфлетами казнённых или отлучённых от приличной жизни поэтов, винами, редкостями, специями и всем тем, что только может заплутать в дорогах Тракта. Никто не спрашивает, откуда берётся на Тракте товар — все знают, что путей два. Либо кто-то принёс и выменял-продал на что-то, либо кто-то был ограблен или убит. Да и какая разница? Не станешь жалеть неизвестного. На Тракте вас накормят, подкуют лошадь. Если есть такая необходимость. Предприимчивые люди, обитающие в таких местах, всегда знают, чем вам услужить. Большая часть из них скрывается от закона, но это только большая, и абсолютно весь Тракт знает того, кто вне этого закона живёт. Здесь разбойничьи гнёзда и философы, запылённые путники и отставленные от войн солдаты, которые ничего, кроме убийства не умеют. Здесь есть всё и нет ничего. Одиночкой сюда лучше не являться. Не убьют, Тракт не любит невинной крови, но обдурят однозначно, сдерут втридорога, если не знать, как с обитателями Тракта надобно управляться и договариваться. –Ну вот и всё! — Базир хорохорился. Ему было не по себе. Оставлять Стефанию — очевидно, было плохим решением, но он понимал, что их пути разошлись, и теперь это она выбрала, выбрала сама. Да и тяготил он её. И сам тяготился. Она — маг. Пусть толком ничего не умеющий, пусть слабый и невыученный, но маг. И это пропасть, которую ему никогда не преодолеть, и, честно говоря, не хочется преодолевать. Стефания больше не слабая, нуждающаяся в его защите. Она может решать, а если может решать, то должна и нести ответственность за свои поступки. –Куда ты пойдёшь? — Базир шёл медленно, вглядываясь в хлипкие домики в людей, встречающихся на пути, а Стефания семенила рядом. Люди смотрели на них, но не заговаривали. На Тракте есть поговорка: заговори первым и будешь раскрыт. Пока не сказаны даже пустые слова приветствия, ты можешь прикидываться кем угодно, но открой рот и акцент, манеры речи, мимика выдадут тебя. И Стефания с Базиром были сейчас гостями, а, следовательно, если им было что-то нужно, они должны были заговорить или свернуть туда, куда сворачивают пешие путники: на постоялый дворик. –Не знаю, — честно сказал Базир, — куда-нибудь. К людям. Стану пахать и сеять, если придётся. Женюсь, заведу детей… Он не знал сам, всерьёз говорит или нет. Ему хотелось нормальной, устоявшейся жизни, но мог ли Базир жить в таком нормальном мире? Это ему хотелось выяснить. –Послушай, я прошу прощения…– они дошли до развилки. Налево путь уходил в глубину Тракта, туда, где чернела походная кузница и постоялый двор, направо путь шёл к широкой дороге, где обычно проходили торговые подводы. Базир остановился. Стефания тоже и осеклась невольно. Символически разделялся их путь! Теперь у Стефании оставалось совсем немного времени, чтобы попытаться в последний раз остановить Базира. Собравшись с духом, она начала опять: –Послушай, я прошу прощения! Ты всегда был рядом, ты… то есть, ты защищал меня. И я тебе благодарна. Если я тебя обидела, то есть, я знаю, что я тебя обидела, но я хочу, чтобы ты знал, что я не от зла, и что я очень ценю нашу дружбу и путь, который нам пришлось разделить. Она выдохнула, смотрела на Базира с надеждой. Ей казалось, что сейчас его тронула её сбивчивая, нервная речь, а если тронула, то он, конечно, передумает, и тогда… Грёзы — самые мимолётные — разбиваются на особенно острые осколки. И каждый осколок хочет достать до сердца. –Я прощаю, — сказал Базир, — честно, прощаю. Я тоже виноват. Но так бывает. Я больше не понимаю и не хочу тебя понимать. Ты выбираешь врага. –Я выбираю шанс! — обозлилась