Парик, каблуки и иврит

             Это Майка виновата! «Быстрее, быстрее, хватай, бежим, не тормози, обгоняй! Гришенька ждёт! Живее, вон твоя сумка наконец-то на ленте, шевелитесь!» Вот и схватил, вот и побежал, волосы назад, ибо Гришка, серьёзный и угрюмый Майкин муж, и так еле согласился нас встретить, у него, как всегда, суперважная работа, и на свою легкомысленную жену и её дебильных друзей он никак не может даже десять минут лишних выделить. И как они вообще уживаются вместе? Майка — огонь, трещит без умолку, разговаривает сама с собой, одевается не по статусу, таскается по всяким злачным местам, деньги транжирит. Из Гришани же слова не вытянешь, только невнятное ворчание. У них дома я в основном его спину вижу, у него всегда дедлайн завтра, максимум, куда он с нами выдвигается, — это рыбку пожарить на природе. А так Майка всегда одна зажигает. Вот и в это лето мы шумной кодлой в Израиль развлекаться отправились, а он от нас остался отдыхать в тишине квартиры.       Чтобы не волновать Гришку, мы и неслись к паспортному контролю, за багажом и к стоянке как угорелые. Майка нагнетала, нагло толкалась и хамила другим пассажирам. А мы что? Мы не против, нас же довезут до дома! Р-р-раз — и меня первого высаживают, не заезжая во двор. Всем, кроме водилы, поцелуи. Выдёргиваю из багажника мою сумку в ярком чехле с принтом от Энди Уорхола в виде разноцветной дивы Монро. И домой!       Мой котяра — чёрно-белый Чаплин — встретил хозяина с недовольной мордой и сразу, как мне показалось, стал жаловаться на сеструху, которая приходила его кормить. Знаю, знаю, сестрица без душевности к Чаплину. Называет его непочтительно не по имени, просто «У-у-у!», или пренебрежительно-уважительно «Зверюга». Но мне было не до его жалоб, я первым делом в душ — смывать оставшуюся пляжную соль от Фришман и усталость от самолёта. Чаплин караулил меня около ванны, время от времени проверяя, всё ли в порядке с его ненормальным человеком.       Потом — обход квартиры, включение всего и сразу: роутер, телик, комп, кофемашина, вентилятор. В холодильнике сюрприз: не любящая кота, но любящая меня сестра заботливо оставила холодец. Блюдо, конечно, не кошерное. Но в девять вечера идти в магазин в поисках благородной закуски к высокогорному вину от «Баркан», купленному в «Беттер Вайн» этим утром, ещё более некошерно. А я не Полли, и даже не Майка, хранить винчер до особого случая не буду. Купил? Хочется расслабиться? Нет повода не выпить.       Тащу чемодан в комнату, снимаю чехол.       И…       Ступор.       Аж испарина на лбу образовалась.       Чемодан чёрного цвета!       Чемодан не мой!       Ну, сука Майка! Вместе со своим Гришенькой!        — «Быстрее, хватай, не тормози!» — Я даже вслух изобразил подружку. — Блядь! Схватил! Как так-то? — спросил я у Чаплина, тщательно обнюхивавшего брошенный чехол. Предательский чехол! Я, когда его покупал, думал, что, блядь, я уникум! Теперь вот не перепутаю. Издалека будет видно мой багаж. Как будто раньше путал и разглядеть свою сумку был не способен.       Бросился к подсумнику, в котором документы и телефон. Звоню Майке. Не отвечает, сучка. Знаю я, чем вы там занимаетесь с Гришенькой. Звоню Полли, у него — короткие. Точно с мамочкой своей базарит. Это на пару часов. Звоню Наташке… Она-то что? Она-то…       — Даня? Уже соскучился?       — Нат, прикинь! Я не тот чемодан с ленты забрал!       — В смысле?       — В прямом! Мой красный, а этот чёрный!       — Ты красное-чёрное не смог различить… но… ведь…       — В том-то и дело, что «ведь»! Чехол-то с Мерилин мой!       — Кто-то поменял чехлы?       — Кто-то слишком торопился и не посмотрел толком на сумку!       — Стоп. Туплю. Кто не посмотрел?       — Ты выпила уже, что ли?       — Ага! Ты всё-таки профи по вину. Этот шираз еврейский... улёт!       — Я это понял... Наташ, я снял чехол, а там не мой багаж. Что делать-то?       — Бли-и-ин. У тебя же там фоточки наши полароидные. И бутылочки того вина за сто двадцать шекелей. Вот попадалово…       — Что делать-то?       — Успокойся! Давай! За тебя! Чтоб всё было норм!       — Ясно. Пока…       — Стоп-стоп. Даня, а ты посмотри, что там внутри! Вдруг алмазы-брильянты! Тебя найдут сразу!       — И убьют… Простым багажом алмазы и брильянты из Бен-Гуриона?       — Даня! Всё равно открой чемодан-то… Вдруг твой!       — Ага, типа перекрасили? Ладно, отдыхай… Пока.       — Да… — Но я нажал «отбой». То есть у моих подельников по Тель-Авиву всё нормально! Одна трахается, другой сплетничает, третья выпивает! Суки!       Сел на диван, навис над злосчастным чемоданом. А ведь кто-то сейчас тоже вскрыл мой красненький, бывалый, с винцом… Бли-и-ин! И с «полароидом»! Бли-и-ин! И с моими любимыми New Balance, я даже сезон не проходил в них! Бли-и-ин! И с браслетом из бирюзового эйлатского камня для мамы! Бля-адь! С анальной пробкой… Мне живенько представилось, как какая-нибудь дама с интересом разглядывает ребристую блестящую шишечку на ножке с голубым камешком у основания. Вдруг понимает, для чего эта штуковина! Кривит лицо и брезгливо бросает куда-нибудь в угол комнаты. А её слюнявая собака с радостью бежит за новой игрушкой и начинает ее грызть… Гадство! Аж зачесалась пятая точка. Ладно, мадам, посмотрим ваши секретики!       Открыл молнию на сумке. Вещей внутри не так и много. Сверху пляжное полотенце. Так, пакет с футболками и майками. О! Бутылочка вина! Ух ты, Gamla… Дорогое вино. Пачка кофе с кардамоном. Так, шлёпки… Стоп. Это чемодан не мадам! Размер — сорок третий. Впрочем, если туристы были парочкой, то вещи могут быть и перепутаны… Джинсовые шорты, тоже мужские. Так, а это что?       Из чёрного полиэтиленового пакета вытекает радужная шёлковая накидка с мелкими пайетками, там же, но отдельно в мешочке, какие-то волосы. Разворачиваю — шикарный парик платиновой блондинки. Ещё флакон спрея-автозагара и плотной ткани неоново-жёлтые короткие боксеры с золотистой наклейкой сердечка на причинном месте! На лбу вновь выступила испарина, в руках образовалась слабость. Я тряхнул головой, прогоняя наваждение. Не прогонялось. Но этого не может быть! Роюсь дальше: под этим пакетом стрипы с платформой, токсично переливающейся радугой! Угнездились уютненько каблук к каблуку, и тут же пачка презервативов, запутавшаяся в золотистых ремешках этих адских босоножек сорок третьего размера. У меня вырвалось:       — Бля! Как так? Как это возможно? — Я крутил в руках парик. Чаплин подкрался ближе и обнюхивал эти до боли знакомые вещи. Белая морда с чёрным пятном сморщилась, кот чихнул. — Да, Чаплин… Этого не может быть, но ведь это его парик, накидка и кэблы… Вряд ли кто его обокрал… Офигеть!       В поисках ещё более стопудового доказательства я достал несессер-косметичку, там зубная щётка, бритва, помазок, лосьон и мыло для бритья Proraso. Понюхал… Точно, древесный тёплый запах сандала. Посреди мужских приспособ толстый флакон туши для ресниц и длинная, похожая на фломастер штуковина. Да и написано, что pencil. И ещё: «Liquid deep black…» Жидкость глубоко-чёрная. Такой карандаш для глаз, по-видимому. Тут же наполовину пустой флакон незнакомого мне парфюма Buono Uomo. Опять сандал, но более ориентальный, маслянистый, скандальный. ЗНАКОМЫЙ!       Порыскал в кармашке, ещё в пару пакетиков заглянул. Бельё, книжка на английском, скомканные и ещё сырые плавки. Документов, как и следовало ожидать, нет. Нормальные люди их в ручной клади возят. Как найти хозяина? А я и багажную бирку оторвал и выбросил прямо в Пулково! Мешалась, видите ли!       Ввёл в браузер: «если взял не свой багаж в аэропорту»…       Первый же ответ: «Вам необходимо: заявить в представительство авиакомпании в аэропорту прибытия, что Вы по ошибке взяли не свои вещи, естественно самим доставить вещи в аэропорт и вернуть их в представительство авиакомпании как можно скорее. После этого забрать свои вещи. Пассажир, не получивший свой багаж, ищет его тоже через представительство авиакомпании».       