Детективное агентство "Анна и её духи". Седьмое дело.

Клотильда Мило, которую отпустили домой в связи с тем, что человек, который пострадал от её действий в отношении его фабрики, мертв, а его партнер будет осужден за мошенничество в крупном размере и уклонение от налогов, неожиданно вспомнила, что Кормье был отравлен и что именно она положила этот яд в стакан с водой, который покойный выпил в той зале, где они разговаривали. То, что яд быстродействующий, её не смутило. Это была она — и точка! Нет, никто, кроме неё, к этому отношения не имеет. Какая еще Надин? Где бедная девочка могла взять яд? Она сама утверждает, что это была она, а вовсе не вы или Бенжамен Роберж? Это она из благодарности, не иначе! Бедняжка посчитала своим долгом спасти её из благодарности. Благодарности за что? За те безделушки, которые она отдавала ей, потому что они ей не нужны. Почему именно ей? Просто так! Надин была очень внимательна к ней, когда она приходила на фабрику, вот она и решила отдать ей старье! Надин, рыдая и заламывая руки, говорила, что это её вина! Её! Никого не слушайте! Она, она убийца! Господин Робержер не виноват, это только её вина и ничья больше! А господин Робержер её по доброте душевной спас и домой к себе отправил, когда она, дура, сыпанула крысиного яду в чашку хозяину. Спас, самым натуральным образом! Да, всё это время она была у него дома, ухаживала за его матушкой. Она совсем слаба стала, заговаривается и часто по полдня встать не может! Зачем хотела убить хозяина? А за его черную душу! Он скольким девкам на фабрике жизнь попортил? Её подруга, лучшая, как сестра была просто с самого детства, на пояске удавилась, когда он её после смены в кабинет затащил. Она без семьи, без роду, без племени, кто ему что скажет? Как такому жить, кому что человек, что муравей под ногами — всё едино? Не смогла она сдержаться — как проходила мимо цеха, где Карина работала, так сердце из груди выскакивало и на душу черная тоска наползала. А хозяин ходил, улыбался и еще кого себе присматривал. Карина для него навроде грязи на сапоге — обтер и дальше пошел. Он и не понял, вовсе, чего сотворил, а ей — жизнь вон! Откуда знала мадам Мило? Так она однажды её плачущей застала, когда приходила на фабрику. Стала расспрашивать, что к чему, всё узнала. Пожалела. Да, пожалела! Вы не смотрите, что она такая строгая, у неё душа добрая! Она поняла меня, потому что знает, что такое терять близкого человека, так она сказала. И действительно понимала! Надин чувствовала это. Зачем давала украшения? Сказала, что ей не нужны больше, скоро ей вообще ничего не понадобится, а Надин будет шанс уехать отсюда, если захочет. А она захотела бы! Тошно ей на всё смотреть, сил нет. Куда ни посмотри на фабрике — одни горькие мысли! И дома мочи нет сидеть! Родители не понимают, они не видят ничего в том, что хозяин ведет себя, как хозяин, они так сами прожили всю жизнь и думать по-другому не умеют. Карину жалели, но по-житейски, как о пролитом молоке. Случилось и случилось! А ей хоть волком вой! Хоть из дома беги! Почему говорила на кухне, что украшения от ухажера? А что противная Жюдит Дикетт своим Гаспаром перед всеми крутит? А вот пусть знает, что не только у неё кавалеры имеются! Почему она сказала мадемуазель Лафрмабуаз, что теперь Кормье точно мертв? Да потому что она уже пыталась его убить. Через пару месяцев после смерти Коринн. Пыталась да струсила, вылила всё, а потом целую ночь рыдала сначала от ужаса, а потом от малодушия. А сейчас у неё всё получилось! Только пусть уж полиция отпустит господина Бенжамена! Он ни в чем, ни в чем не виноват! — А мадам Робержер сказала, что она специально отправилась на фабрику, незаметно проникла к Кормье в кабинет и подсыпала крысиный яд ему в чай, — проговорил Штольман, прижимая Аню покрепче и целуя её в плечо, на котором неожиданно появилась россыпь веснушек, радующихся весеннему солнышку. — Заподозрить пожилую даму, страдающую слабоумием, в подобных эскападах весьма сложно. Но откровенно говоря все горячие признания не понадобились. — Да? — удивилась Аня, подперев щёку