Стефания. — Сам подумай, ну подумай… –Абрахам против, — Базир пожал плечами. — Он знает Вильгельма лучше. У Абрахама, конечно, тоже не все дома, но в этом случае я ему верю. Вильгельм слишком сладко поёт. Но если ты права, а я нет, то ты умная, а мы с Абрахамом идиоты. Базир отвернулся от Стефании, но не пошёл по широкой своей дороге. Почему-то медлил. –Прости! — Стефания заломила руки в отчаянии. Базир не шелохнулся. И тогда отчаяние сменил гнев. Почему этот Базир, как и Абрахам так оскорбились за то, что Стефания всего лишь предложила принять сторону врага в собственных интересах? Подумаешь, какие правильные и принципиальные! А что делать-то? Цитадель их порвёт, Церковь их порвёт, так вот он — третий путь! Почему бы не использовать помощь? Да, Вильгельм мерзок и отвратителен, но что с того? У них два врага и нет ресурсов. У них два врага и приближающаяся зима. –Да и катись! — ярость колыхнулась в Стефании, прорвалась. — И ты, и Абрахам! катитесь оба! Я жить хочу. Жить, наконец-то! Я готова сражаться с Цитаделью, но умирать, даже не попробовав жизни, не попробовав отыскать спасение — это слишком! Она жила в Церкви Животворящего Креста столько, сколько себя помнила. Лишь недавно Стефания вышла в мир, увидела его краски, и пусть омрачился путь её погонями и столкновениями, и даже пленом у древнего вампира, она поняла, прочувствовала, что ничего не знает о мире и жизни, и ей захотелось узнать, чего она ещё не испытала и не увидела? И Вильгельм виделся ей шансом, но все вокруг так упёрлись, и так были решительно против, что в этот раз не удалось смириться. Базир не повернулся к ней, не отреагировал на резкость. Или привык, или ему так было даже легче? Вместо гневного ответа, он лишь тихо сказал, и тишина его голоса остудила весь бунт Стефании: –Удачи, Стефа. Пусть хранит тебя свет, а я больше не могу. И он пошёл. Пошёл, запросто оставляя её позади себя, оставляя на каком-то Тракте, растерянную и слабую, разочарованную и гневливую одновременно. Он пошёл и Стефания осталась стоять, смотреть ему вслед. Можно было броситься, можно было крикнуть, но она промолчала и не бросилась. Зачем? Снова оправдываться за то, что ей хочется жить и что она предлагает хотя бы попробовать союз с Вильгельмом? Что он, хуже Цитадели? Хуже Церкви? Хуже их вместе взятых, пущённых по их следу? Стефания в этом сомневалась. И если любое другое решение Абрахама было для неё непререкаемым, даже если касалось её собственного страдания, то здесь она просто не понимала и не могла понять Абрахама, и, что хуже, внезапно оппозиционного Базира. «Да и чёрт с ними!» — решила Стефания и пошла в оставленную ей сторону. Чёткого плана и даже представления о том, как связаться с Вильгельмом, что ему сказать, как быть с ним, у неё не было. Она общалась с Вильгельмом один на один лишь в самый первый раз и тогда, несмотря на весь оставленный ей ужас впечатлений, он был весьма мил, если подумать. Во всяком случае, он не произвёл на неё впечатления безумца, с каким никак нельзя сговориться. Да и вообще, после знакомства с вампиром… –Сговорюсь! — усмехнулась себе под нос Стефания и зашагала быстрее. По логике, нужно было зайти на постоялый двор. Требовалось подкрепиться и отдохнуть, подумать. Может быть, даже спросить направление в ближайший город. Сказано — сделано. Стефания зашла на постоялый двор, прошла сквозь настороженные взгляды до прилавка и тихо попросила себе чего-нибудь поесть. –Чего? — рыкнула трактирщица, оглядывая запылённую одежду Стефании. — Мяса? Рыбы? Каши? –Ну…– Стефания замялась. Вообще-то у неё не