Милые детишки

      Ты помнишь мою улыбку? Мой ещё тогда детский смех и руки, что тянулись к тебе, пока ты прятала лицо за сетчатой вуалью? Нет, ты не помнишь — да и я давно забыл, как звучал твой голос. Твои пронзительно-синие глаза всегда глядели на меня с издёвкой, а мне так нравилось, что ты смотришь на меня, будто я в кой-то веки сделал что-то правильное, — а затем я получал удар по лицу. О, мама, что твоя жестокая любовь сделала со мной! То, что ты обозвала ласками, отражалось на моих мокрых от слёз щеках оплеухами под твой отточенный жёсткий тон:       «Мужчина плакать не должен».       А мне хотелось. Рыдать и царапать лицо — твоё, своё, — я бы не нашёл отличий, только бы вцеплялся ногтями в плоть и слушал бы крики — свои и твои. Боже, мама, когда-то я ещё надеялся обрести покой под твоими мягкими руками, но теперь в воспоминаниях осталось лишь то, как ты трепала меня за волосы и обрывала рукава рубашки. Я надеялся, что это пройдёт, а ты станешь кроткой, как и прежде; видимо, я слишком сильно тебя любил и хотел быть лучшим для тебя. Лучшим сыном. Лучшим мужчиной. Лучшим человеком.       Теперь я хочу быть самым худшим. Самым отвратительным. Самым мерзким. Я не буду жалеть о том, что стал чудовищем.       Посмотри на меня...       Кончики пальцев покрылись копотью, оставшейся от радости, сгоревшей в мучительном пламени. У меня не осталось больше слёз: несчастье выпило их, всосавшись в мои глаза, а испепеляющее солнце, которое когда-то я так любил, высушило сердце. Нет, я не жалуюсь — я доволен. Погрязнув в чёрной пучине на долгие года, перестаёшь думать о том, что где-то там, высоко, в такой же непроглядной темноте ярко сверкает светило.       Милая, посмотри на меня!       Я помню нежные руки прекрасного существа, которому посчастливилось жить под солнцем и не сгорать в его лучах; её желание было столь искренним, она хотела вложить в мою разорванную грудину счастье. Чёрт бы его побрал, оно было такое раскалённое! Её тонкие пальцы, точно иглы, сшивали рану, пока меня трясло в агонии, а затем она касалась моего лица, стирая с него сажу. Она позволила прильнуть к её груди, заставив меня слушать, как должно биться человеческое сердце, и так остервенело гладила меня по волосам, путаясь в них пальцами, словно хотела стряхнуть с меня черноту.       Она была совсем глупой. Она не знала, что я хочу стать чудовищем. Стук её сердца пугал меня больше, чем удары молота по наковальне: это робкое «тук-тук-тук» зудящей трелью отдавалось в моём воспалённом мозге. Мне было больно. Но я прижимался к ней, когтями впивался в её спину, напитываясь её тёплой кровью и умываясь её прозрачными слезами. Она была моей душой, кажется, я даже любил её сильнее, чем тебя...       Мама, разве у чудовища может быть душа?       Ты качаешь головой, твои глаза стали совсем тёмными, — ты злишься? Прекрати, дай мне насладиться страданиями так же, как ты смаковала мои, иначе грязь с моего тела сможет смыть даже проточная вода.       Мне тепло в этих дрожащих руках: я чувствую себя живым, когда меня обволакивает страх. Она что-то сбивчиво шепчет, сковывая мои плечи, а я совсем её не слышу, только чувствую, как приятно она пахнет:       «Посмотри на себя...»       Я ужасен. Я хуже всякой ночи. Милая душа, я стоял перед ней абсолютно нагой, и она представлялась мне такой прекрасной — с заплаканными глазами, с порезами по всему телу. Она не теряла надежду сделать из меня человека, даже когда поняла, что всё потеряно: выжженное сердце зачерствело в чёрный уголёк, свет не хотел касаться моей грубой кожи, а насильно вселённое в грудную клетку счастье сгнило — теперь от меня смердело несчастьем. Как это... чудесно.       Я хочу быть чудовищем.       И она бесследно исчезла, оставив на моих ладонях только несколько тёплых капель сладких слёз.       Вот так я лишился всего, мама. Меня покинули все, и ты всё так же стояла подле меня, проходила мимо, мелькала вдалеке, если я вдруг забывал о тебе, и наблюдала за тем, как я менялся и прокладывал себе дорожку из собственных мечтаний. Но и они закончились — я просто стал взрослым. Боже, мама, я хуже всякого дня... Мной бы могли пугать непослушных детей. А ведь когда-то и я слышал эти страшные истории, но почему-то продолжал уповать на то, что ты будешь ко мне благосклонна. Да, я повзрослел, но я всё такой же ребёнок!       А ты снова качаешь головой. На этот раз даже с лёгкой улыбкой.       Я всего лишь хочу быть чудовищем.       Я всего лишь хочу быть таким, как ты, мама.