Красное солнце

      Красная-красная кровь,

      Через час уже просто земля.

      Через два на ней цветы и трава,

      Через три она снова жива.

      И согрета лучами звезды

      По имени Солнце.

      

      Кино — «Звезда по имени Солнце»

                    Весна в Италии жаркая, что июль где-нибудь на юге России.              За три часа французско-английские дипломаты успевают страшно утомить, а Михаил — несколько раз проклясть душный кабинет и свой костюм, кажущийся по такой жаре орудием пыток, а не элементом гардероба.              Мысль бросить свою делегацию, в составе которой он и приехал на конференцию, на растерзание англичанам, а самому выйти подышать свежим воздухом, появляется уже который раз, и Миша не видит смысла ей противиться, дожидаясь ближайшего перерыва.              Он проскальзывает под носом у рванувшего в его сторону Пьера и выходит на улицу, скрываясь от палящего солнца под навесом ближайшего кафе.              Спиной ощущает присутствие. И даже не сомневается, кто это за ним пошёл.              — Tired of it, — вздыхает, поджигая сигарету. На английском, потому что знает точно: собеседник русского не поймёт.              — Ich stimme Ihnen völlig zu, — отзываются сзади на немецком. — Es ist heiß heute, nicht wahr?              Берлин с ним рядом встает и смотрит с интересом. Что спрашивает из чистой вежливости, за километр видно, точно чего-то хочет предложить.              Сейчас они оба в одном положении — негласные проигравшие Мировой войны. Большевики-то честно из нее вышли, поотдавав едва ли не треть территорий в Брест-Литовске. Миша в тех переговорах не участвовал, они до его назначения проходили, а неприятно все равно — столько земель отдали, плодородных, нужных!.. Так сколько еще потеряли из тех, кто по объявленным к месту суверенитетам разьежался, взять ту же Финляндию. Глаза бы Миши на Хельсинки не смотрели, у них давно друг с другом взаимное непонимание — а вот нечего было к Романову клеиться, крыса финская! — но и возможности оспорить не предвидится.              Немцам оно, правда, не слишком помогло — их самих оперативно Версальским миром прижали. Таким, что не развернешься, армию и ту запретили иметь, а за хоть сколько-то значимую силу не считают и подавно. Про объем выплат и говорить нечего — к следующему веку расплатятся, не иначе.              И делать с этим что-то надо: уважаемые победители — развалившаяся Антанта — зубы скалят в улыбках на переговорах и одни за другими договоры о репарациях подписывают.              И, самое неприятное, новое правительство Советской России признавать не собираются.              Михаил испытующе к собеседнику приглядывается, продолжения ждет.              — Die Atmosphäre in Rapallo ist jetzt viel angenehmer, — говорит тот и скашивает взгляд в сторону, где сидят дипломаты. — Ein Teil unserer Delegation ist gerade dabei, dorthin zu reisen. Möchten Sie mitmachen? Ich glaube, wir werden etwas finden, worüber wir reden können.              А этот, походу, собрался признать.              — Думаю, да, — Московский тонкий намек понимает верно. Уж на что, на что, а на то, чтобы повставлять палки в колеса зазнавшимся Англии и Франции, он точно согласен. — Wir werden es finden.              Рапалльский договор они подписывают вместе со своими делегациями. Лондон и Париж, разумеется, бесятся. Понятное дело — вместо того, чтобы принять их решение как единственно верное, им устроили настоящий бунт с далеко идущими последствиями. Так еще и согласились с властью большевиков в России, как можно.              Московскому последний пункт особенно нравится.              Вдоволь наслушавшись всего, что о нем думают бывшие союзники, Миша возвращается к себе домой. Не в Москву, нет. В Петроград, к Саше.              Романов — его счастье, его любовь, его жизнь.              Его самая большая головная боль.              Врача ему тогда Михаил нашел. Тот порадовал обещанием, что зрение восстановится. Огорчил, что не сказал, когда.              А восстанавливается оно издевательски медленно. Только спустя четыре года после революции Романов без очков видит не дальше собственного носа — но и только, все остальное сливалось в размытые цветные пятна.              Сашу — и Соню с Петей, пока те с ним еще жили после июля восемнадцатого — этот факт совсем, совсем не радует.              Еще больше его не порадовала идея нового правительство об «уплотнении» — и превращение квартир в коммуналки. И если Миша, пользуясь тем, что его рабочая квартира недалеко от центра и маленькая совсем — он туда только спать приходит! — и тем, что начальство перед ним проштрафилось подделкой документов и все еще не понимает, как к нему относиться, а потому долго не спорило, отбил ее целиком под себя, то повторить фокус с бывшей дворянской в самом центре 25-го Октября уже не вышло.              Романов сначала, разумеется, отпирался: как же ему, вековому городу, да с простыми смертными водиться!.. Миша же наоборот, инициативу поддержал и про себя же порадовался, что сестра и брат с ним все время быть не смогут, а так хоть не останется один.              