было монет. Когда они начинали свой путь, они были ещё церковниками, а по закону церковников обслуживают бесплатно, вернее, не бесплатно, конечно, но с них не берут денег напрямую. На их счёт записывают, затем счета присылают в Церковь и та уже платит. Когда же они откололись от церковников, то питались либо за счёт наколдованных Абрахамом средств, либо из припасённых скопленных Базиром. –Решай! — насела трактирщица, но, видя смущение и красноту лица Стефании, спросила мягче. — Денег нет? Денег не было. Церковники получали жалование, но в церкви их не потратишь, оружие и одежду с едой выдавали, а в город до ярмарок Стефания не ходила — смысла не было. теперь же, надо полагать, её жалование ушло в общую казну к Рене. Она ведь преступница! –Я могу отработать! — запальчиво сказала Стефания, и кто-то из посетителей за её спиной откровенно заржал, ибо этот гортанный противный звук не походил на смех. –Цыц! — гаркнула трактирщица, обращаясь к весельчаку. — А ты, девка, таких вещей не говори. А то отработаешь так, что вовек потом не поднимешься. Молодая, справная…охотники найдутся. Сначала Стефания не поняла, о чём говорит трактирщица, но сообразив, поперхнулась гневом. –Да вы что! Да как вы… –Вот и молчи! — велела трактирщица. — Ступай на кухню. Там, на твоё счастье, есть грязная посуда. Вымоешь — накормлю досыта, не обижу. Мыть посуду для Стефании было непривычно, но она поспешно согласилась. –Иди, — трактирщица приподняла часть прилавка, чтобы Стефания скользнула за стойку, — а если полезет кто, бей сковородой. Разрешаю! И она сама оглушительно захохотала. Стефания постаралась юркнуть на кухню как можно быстрее. Оказалось, что посуды было не так много, видимо, чистоту здесь поддерживали постоянно. Неудобством, и неудобством значительным оказалось то, что мыть предлагалось в ледяной воде, в неудобном тазу. Стефания быстро выяснила, что в ледяной воде жир не смывается и только размазывается ещё сильнее, пачкая и пальцы, и тарелку, и воду. Кроме неё на кухне была лишь молоденькая девчонка, совсем ещё подросток. Она сначала не отреагировала на Стефанию, но потом отвлеклась от чистки картошки, и не выдержала: –Да что же ты делаешь! И ловко, не успела Стефания сообразить, вырвала у неё жирнющую тарелку, протёрла её сперва сухой тряпочкой, затем слегка присыпала её золой и втёрла в посуду. –Вот так делай! Потом все прополощешь. –Спасибо! — искренне сказала Стефания. Девочка лишь фыркнула: –И где тебя, такую болезную, откопали? Стефания промолчала. Стараясь не думать о том, что «Болезной» её до сих пор называл лишь Абрахам, она тёрла грязь с неистовым рвением, словно каждая тарелка и миска нанесли ей по личному оскорблению. Девчонка понаблюдала за ней, но лезть в душу не стала, увидела, что из глаз неумёхи капают слёзы, которые она не успевает сморгнуть. И отстала. И только когда Стефания присыпала и протёрла золою всю посуду, крикнула куда-то в сторону двора: –Бертран, неси воду! Стефанию дёрнуло от знакомого имени. Она знала одного Бертрана на своём пути. Они сталкивались всего трижды, но это много значило для Стефании. Он был человеком, простым деревенским парнем, но он впервые поселил в Стефании сомнение в том, что церковники правы. Он говорил, что Бог и Церковь — вещи разные, она тогда не поняла и сейчас ещё не до конца согласилась, но его слова Стефания порою вспоминала. Потом Бертран подарил ей свой крест, который Стефания вернула ему после единственной ночи, даже нескольких часов от ночи, где не было ни войны, ни церквей, а были лишь объятия, губы и истома. Она не любила