То есть привожу чемодан, сдаю, подтверждаю квитанцией, которая на посадочном билете имеется, что я — это я, но сумка не моя. И жду. Хозяина мне вряд ли сдадут с потрохами. Позвонят, скажут «нашли», приезжайте. Или не позвонят, если он не объявится, ведь у них нет бирки, штрихкода… А он может не объявиться? Смотря кто он на самом деле. Вдруг он чиновник класса «Б» или представитель ФСИН-МинФин-Ассасиннадзора. Неслучайно он не раскрылся мне, хотя и понял, что я из России. Я ж тарахтел по-русски как помело.       Я-то был уверен, что он израильтянин. С-с-сука! Сука! Сука! И мы с ним летели в одном самолёте! Возможно, сидели по соседству! Он-то меня точно узнал, скотина! Я же без этой глубоко-чёрной жидкости на фейсе был и без парика! Он наверняка увидел меня в Бен-Гурионе, однохуйственно узнал и прошёл мимо. Потом отметил меня в салоне боинга и профланировал мимо, никак не обозначая свою заинтересованность! Незаинтересованность мной? Серьёзно?       Я готов был бегать по потолку то ли от праведного гнева, то ли от нездорового возбуждения. Он не мог мной не заинтересоваться. Я же чувствовал… Я же ощущал…              Мы решили пойти на прайд к самому началу, чтобы «объять необъятное» и успеть всё. Хотя, как обычно, Наташка прибухнула «до», а Майка собиралась на час дольше, чем ожидалось. Мы с Полли сидели в холле нашего мини-отельчика, разряженного по поводу «месяца гордости» радужными флажочками, и пили тупо колу.       — Обоссымся ведь.       — У них, — подразумевалось, что у организаторов гей-парада, — всё правильно организовано, есть и тубзики, и презики, — уверенно ответил я. Полли тут же покраснел. Вообще, мало понятно, почему застенчивый мажор Полли с нами тусил. Сын декана геофака, завсегдатай 2D-песочницы игры Factorio, автор нуднейших интервью в институтской газете «Факел», верный краснодипломник филфака, но не знающий никакого «фака» по жизни. Такой рыхловатый, творожистый и модный очкарик с прямой чёлкой, вроде бы готовый на всё. Но это «вроде бы» всегда было непреодолимым препятствием. Мы не знали ни одной девахи, ни одного пацана, на кого бы он запал. С девчонками мы злословили о том, что Полли (в миру Павел), скорее всего, влюблён в кого-то из нас. Каждый надеялся, что не в него.       — Опоздаем. — Полли тяжело вздохнул, как будто упускал судьбу.       — Догоним! — обнадёживал я, хотя бесило, конечно. Что можно делать столько времени? У Майки муж, для кого бы ей краситься? У Наташки — бухлишко, оно уже делало её красивой и готовой на всё.       В итоге мы подключились к общей эйфории, двигающейся на юг, к Яффо, не в самый пик, платформы уже проехали. Но даже этот движ толкал кровь сильнее, заставлял громче кричать и удерживать вполне искреннюю, хотя и чрезмерно широкую улыбку. Вокруг обыкновенные люди. Без всяких похабных резиновых членов на головах, не по размеру узких корсетов или розанчиков в неожиданных местах. Многие с детьми. На пути вдоль набережной передвижные лоточки, где раздавали радужные флажки, повязки, значки, бутылочки воды и презервативы Durex в пакетах, на которых было что-то написано, явно поучительное, на четырёх языках, но не на русском, поэтому мы не читали, не просвещались. Ушлые торгаши предлагали веера, какие-то странные головные уборы, разноцветный сорбет, апельсиновый фреш. То тут, то там музыка разных стилей, в основном, конечно, диско. Иногда встречались некие пикеты с серьёзными лицами и не маскарадными намерениями: с лозунгами против гомофобии.       Наташка сняла майку и шла в розовом кружевном лифчике, виляя в такт всем музыкам набережной. Вдруг её схватил какой-то явно африканец. Стал целовать. Мы еле оттащили белую пьяную, почти приличную девушку. Еле спасли. Хотя спасательная операция выглядела совсем безобидно и даже смешно. Настолько, что у Майки по её круглым целомудренным щекам от смеха до слёз потекла тщательно нанесённая тушь.       Чем ближе к Чарльз Клор, тем громче бит, гуще толпа, выше градус отличного настроения. А в парке уже вовсю гульба, здесь ряженых было гораздо больше. Мы хотели побывать везде, у каждой платформы и площадки. Никакой заорганизованности и координации действий миролюбивой толпы, светских ведущих в полуобморочных нарядах, ни одного разухабистого тамады с тостом в загашнике или околополитического стендапера, поднанятого неизвестно какими структурами. Структуры только наверху в виде пары бдительных вертолётов и конной полиции, благосколонно разрешающих гладить и кормить лошадок.       