Что будет кому помочь, когда тот шипеть перестанет на всех. На Мишу, правда, все равно первого. А ведь раньше, помнится, в каких только комплиментах не рассыпался…              Он вообще сильно изменился с восемнадцатого года. Если в начале века от Саши веяло легким сумасшествием, то сейчас из него словно всю энергию вытащили и страшную пустоту оставили. Она на Мишу со дна Романовских глаз глядит каждый раз, когда он к нему приезжает, вырвавшись от начальства и уймы работы.              Саша, соскучившись за долгое Мишино отсутствие, к рукам все равно ластится, что кошка-Москва, когда хозяина целыми неделями не видит. И вот вроде улыбается, а чувствуется — что-то не то и не так. А что и где — непонятно.              И разбираться ему. Как всегда, в общем.              Мише ничего в общем-то и не остается, кроме как поцеловать в макушку и утащить гулять — Саша ведь прогулки любит, так бы и ходил целыми днями, если б была возможность. Но сейчас он на улицу носа без особой надобности не кажет: непривычное все, новое, говорит, не хочу — не могу — один ходить здесь.              Пока они гуляют, Миша ему дела последние пересказывает. И про Берлин, и про Рапалльский договор. Сам же знает — по себе помнит — как выматывает эта невозможность получить свое по праву обратно, что за любые возможности-рассказы хвататься приходится.              А потом на один из недавно выпущенных по указу партии трактатов переключается. И не потому что так надо по указу все той же партии во имя коммунистической пропаганды. Потому что ему самому интересно их читать, и идеи там действительно интересные пишут иной раз.              И еще потому что хочется, чтобы Саша плеваться от этой новой идеологии перестал.              Тот, правда, плеваться продолжает. И всем своим видом это показывает.              На улице сыро и холодно — Саша в шарф поглубже заматывается и руки об Мишины ладони греет. По сторонам с кислым видом глядит. Миша честно старается слишком сильно не закатывать глаза. Просто потому что не в первый раз уже, проходили.              — Саш, ты чего? — спрашивает осторожно.              — Ничего.              И молчит. Долго. Думает о чем-то.              — Стоило оно того, а, Миш?              Миша про себя чуть с досады не сплевывает — не хочет он этого разговора, страсть как не хочет. А Саша эту шарманку заводит с завидной регулярностью, будто другого ответа от него ждет.              — А ты сомневаешься? — Опасно такое спрашивать, но пусть уж лучше сразу взбесится, чем молчит — мало ли, что ему там в голову взбрело.              — Нет, — вроде и говорит спокойно, но в сторону от него отворачивается. — Не сомневаюсь.              Хоть не спорит, Миша даже успевает порадоваться этому факту, приобнимает его одной рукой за талию. Тот обычно на такие проявления любви где-то, кроме дома, ворчит, но сейчас или улица слишком безлюдная, или Саша слишком в свои мысли закопался, что внимания на него не обращает…              Он останавливается резко, словно на стену налетает с разбегу, из рук ужом выскальзывает и со странно горящими глазами к Мише поворачивается.              — Ты мне только ответь, — продолжает тоном нехорошим. — Детей тоже стоило убивать, да?              Миша вздыхает глубоко, мысленно до десяти считает. Он и понятия не имеет, что там Саша себе надумал и почему именно сейчас, ведь нормально же все вроде было, так нет же. Своя правда важнее.              — Мы же уже говорили с тобой, что так нужно было… — договорить, ему, разумеется, не дают.              — Кому?! — вскрикивает Романов. — Тебе, что ли?!              Мише очень материться хочется. Да он сам, когда в восемнадцатом году от Саши вернулся, сильно удивился решению партии признать действия уральских хоть и несогласованными, но верными.              Но и поспорить он с этим самым решением не мог — вариантов так-то не много, особо не развернуться, к городу белые подступали тогда, а вскоре после и взяли. Не сделали бы ничего — так катастрофа же. Да и не воротишь сделанного, мертвых не воскресишь, к чему сейчас снова тему поднимать?              — Саша, — как можно спокойнее. — Прекрати.              Тот на него смотрит пару секунд, стеклами очков поблескивает и, на каблуках развернувшись, уходит в сторону своей квартиры. Миша его остановить даже не пытается — все равно бесполезно, да и не денется он никуда, зато хоть мозги проветрит.              — Да уж, — выдыхает. — Отлично день заканчивается…              Сашу он потом уже в его квартире встречает и чайник ставит — эдакая оливковая ветвь. Сидят оба, бутерброды чаем запивают. Саша рядом на диване устраивается и на продолжение Мишиного рассказа ничего против не имеет — инцидент, считай, исчерпан. На время, по крайней мере.              А это им еще на партсобрание вместе ехать.                            Саша эти партсобрания терпеть, разумеется, не может. Как в общем-то и вообще все, что с новой властью связано. Хорошо, что он это не показывает прямо перед носом нового генсека. Потому что о последствиях такого высказывания остается только догадываться.              Не то чтобы Миша его часто на них зовет, но иногда все-таки надо. Статус поддерживать уважаемого в своей стране человека тоже нужно. Чтоб вопросов к нему лишних не возникало, если что.              Тем более, что в этом Иосиф Виссарионович, генсек новый, участвовал сам, лично. И половину собрания он с Романова глаз не спускал, а Московский — с них обоих. Неизвестно кто что выкинет. Лучше всегда быть начеку.              — Он мне не нравится, — выдает Саша, стоит двери Мишиного кабинета захлопнуться за ними.              Кто он спрашивать не надо, и так понятно. Со Сталиным они только на собрании, считай, познакомились, а уже успели друг другу не понравиться. Талант, не иначе.              — Саша, — чуть не рычит в ответ.              Нашел время и место, конечно, лучше не придумаешь. У Миши самого с начальством сложности, вот надо оно ему, без того неустойчивое положение ухудшать. А то он представляет себе этот разговор, мол, как это вы, товарищ, с такими недоброжелательно к советской власти настроенными личностями общаетесь?..              Хотя, думается Мише, пока они с Сашей идут к его дому, его самого новый генеральный секретарь чем-то настораживает. Есть что-то такое в цепком, внимательном взгляде, что им еще аукнется. Так, что мало не покажется. А у него чутье и глаз на такие вещи наметан, сам ведь знает, что не ошибается, а вот где же, где?..              И вот это-то как раз и заставляет за ним следить внимательней. С Сашей проще все-таки — он свое мнение хоть за закрытой дверью кабинета высказывает, где их не подслушает никто, Миша проверял. Потому что, как Михаил его будет от следствия отмазывать, он лично представляет пока слабо.              Начальству ведь не объяснишь, что любишь его больше жизни, даже если он на дух не переносит все, чем вы с этим самым начальством занимались последние несколько лет. Не поймут. Или поймут, но не так, а это никому не надо.                            Миша вспоминает о своих размышлениях, когда к нему на стол ложится проект создания единого социалистического государства. Сталинский.              Он его читает и даже несколько раз с недоверием перечитывает, выискивая подвох. За него же на собрании и голосует. Потому что, что бы он про Сталина не думал, а идеи тот предлагает дельные. Потому что страну после гражданской воедино собирать надо, а не разделять опять.              На собраниях только и разговоров, о том, как взрастить социалистическую державу, совершенно новую страну построить на том, что от Российской Империи осталось. Уже ее привести к новым свершениям.              Миша верит, действительно верить старается в то, что так оно и будет.              И никто не посмеет ему в том помешать и оспорить.              Спорить все же спорят, и не раз. Михаил на собраниях с Иосифом переглядывается, но и их совместного авторитета против Ленина не хватает.              В результате проект принимают другой, Ильичом подписанный. Автономия союзных республик и равные права — оно идеологически ведь куда более правильно, чем единая страна. Он честно старается не плеваться с этого.              Идеологически, ага, как же. Право свободного выхода из Союза — это тоже идеологически?..              Но на первом Съезде Советов недовольство свое не показывает. Делегации принимает радушно, а Большой театр так и сверкает зажженными люстрами. Саша со своего места в зале на них так и засматривается, только на Мишу блестит иногда серыми глазами и чуть улыбается самым краешком губ.              — Какие люди! — звонко раздается сбоку. — Как жизнь, Миш?              Ему даже поворачиваться не надо, чтобы узнать, кому хватает наглости так с ним здороваться. Объявившиеся в составах своих делегаций Дмитрий и Николай более чем довольны произведенным эффектом — конечно, фамильярничать со столицей мало кто может.              — Замечательно, — и даже почти не врет в ответ, пожимая им руки. — Этот-то Договор будете подписывать?              — Спрашиваешь еще, — смеется Коля. — Конечно!              — Разумеется, — поддерживает того Дима, сверкающий зал рассматривая. — А ты подготовился, я гляжу.              Миша только смеется — можно подумать, он мог иначе. Событие знаковое, историческое, про него еще не одно десятилетие вспоминать будут — как тут не подготовиться? Не сделать все по высшему разряду?              А они стоят довольные оба, видно, все же прониклись некоторой торжественностью момента. И ведь не подумаешь с каким пылом они же отстаивали на совещаниях независимость своих республик от Москвы. И отстояли все-таки, добились своего.              Они втроем ставят свои подписи на Договоре и Декларации среди нескольких десятков других — здесь члены всех делегаций отметились — и завершают церемонию. По залу аплодисменты разносятся, поздравления с таким-то событием.              Новый союзный договор — новой страны создание.              Союз Советских Социалистических республик, СССР — их уже не такое новое правительство любит аббревиатуры.              После трех революций, после гражданской войны, Россия стоять остается. Даже если теперь она РСФСР. И пусть хоть кто слово против скажет, Миша церемониться не станет. И, ну, не только он. Хотя его собственный, черным по белому, официально прописанный статус столицы СССР — лишнее тому подтверждение.              Первая ступень пройдена — и начало пути наконец положено. А обещанное великое будущее кажется на шаг ближе.              Миша обводит взглядом зал, празднующих людей, Киев и Минск по обе стороны от себя и выцепляет среди всех родную темную макушку.              Сашу все еще люстры больше интересуют, но на Московского он все же смотрит с легко читающимся «Доволен теперь?». Миша в ответ только улыбается: «Ты не представляешь, насколько».              Сейчас в это «великое» верится, как никогда.