Бертрана. Но тогда Стефания впервые столкнулась с миром, который разрушался без всякого милосердия, ей захотелось глотнуть жизни, до того, как уйти по третьему пути. Глотнула, ушла, и вот, стоит, моет жирную посуду чёрт знает на каком Тракте. Героиня! А ведь они чувствовали себя героями тогда. «Не может быть он!» — подумала Стефания с испугом. Вероятность была мала. Где был Бертран, которого знала Стефания, и где была она сама? Но на мгновение, ей захотелось, чтобы это был он, и ей даже показались знакомыми его черты, когда донесли в кухню воду, но… Но грёзы разбиваются тяжело и быстро. Это был не он. Да, такой же крепкий, плечистый, но другой. Он шваркнул перед Стефанией ведро с водой, но она не нашла сил, чтобы хотя бы кивнуть. Разочарование горечью отравило её. Когда Бертран ушёл, девчонка спросила: –Что с тобой? Мыть посуду ещё не худшее дело. Стефания взяла себя в руки и слабо улыбнулась: –На мгновение я решила, что это будет другой Бертран. Тот, которого я знаю. –Муж? — девчонка справилась с картошкой и теперь помогала Стефании, не в силах наблюдать за медлительностью работы незнакомки. –Нет, я не замужем. –Жених? Стефания покачала головой: –У меня не было жениха. Это так… ничего серьёзного. Порыв. Но это было давно. Кажется, я тогда была счастлива. Девчонка справлялась ловчее. Она протирала тарелки уже насухо и спросила: –Ты откуда? –Я? — Стефания задумалась и ответила. — Знаешь, я из ниоткуда уже. У меня нет дома. Меня зовут Стефания, но имя — это всё, что осталось у меня. –Пф! — девчонка рассмеялась. — Здесь все такие! Бродяги. Брошенные, отставленные. А на имя твоё мне плевать. Захотим и его отнимем. Да не бледней ты, дура! Шуток не понимаешь? я вот вообще из погорельцев. Мой дом сожгли во славу Церкви. –Чего? — Стефания подняла голову, напрочь забыв о тарелках. –Моя мать была ворожеей, — объяснила девчонка, — и помогала людям. Церковники прознали и налетели вороньём на нас. Мать сожгли с домом, я сбежала, но никто из соседей брать меня не захотел. Меня искали, как ведьмовское отродье, но я бежала. Попала сюда. Здесь путь короткий, либо устраиваешься мозгами и руками, либо телом. Я молодая, но меня так легко не возьмёшь. Драться и отбиваться научилась, а потом здесь пристроилась. Хозяйка — ты её видела — так-то добрая. Ну треснет разок-другой, зато в обиду не даст! Девчонка трещала беззаботно. Стефания же оцепенела от ужаса. Рядом с ней сидела тень прошлой, церковной жизни! –А если…– Стефания охрипла от волнения, — если ты…если твоя мать… –Она помогала людям! Но эти явились и убили её! — категорично заявила девчонка. — Встречу если церковника — убью его голыми руками! –А если он не виноват? — Стефания попыталась улыбнуться, вышло плохо. –А моя мать тоже не была виновата! –А ты сама ну…не того? — Стефания намертво решила стоять в своём отрицании церковного прошлого, любой ценой. –Не того! — девчонка хотела ещё что-то сказать, но в кухню вошла трактирщица, окинула суровым взглядом вымытую гору посуды, девчонку, метнувшуюся картошке и Стефанию с последней тарелкой в руке. –А со своим делом ты справилась? — спросила трактирщица у девчонки. –Всё сделано! — пискнула она, сжимаясь в комочек. –Ставь на огонь, да поторапливайся! — велела трактирщица и жестом поманила Стефанию за собой. Стефания поднялась, поспешила, на пороге бросила прощальный взгляд на девчонку — та усердно разжигала печь и на Стефанию не глядела. –Ешь! — трактирщица не обманула, накормила досыта. Каша, суп и кусочек холодного пирога оказались перед Стефанией. От услышанного в кухне, да и в целом