ладонью. — Почему? — Потому что Бенжамен Робержер сделал признание. — Я приехал в Париж, потому что счел своим долгом увидеть человека, который дал мне жизнь и больше не удосужился ничем поучаствовать в моей судьбе и в судьбе моей матери, - сказал он. - Я всё детство слушал истории о том, какой он важный и занятой человек, как он не мог прозябать в нашем маленьком городке, как должен был уехать, чтобы стать большим человеком. В моем представлении Валантен Кормье был кем-то вроде китайских деревенских рабочих, которые годами могли не появляться в деревне, но кормили всю семью от мала до велика. Подобные истории часто читала мне тётушка. Я понимал, что что-то не так, но как я мог не верить собственной матери? Она… стала совсем плоха, и доктор Эрмьен сказал, что не может дать мне никаких определенных сроков. А матушка только и твердила, что любит отца. Я должен был попытаться. Я приехал в Париж и устроился к господину Кормье помощником. Сначала я подумал, что мама говорила правду. Он был красив, умен, любил свое дело и старался быть в нем лучшим. Я еще не знал тогда, что в основе всего этого лежат корысть, алчность, пренебрежение к людям и желание достичь желаемого любой ценой. Это было… отрезвляюще. С каждым днем Бенжамен замечал всё новые и новые детали, которые открывали настоящую сущность его отца. Замечал и приходил в ужас. Вот такая кровь течет в его жилах? На него он мечтал быть похожим в детстве? Лучше и вовсе было не знать его, лучше было верить словам матери и думать, что непреодолимые обстоятельства заставили Валантена Кормье уехать из города! Бенжамен уже хотел покинуть Париж, ей-богу, хотел. Он нашел бы, что сказать матери, тем более, что ей с каждым днем становилось хуже. А потом он узнал, что у его отца проблемы. Серьезные, могущие его раздавить. Он не смог пройти мимо, не смог уехать, зная, что мог помочь. Это было противно его натуре. За пару дней до смерти Кормье, Бенжамен задержался на работе допоздна, вошел в кабинет отца и честно рассказал о том, кто он и кто его мать. Сказал, что не держит на него зла, что его мать хотела бы его увидеть, что он может помочь с деньгами, потому что не только не растратил скромное дедушкино наследство, а преумножил его, вкладывая в ценные бумаги. Фабрику можно спасти и постепенно разобраться с долгами. Выход был. — Я смотрел в его глаза, — говорил Бенжамен. — Смотрел и видел страх. Он был жутко напуган не только моим существованием, но и моим предложением. Я был тенью прошлого, о котором он не хотел ничего знать. Он долго молчал, рассматривая меня, а потом сказал: «Я не понимаю, о чём ты говоришь!» Моя помощь была ему не нужна, моя мать была ему не нужна, я был ему не нужен. Я всё прекрасно понял, и в отличие от моей матери я не живу иллюзиями. Я собирался возвратиться домой, где моя мать спокойно доживала бы свой век в родном поместье, но случилась история с Надин, и я должен был что-то предпринять. Она так тряслась и смотрела на кофейник, когда принесла злополучный поднос, что я не мог не заподозрить дурного. Я понюхал это кофе, понюхал и всё понял. Запах крысиного яда мне прекрасно известен. Кофе я подавать, конечно, не стал, отставил на комод для грязной посуды. Я торопился догнать девушку. Надин даже не стала уходить, вцепилась в передник под дверью в коридоре. Я её потряс хорошенько, потому что она совсем не в себе была, покуда она не заговорила. Пришёл в ужас, велел ей идти умыться. Вернулся в приемную, а отец, оказывается, выходил туда и взял свой кофе с подноса. Всё было уже кончено. Я увидел, что он лежит на ковре. Мне стало плохо, я побежал в уборную, где провел минут десять. Мне понадобилось много времени, чтобы прийти в себя. Нужно было действовать. Я не мог сейчас отдать Надин на растерзание полиции, она сама совершенно не соображала, что происходит. Я отправил её к себе на квартиру, к матери, снабдив запиской. — Я сразу понял, что Надин могла попасть к тому входу, где её видела Флорин Лафрамбуаз, только через лестницу, ведущую из административного корпуса, иначе её видели бы и другие рабочие, — продолжал Штольман. — А