Красное солнце

            Я ждал это время, и вот это время пришло:

      Те, кто молчал, перестали молчать.

      Те, кому нечего ждать, садятся в седло,

      Их не догнать, уже не догнать.

      

      Кино — «Спокойная ночь»

                    Работы у Москвы непочатый край.              На новые упавшие на его стол бумаги Михаил лишь недовольно вздыхает: жаркое июльское солнце за крышами домов уже почти скрылось, а он за целый день из-за стола так ни разу и не вышел — дела, да. Их много всегда, но сейчас как-то особенно.              Или может ему так только кажется? После двухсотлетнего бесстоличья-то оно и неудивительно.              Свалившиеся на Мишу в начале марта обязанности столицы нового, еще даже не укрепившегося толком государства, отнимают крайне много времени и сил, ощущаются немалым грузом на плечах.              Совершенный в октябре, а если по новому летоисчислению, то в ноябре, переворот ситуацию не улучшает ничуть: новой власти нужно срочно устанавливать свои порядки. А это означает только, что количество дел, которых нужно было выполнить не просто быстро, а вот прям сейчас, росло с каждым днём.              И не то чтобы Миша против — быть столицей ему знакомо. Непривычно только теперь.              Впрочем, непривычно теперь все.              Он ведь нет-нет, да мечтал о возвращении былого звания чуть ли не весь век после его перехода к Санкт-Петербургу. Шипел дикой кошкой на мелкого тогда Сашу, огрызался на царя-императора и совершенно по-ребячески мнил себя оскорбленным.              Звание вернули, а легче почему-то не стало.              Какое уж тут легче, когда страной управлять приходится в сплошном хаосе, после трех революций, с начавшейся гражданской войной… И с некоторыми другими, более личными проблемами.              Саша — Александр Петрович Романов, Петроград и бывшая теперь столица — от происходящего в стране был в шоке решительно бескультурном. На Мишу смотрел и вовсе как на врага народа.       Поругались они тогда знатно.              Как раз перед официальным возвращением столицы в Москву. Саша увидел присланные новым правительством бумаги об этом — и, взбесившись, уехал на вокзал.              Миша его тогда еле поймал перед самым отправлением, объясниться хотел, что сам он не в курсе был — и от правды это ничем не отличалось, — надеялся, что его хоть последними словами не обругают.              Не угадал.              Саша шипел не хуже попавшего в воду Невы и разве что ядом не плевался. Называл предателем.              — Да я даже не знал об этом! Для меня это Зиновьевское письмо — такая же новость!..              — Конечно! Сначала отречение Николая от престола, теперь оно — и все не ты!              — Не я!..              — Но ты им даже слова поперек не сказал…              — Да сколько тебе повторять!..              Миша сначала честно отбивался, как мог, сдерживаясь, чтобы не нагрубить и ситуацию не усугубить, но надолго его не хватило. Он вообще плохо понимал, где так сильно перед ним провинился.       В том, что революцию допустил? Что Петросовет его в виде руководства устраивал и того меньше, чем, собственно, большевики? Что столицу, его даже не уведомив об этом толком — а то все Нижний Новгород, Нижний Новгород… — эти самые большевики перенесли от линии фронта подальше? Или вообще в том, что не отговорил Николая от отречения?              В чем?!              Саша, между прочим, тоже подарком последнее время не был, а психовал по поводу и без, подозревая всех и каждого то в заговоре, то сразу в революционной деятельности. Причин так думать, конечно, предостаточно, но почему виноват-то сразу именно он?              Как будто не он, Москва, с ним вместе последние лет тридцать — с убийства императора — работу сыска регулировал, потому что такое на самотек не пустить. Как будто не он, управившись с собственной бессмысленной обидой — на кого злиться и стоило, так тот давно умер — сколько было времени с ним и проводил, не только по работе, да. Как будто не он последний век, единственно кому верен, так Империи и, собственно, Саше.              А тут, вот, пожалуйста.              — Отпусти!..              — Куда тебя, идиота, понесло?! К Романовым в ссылку?!              — Уж лучше к ним! Все равно я больше не столица, а ты, я смотрю, и без меня неплохо справляешься!..              