от пережитого есть не очень хотелось, но когда удастся поесть в следующий раз, Стефания не знала, потому заставила себя всё проглотить и едва ли почувствовала вкус, но поблагодарила трактирщицу. –Не путешествуй по Тракту без денег, мой тебе совет! — вздохнула трактирщица, собирая тарелки со стола Стефании, — не всякая как я. Бывают и звери. –Честно говоря, мне очень помогла та девочка…– Стефания не знала, стоит ли говорить, но почему-то ей показалось, что промолчать будет невежливо. Девочка ей правда помогла. –Знаю, — усмехнулась трактирщица. — Прибилась сиротка! Дурное ей здесь место, а всё лучше. Церковники её дом сожгли, да деревню застращали. Её искали, а сюда сунуться побоялись — и правильно сделали. Здесь много на них обиды. Да и девку не выдадим. Никого не выдаём. А ты мой совет про деньги запомни и одна не шляйся! Стефания кивнула, хотя, что она могла ещё сделать? Она осталась одна. Тут хочешь или не хочешь, а «шляться» в одиночку придётся. По крайней мере, пока. –Дочка у меня была…– тихо сказала трактирщица, на миг остановившись в действиях. — Навроде тебя. Такой же мышонок. Так что знаю…а! чего уж там! Трактирщица уже собиралась отходить от Стефании, но та спросила: –До ближайшего города сколько идти? не скажете? –У нас два города. Тебе который? –Да я…– Стефания снова растерялась. Она не знала. — Я ищу одного знакомого. Он мне очень нужен. –Которого? Скажи, может и помогу! — трактирщица смотрела на Стефанию с интересом. Кажется, впервые она вообще проявила к ней какой-либо интерес. –Э…его зовут Вильгельм. Он как бы…– Стефания развела руками, объяснить трактирщице да и себе что такое Вильгельм было затруднительно. — Ладно, извините! –Вильгельм? — задумчиво спросила трактирщица. — Наёмник? Его на всяком Тракте знают! –Да?! — Стефания обрадовалась. Новый прилив благодарности к этой женщине заполнил её. — Наверное, это он! Мне бы с ним связаться, понимаете? Очень нужно. Это можно? –А кто спрашивает? — с подозрением осведомилась трактирщица. –Так это можно? –Смотря кто спрашивает и что мне с того будет, — повторила трактирщица. — Ну?! –Я Стефания. Скажите ему, что я Стефания. –И что мне с этого? –Я думаю, — у Стефании не было уверенности в том, что это тот Вильгельм, который нужен был ей, да и в том, что он буде действительно рад прийти к ней, но если судьба?! — Думаю, он вас вознаградит! Трактирщица пожевала губами, размышляла. –Ну посмотрим. Иди наверх, там я тебе постелю. Запри комнату. Если что — постучу. Если наврала — неделю будешь здесь мыть посуду. Стефания легко согласилась. Дело само собой сдвинулось с мертвой точки. Ведь даже если это не тот Вильгельм, то нужный явно услышит о том, что его ищут, и поспешит выйти на связь. Стефания думала, что не уснёт, но сытость желудка, отсыревшие холодные простыни и запах лакированного дерева, плотно устоявшийся в комнате, унесли её очень быстро в какой-то спокойный и тихий мир. Куда-то исчезло беспокойство, куда-то растворилась тяжесть, и Стефанию понесло в мир забытого блаженства. Она давно не спала так крепко и так чисто. Давно не видела такого яркого сна… и даже то, что в этом сне ей вдруг привиделся Ронове, не выдернуло её в кошмар. Она почему-то спокойно махнула ему, и он бросился к ней радостно, что-то говорил, но она не слышала или не разбирала. Между тем смерть была близко. Трактирщица связалась с Вильгельмом и тот пообещал прибыть в самое ближайшее время. Он, в самом деле, обрадовался такому сообщению от неё, так как это был тот самый, нужный Стефании Вильгельм, и он расщедрился, отсыпал десять золотых