Детективное агентство "Анна и её духи". Седьмое дело.

— Вы успокойтесь, успокойтесь! — приговаривала Анна, поглаживая икающую девушку по плечам. — Выпейте еще чаю! Флорин кивала, но успокоиться не могла. Штольман решил, что нужно занять её рассказом. Пусть говорит, не важно о чем пока, он потом подведет её к нужному вопросу. — Мадемуазель Лафрамбуаз, господин Ламонтань рассказал нам свою версию вашей помолвки, — сказал Яков. — Не могли бы вы нам рассказать о том, что же произошло. Нам это очень поможет понять личность господина Кормье. — Личность, — вдруг горько сказала девушка и поставила чашку на столик рядом с креслом. — Я не знаю, что это за личность. Не знаю, есть ли кто-то, кто понимал его мотивы до конца. Он вызывал… омерзение. Штольман поднял брови. Интересная характеристика. — Я понимаю, что сейчас говорю, будто выпускница монастырской школы, которая не видела ничего дальше монастырских ворот. Но люди ошибаются, думая, что люди, служащие Богу, наивны и мало прозорливы. Мне кажется, что отрешаясь от суеты и погони за материальным, зрение человека становится необыкновенно острым. Когда молишься за свои грехи и за мир в целом, видишь натуру людей. Кто более подготовлен к жизни и её порокам — человек светский, погруженный в кутерьму приемов, деловых сделок и развлечений, или священник, который каждый день говорит с людьми, которые рассказывают о том, куда их довела собственная греховность, и видит последствия этого пути? Вот и я думаю, что священник. А девушка очень умна! Нет, это вовсе не монастырская мышка, это понимающий и весьма разумный человек. — Я, вернувшись домой, была потрясена, увидев, что на самом деле скрывают люди, которые приходят в наш дом, под личиной благообразности и вежливости. И еще более удивлялась, почему мои родители не видят этого! Почему они продолжают пытаться сделать меня невестой кого-то из тех молодых людей, которые приходили в гости вместе с семьей. К счастью, ни одному из них я не понравилась. Я была рада, что мой внешний вид и молчаливость отталкивали их. Мама ругалась на меня, но я не стала разряжаться, будто рождественская елка ради того, чтобы быть выставленной на торг. Я полагала, что у женщины есть более высокое предназначение, чем просто выйти замуж. Мне этого было не нужно. У меня есть средства, оставшиеся от дедушки, которые он завещал лично мне. На них я организовала приют и школу при нем, хотя отец был против. Дедушка так оформил бумаги, что помешать мне пользоваться деньгами не может никто, даже родители. Помогать тем, кто не может сам о себе позаботиться, мне кажется гораздо более полезным делом, чем до конца жизни быть связанной с человеком, которого ты едва знаешь. Девушка снова потянулась за чашкой. Ей нужно было что-то держать в руках. — Отец ничего не мог сделать с моей школой, но позорить семью в глазах общества он мне бы не позволил. Что это за блажь для молодой особы — оставаться одной и заниматься глупостями? Так он мне сказал. Он был очень зол, потому что те два приема, на которые он заставил меня выехать, не принесли того, на что он рассчитывал. В тех платьях, которые мне купили, я чувствовала себя неловко, мужчины, которые приглашали меня танцевать, вызывали отторжение и сами не проявляли интереса после завершения танца. И отец решил выказать отцовскую волю. Валантен Кормье был его давним знакомым, у них были когда-то общие интересы в финансовой сфере. Отец поделился с ним своим беспокойством в отношении моего замужества, и тот сказал, что как раз пришел к выводу, что ему пришла пора обзавестись семьей. Дело не стали откладывать в долгий ящик. Меня поставили перед фактом — вскоре я стану женой господина Кормье. Аня вздохнула. Господи, какие у неё чудесные родители! Она ведь тоже явно выделялась из толпы и не соответствовала требованиям общества. Ведь её тоже могли принудить к тому, чего она не желала. Не стали бы слушать её и жалеть после исчезновения Штольмана и не в Париж отправили учиться после бесплодных поисков, а отдали бы замуж - и дело с концом. Она бы воспротивилась, понятное дело, у нее все же иное воспитание и устройство нрава, чем у Флорин Лафрамбуаз, но кто знает, чем бы все кончилось. Да, может быть, и не воспротивилась бы. Поначалу она и вовсе не осознавала до конца, где она и что с ней. Словом, она немедленно напишет маме и папе и скажет им, какие они прекрасные люди. — Я была против, потому что знала о том, какой это человек, но меня не стали слушать. Единственное, чего я смогла добиться, это отсрочки. Мне дали время на осознание и привыкание к новому положению. А дальше начался ад.