Так они и разошлись в разные стороны, каждый уверенный в своей правоте и с кучей наговоренных сгоряча оскорблений: Миша отправился к себе, разгребать свалившиеся на него в одночасье дела, а Саша — в Екатеринбург с аргументом, что раз так, то теперь он может себе позволить остаться вместе с Романовыми. Вместе со своей семьей.              Не виделись они, если посчитать, уже больше полугода. Для живущих далеко не один век городов, это, может, и не такой большой срок. И все же…              И все же Миша за ним скучает. Он как-то слишком сильно привык к тому, что рядом кто-то есть: мягкий, разомлевший, и только для него по-домашнему уютный — в остальное время Александр из образа статной столицы великой державы не выходил.              Им ведь правда было хорошо друг с другом. Да, Миша какое-то продолжительное время и слышать о Романовых ничего не хотел — и о Сашином царственном батеньке первом. Но то ли злиться на Сашу долго не получалось, то ли сгореть дотла — отличное средство, чтоб пересмотреть некоторые старые убеждения…              Хотя и не сказать, что он ожидал того, что полюбят, во-первых, его — вот нашел себе первую любовь, лучше не придумаешь! — а во-вторых, что это еще и взаимно окажется.              Что следующие полвека будут казаться чудом, не меньше, от того, насколько же счастлив окажется.              Что самым большим спором будет, стоит ли разгонять состав царского поезда до предельных значений, а не о самоволке к семье в Екатеринбург под бдительный присмотр Уралова.              Миша так к этому привык и прикипел душой, что сейчас, сидя в душном кабинете, куда себя деть, не знает, кроме как продолжить разгребать бумажные горы на своем столе. Новые бумаги сами себя не прочитают, благо, что это последние на сегодня.              От усталости курить хочется: прицепилось все-таки. Его ведь никогда эта человеческая привычка не привлекала, но, когда за несколько минут до в его присутствии — так уж получилось: не проветить, что твориться в бушующем революцией Петрограде, Миша не мог, — Николай отрекался от престола за себя и за сына, отказаться от предложения с того момента просто полковника Романова вместе покурить не вышло. С того и привязалось. И даже огонек спички не вызывает давнего мерзкого чувства — привык.              Миша из-за стола встает, сигарету поджигая, подхватывает с верхушки стопки недавно принесенную папку. Закуривая, открывает и бегло осматривает страницы — отчет оказывается из Екатеринбурга.              Константин Уралов, как порядочный и ответственный подчиненный, всегда присылает все свои бумаги точно в срок, а уж тем более, после того, как к нему отправлена вся императорская семья, а после — гордо, оскорбленно и совершенно самостоятельно — еще и Саша.              Сейчас же его обычный отчет приходит чуть ли не на неделю раньше — и тем уже напрягает. Что случиться-то там могло такого?..              На первой же странице Миша читает, что в ночь с шестнадцатого на семнадцатое июля в подвале поместья Ипатьевское была расстреляна императорская семья.              Он так и застывает на месте с недонесенной до рта сигаретой, несколько раз подряд перечитывая одну и ту же строчку. Встряхивает головой и читает все заново.              Из кратких, исключительно по делу, фраз выясняется, что Уральский областной совет, возомнив себя непонятно кем, учинил самый настоящий самосуд. Конечно, представители предыдущей власти в некотором будущем могли бы устроить ряд проблем власти нынешней, и в каком-то смысле им, властям нынешним, сильно облегчили жизнь, решив вопрос, что делать с бывшим императором. Но… Но!              Есть одно очень большое «Но».              Саша же там, с ними. В отчете про него тоже сказано, коротко и не слишком-то информативно: «В пятом часу утра семнадцатого числа этого месяца отправлен в Петроград».              И где он сейчас, спрашивается? Что с ним? Видел ли, знает?              Миша одним движением тушит недокуренную сигарету об стоящую на подоконнике пепельницу и чуть ли бегом вылетает из кабинета, внутренне закипая.              Ему вообще-то совсем не до этих недобитых екатеринбургских излишне самостоятельных идиотов, действующих без ведома начальства и какого-либо приказа, с которыми он разберется потом, и не до Романовых — кроме одного конкретного.              