монет трактирщице. Та вернулась успокоенная и задумчивая: жизнь приучила её не спрашивать, но природное любопытство в шкатулке не запрёшь. И перед тем как отойти ко сну, трактирщица прошла проверить комнату странной Стефании. Дверь закрыта — значит. Не совсем дура. Но смерти двери нипочём. Стефания спала, не зная, что сна ей осталось минут пятнадцать от силы, что есть уже власть, которая решила ею завладеть, завладеть окончательно и бесповоротно. Стефания не принадлежала себе никогда, не стоило и начинать этот поиск собственного пути и мнения. Она не могла знать, не могла видеть и по наивности молодости предположить, что её дверь, которая казалась трактирщице гарантией сохранения Стефании, так легко подведёт её. А как иначе? Нет, засов не сломали, дверь не выбили. Дверь просто не заметили. Мгновение — и тень, слишком длинная и лёгкая, словно просочилась сквозь тоненькую щель между коридором и дверью. Тень пролилась на пол, затем обрела человеческие черты и даже лицо, которое, впрочем, не имело сейчас значения, ведь лица всё равно некому было видеть, да и темнота была убийце на руку. Фигура оглядела Стефанию, спящую, беспечную, прикрытую тонким одеялом и спокойную. И в этом покое для убийцы была новая причина ненависти. Предательница! Трусиха и просто недостойная жизни тварь! Фигуру высветила выглянувшая из-за туч луна, и пришлось отступить в тень, но мига хватило, чтобы в лунном свете страшно отобразилось шрамированное лицо — лицо Абрахама. Он рассчитывал воспитать себе из Стефании преемницу, соратницу, союзницу. Он надеялся, что она разделит его идеалы и будет искупать свою магию войной с нею. Но она решила продаться Вильгельму, и тем самым перечеркнула смысл всех надежд Абрахама и всю собственную суть. А заодно и почти перечеркнула жизнь. Абрахам легко прошёл по её следу. Он встретил Базира, который рассказал, где оставил Стефанию. Базир был расстроен и Абрахам тоже, но больше взбешён. Базир сказал, что пойдёт дальше, и что желает Стефании счастья, а Абрахам пошёл карать нерадивую девчонку. Он был в трактире тогда, когда Стефания мыла посуду, ждал, пока она ела, наблюдал, потом услышал разговор о Вильгельме, и всякое сомнение покинуло его — она не должна жить! Высшая суть правосудия — беспристрастность. Абрахам был беспристрастен. Стефания, разрушившая свой образ одной ошибкой, уже умерла в его глазах, и теперь ему оставалось лишь уничтожить её тело. Она не заслуживала магии, не заслуживала покоя, не заслуживала креста и ничего, кроме смерти. Он бы хотел её даже разбудить, перед ударом, но решил, что не стоит — перепуганная потенциальная магичка-недоучка всё-таки магичка. «В конце концов, она может поднять шум» — успокоил себя Абрахам, хотя в его причинах было больше человеческого, чем он хотел. Он переместился к изголовью, держась тени. Занёс кинжал над её горлом — человеческая смерть для очеловечившейся девицы, недоцерковницы, недовоительницы, недоучки! Самое оно! Абрахам умел убивать и в этот раз умение не подвело его. Он занес кинжал над горлом и ловко ударил, и, пока не успела вырваться мерзкая липкая кровь, пропорол горло, разрезая ниточки жизни Стефании. Она дёрнулась, её глаза открылись, она попыталась хватануть ртом воздух, но жизнь уже уходила. Удар был точным, и Стефания умерла быстро. Убедившись в том, что Стефания не дышит, Абрахам исчез из её комнаты также, как появился. Мёртвая Стефания с перерезанным горлом лежала в залитой собственной кровью постели, и дверь была нетронута. Единственный свидетель — луна — была бесстрастной, красивой и равнодушной.