в корпусе оставался только Роберж. Следовательно, она никак не могла избежать встречи с ним и вернуться на кухню, как он говорил, если верить временной шкале. Это сразу показалось ему подозрительным. Кроме того он просто не мог и секунды смотреть на тело, и это был не просто страх перед мертвыми, уж можешь мне поверить. Я думал о причинах. Так ведут себя люди, которые вынуждены смотреть на тело близкого человека, я много раз за время службы наблюдал такую картину. Но каким именно образом порочный владелец спичечной фабрики мог быть близким человеком молодому мужчине, который работает на того чуть больше полугода? Это был очень важный вопрос, ответ на который привел бы нас к разгадке. — А деньги? — спросила Аня. — О, это совершенно потрясающая история, — улыбнулся Яков. — Тебе понравится. Дело в том, что Бенжамен не знал, что это деньги Флорин. Он полагал, что это деньги Кормье. Он взял их, чтобы вернуть их отцу покойного. — Что? — подскочила Анна. — Отец Валантена Кормье еще жив? — Да, ему под восемьдесят, и он живет в том самом городе, откуда когда-то сбежал его сын. Они крепко рассорились перед расставанием, и Валантен вытащил у отца из сейфа крупную сумму денег, чтобы иметь возможность устроиться в столице. Бенжамен, который заботится сейчас о Кормье-старшем (да-да, совершенно удивительный молодой человек), посчитал своим долгом вернуть эти деньги, потому что даже двадцать пять лет спустя старик нет-нет да и вспоминает о подлости сына. Бенжамен хотел сделать вид, что Валантен передал деньги добровольно, и порадовать деда. Вся сумма уже у мадемуазель Лафрамбуаз. У кого деньги, мне тоже было понятно, потому что единственным человеком из имеющегося у нас списка подозреваемых, кроме партнера Кормье, который мог попасть в кабинет покойного без взлома, а он взломан не был, был именно Бенжамен. Это его я видел ночью в административном корпусе. Он деньги взял сразу после смерти отца, а забрать их на глазах полиции не имел возможности, вот и вернулся ночью, когда на фабрике никого быть не должно. — Потрясающе! — протянула Анна, качая головой. — И что же теперь? — Надин и Бенжамен, который пошел на попятную и стал говорить, что девушка не должна платить за его оплошность (вылей он кофе сразу, ничего подобного не произошло бы), заявляя, что это он убил отца, сейчас арестованы. Поль рвет и мечет, потому что это не история, а сентиментальный роман какой-то. Префект следит за ходом дела, радуясь, что господ, нечистых на руку, трясут сейчас во всем чиновьичем аппарате, а его министр особо отметил за отличную работу. Ему все равно, потому как обвиняемых хоть отбавляй, кто-то да подойдет. А госпожа Мило приобрела, кажется, новую жизненную цель. Она вернула мать Бенжамена домой, приставила к ней сиделку и наняла свору зубастых адвокатов, которые уже прогрызли пару дырок в полицейском управлении. Думаю, они если не вытащат своих клиентов почти чистыми, то значительно облегчат им дальнейшую жизнь! Тем более, что грешков на покойном Кормье хоть отбавляй! — Удивительно! — всё еще не могла прийти в себя Аня. Штольман воспользовался случаем и поцеловал тонкое запястье, которое попало в поле его зрения. У Анны было много платьев, которые ему нравились, но больше всего он любил, когда она сидела вот так — голышом, прикрытая только тяжёлыми волнами волос — и он мог рассмотреть её целиком. Он снова поцеловал её, на сей раз выше, туда, где под полупрозрачной кожей едва заметно билась жилка. Аня стряхнула с себя задумчивость и улыбнулась, покачав головой. — Ну что же, Яков Платонович, — сказала она, наклонив голову и рассматривая не менее голого Штольмана, растянувшегося рядом с ней. Она была рада, что он снова здоров и полон сил. — Теперь я разгадала секрет, как заставить вас провести в постели весь день. — И что же это за разгадка? — с интересом спросил Яков, помогая ей устроиться на нем сверху поудобнее. — Остаться в постели вместе в вами! — сказала Аня и, наклонившись вперед, поцеловала его. Разгадка была весьма банальной, но Штольман не имел ничего против. Тем более, что Аня была совершенно права.