И вот сейчас за него не беспокоиться просто не выходит.              Миша, может, и отвык от столичной жизни, но к привилегиям и власти быстро привыкаешь, и он не преминет ими воспользоваться, чтобы убедить начальство, что вот прямо сейчас ему нужно проверить, как идут в дела в Петрограде.              Впрочем, это самое начальство в лице засевшего в соседнем кабинете Зиновьева, которому тоже успели донести новость, не слишком долго упрямилось — сами ведь результата таких-то решений опасаются. А еще их, воплощений городов, — тоже.              Глянув на часы и придя к выводу, что успевает на последний вечерний поезд, Миша из здания Кремля почти вылетает. Снес бы кого, но, благо, в поздний час никто на пути не мешается.                            Петроград встречает промозглой утренней сыростью, неплохо бодрящей после короткого сна в поезде, и холодным ветром, задувающим с Финского залива.              Ему, почти без вещей, как был, на вокзал сорвавшегося, не слишком-то тепло бегать по улицам, но до стребованного у городского управления адреса, куда эти умники Сашу дели, дойти проще, чем транспорт ранним утром ловить.              Только на пороге Миша к своему удивлению, натыкается на спешно выходящего и заталкивающего себе в сумку кипу каких-то бумаг офицера.              Тот, явно не ожидая встретить здесь кого-то, кроме себя, таращится на Московского и судорожно отдает честь вышестоящему по званию, после чего еще более спешно уходит.              Миша переводит недоуменный взгляд с него на внутреннюю часть дома и думает, что чего-то ему явно недоговорили. По крайней мере, про солдат точно. Вопросов у него с каждой минутой появляется все больше.              Тишина в доме стоит мрачная и какая-то зловещая.              Она разваливается, стоит двери в квартиру открыться с тихим скрипом несмазанных петель, и Миша прямо с порога чует неладное. Потолки здесь высокие и акустика хорошая: его шаги гулким эхом разносятся на все помещение, а реакции никакой?..              — Что вам опять нужно? — раздается бесцветно в соседней комнате.              Саша обнаруживается здесь же, у окна. Стоит, чуть сгорбившись, сжимая бледными пальцами подоконник, даже в его, Московского, сторону не обернувшись. Под спутавшимися волосами словно есть что-то еще.              — Что вы еще от меня хотите? — и от его безнадежного тона у Миши волосы на затылке дыбом встают.              Пока он сюда ехал, успел перебрать в голове десятки — сотни — вариантов того, что по приезде увидеть может.              Расстрел Романовых для Саши совершенно точно — кошмар настоящий, он любит их всем сердцем, как свою семью, а потому и ожидать можно практически чего угодно: гнева, слез, истерики, угроз и обвинений в его, Московского, сторону.              Вот это ледяное отчаяние туда не вписывается.              — Саш, это я, — говорит он, подходя ближе, — посмотри на меня, пожалуйста.              Саша от звука его голоса отшатывается, как от огня, разворачивается панически быстро, руки перед собой выставив.              — Не подходи! — хрипит на выдохе. Уставился бы своими серебряными глазами на Мишу, если бы не скрывающая их полоска ткани с грязно-желтыми разводами.              Какого?..              — Саша, что слу… — выспросить пытается и, ближе подходя, за запястья ловит, чтоб не покалечился ненароком.       — Что случилось?! Что случилось, да, Миш?! — вскрикивает и вырваться пытается, но Миша держит крепко. — Это!.. Это все, это ты устроил, это по твоему приказу!..              У Саши истерика натуральная, и не дрожью его бьет, а судорогами.              Когда он, наконец, вырываться устает, Миша аккуратно притягивает его к себе и укладывает головой на плечо. Рваные вдохи превращаются в отчаянные всхлипы, а рубашка мгновенно пропитывается влагой. Только и остается держать его, рыдающего от горя и боли, в своих руках и успокаивающе водить ладонями по подрагивающей спине.                            Когда Сашу немного отпускает, он срывающимся голосом рассказывает, как проснулся среди ночи, как в подвал спустился, как в тот же момент раздались выстрелы.              Как растекалась лужа крови под мертвыми телами и что это было последним, что он вообще увидел до ослепительно сильной боли в затылке от удара прикладом.              Миша его не перебивает, молчит, только к дивану подводит осторожно, чтоб с мысли не сбить, усаживается с Сашей вместе. Знает, что если его сейчас прервать, то потом добиться хоть слова уже не получится. Романов же упёртый как баран, а потому получить от него такие откровения — задача не из легких.              — Знаешь, ты мог бы и сказать, — говорит Саша, под конец с трудом сглатывая липкий комок в горле. — Или хотя бы намекнуть, что вы готовите… это.              С ответом находится не сразу.              — Я не знал, Саш, правда, не знал, — отвечает честно и очень надеется, что ему поверят — разругаться сейчас было бы совсем некстати. — Приказа им никто не давал. Это решение принимали не мы.              Романов никак на его слова не реагирует — только придвигается ближе, прижимаясь теснее к теплому боку. Миша принимает это за своеобразное перемирие.                            Первым делом он меняет Саше повязку на глазах. Ходить без нее ему не стоит — окружающим о случившимся очередное напоминание, чтоб не навредил ненароком, да и как будто все из-за плотной ткани на лице, на которую Миша сменил ту непонятную тряпку, на которую хватило этих уральских недоумков.              Потом идет договариваться с новыми Сашиными соседями и просить у них временно, пока не появится доверенное лицо, присмотреть и, если что случится, сразу написать ему. А то мало ли.              Да и не перевелась пока имперская гордость, думает Миша, наблюдая за его попытками справиться самостоятельно. Но стоит Саше пару раз приложиться руками об горячий чайник, хотя бы позволяет себе помочь.              Миша ему честно предлагает поехать вместе в Москву — Саша отказывается наотрез. Вот вроде и уверяет, что не на него злится, а вроде и понимай, как знаешь.              — Никого видеть… — запинается. — Слышать никого не хочу. Тебя тоже. Прости.              Ну, или срываться на нем снова не хочет, судя по виду виноватому. Сам, видимо, понимает, что неправ был. Да и… Дурацкую привычку все переживать в себе Саша явно у него перенял.       Учился бы хорошему, если б нашел, чему…              А потому, к этим самым доверенным лицам — Соне Гатчине и Пете Петергофу, Сашиным сестре младшей и брату — Миша заедет на обратном пути сам. Уж от их помощи Саша точно не откажется, и они о нем заботятся действительно искренне.                            Уезжает Миша так же спешно, как и приехал — срочной телеграммой вызывают в Кремль.              — Я вернусь, так быстро, как только смогу, — уверяет он, стоя в прихожей ранним утром. — И найду тебе лучшего врача во всей стране, обещаю.              Саша верит, дает притянуть себя в объятия и доверчиво утыкается холодным носом в сгиб плеча.              Думать о том, что живых, по-настоящему родных людей у него теперь раз, два и обчелся, не хочется — и так душа за него болит, — но невольно приходится. И мысль эту теперь не выкинуть никуда.              Ответственность к ней предлагающуюся — тоже.              — Не скучай, зорюшка, — целует высокий лоб, пытаясь подавить желание прижать Сашу к себе и больше никогда не отпускать.              Поезд их ждать не собирается.                            Потом, уже в Москве, Миша обнаруживает в своем кабинете принесенные секретарем отчеты его подчиненных-городов. Все как один с восемнадцатым числом в графе даты. И Сашин среди них.              А он ничего не подписывал и тем более не писал — куда там, при полной-то слепоте…              Миша вспоминает того офицера, с которым они столкнулись, и складывает два и два.              И без этого у него были вопросы к теперешней канцелярии, но сейчас хочется просто поотрывать им всем головы.              Вот так, в темную, пытаться скрыть от столицы — от столицы, мать вашу! — состояние воплощения одного из важнейших городов…              Что за наглость!              Они не только дали Московскому крайне условную часть власти — оно и понятно, понять хотят, в верности удостовериться, но от понимания ситуация злит не меньше — так теперь еще и утаивают от него информацию…              И к такому положению дел явно придется привыкнуть, если он все еще хочет этой самой столицей остаться. С тем, как легко большевики меняют все, что, по их мнению, плохо лежит, с них станется и столицу еще раз перенести.              И от этого Миша только сильнее злится.