Девчонок понесло туда, где гремела вечная «Шизгара» явно от Bananarama, а не от Shocking Blu. На шаткой платформе в форме ракушки с надписью «Venus» молотили диско несколько дрэг-квин в феерических костюмах. Королевы были так себе, не гламур. Но всех это мало заботило, это же не дорогое кабаре, а демократическая грандиозная тусовка. Мы тоже продрыгались несколько композиций. Потом Майка нас потащила дальше. Мы зависли около парочки, пантомимой изображающей что-то непонятное под флейту. Не продохнуть от народа было возле платформы, где полуодетые танцоры, меняя друг друга, мочили линди-хоп вперемешку с шаффлом под современный электронный бит. Поржали на площадке, где звучала какая-то эстрада на иврите. Ощущение свободы и безвременья наполняло от платформы к платформе. У нас что-то спрашивали, вешали на шею карамельные бусы, пытались увести танцевать, Майку раскрасили гримом, сделав радужные лучи от глаз (и нафига было краситься?).       Как стало смеркаться, всё чаще слышен был рейв и прогрессив-хаус, на платформах появились фонари и мигалки, народ такие танцы поддерживал активнее. На одной из таких площадок я его и увидел. Там неизвестный мне DJ тайской внешности миксовал и сводил сет, в котором был и фанк, и какие-то тамтамы с Берега Слоновой кости, и индастриал — в общем, круто. На платформе с надписью «Movement» танцевала группа разнокалиберных людей. Вряд ли на гей-параде их можно назвать аниматорами. Там были две крупные дамы в плотно облегающих их телеса леггинсах и золотых остроугольных лифчиках. Тощие парни в радужных гимнастических трессах с крылышками на спине. Пара в латексе со странными причёсками. Почти голая девица, у которой все важные места были прикрыты плюшевыми игрушками. Разные персонажи. Но я залип на него. Во-первых, ноги — длинные, не перекачанные, но с красиво выделяющейся четырёхглавой мышцей, гладкие, с изящными коленками. Во-вторых, ноги, выделывающие эти па, были обуты в стрипы. Я, скорее всего, просто пройти на этих платформах не смогу, только лёжа типа эротически ноги задирать. А он крутился, подпрыгивал, пружинил, вычерчивал круги этими кэблами, делал какие-то умные танцевальные шаги. В-третьих, ноги заканчивались жёлтыми неоновыми боксерами, которые аккуратно и плотно обхватывали бёдра и, по-видимому, немаленькие прибамбасы, поверх которых сверкало маленькое сердечко. Я залип на эти ноги, ладные движения, крепкую задницу, точёный взъём щиколотки и чёртово сердечко. Только потом разглядел и «верх». Обнажённый, залитый бронзатором торс, обхваченный по плечам лёгкой радужной накидкой. Плоский живот, хотя и без кубиков, но с выпуклыми косыми мышцами, очевидно сформированными в зале. Гибкие руки, на пальцах кастетом кольца с большими стекляшками. На голове длинноволосый белокурый парик и маленькая диадема со светодиодом сверху. На лице, как и полагается, тотальный макияж от дрэг-квин с очумелыми стрелками и сумасшедшими ресницами. Но залип я не на лицо. Во-первых, на ноги…       Мои друзья уже стали меня дёргать, дескать, погнали дальше, там прикольно! Но я велел им двигать пока без меня, сказал, чтобы они меня тут и искали потом. Майка сделала обиженное лицо, Наташка обнародовала какую-то пошлость, Полли пожал плечами… Они ушли, а я пробрался ближе к этим ногам и бёдрам в неоновых трусах, ядрёным ягодицам и шаловливому сердечку, которые энергично подрагивали, возбуждая меня всё больше и больше. Я тоже, воздев руки к стремительно сереющему небу, стал раскачиваться под стать ритму, пытался повторить движения моего кумира с завидными ногами.       Он тоже вскоре меня заметил. Возможно, из-за моего странного цвета волос, выкрашенных фиолетовыми перьями, возможно, потому что я откровенно зеркалил его движения, а возможно, из-за того, что я очень этого хотел. Ритмы сета то замедлялись, то ускорялись, менялось опорное звучание, рождались новые мелодии, появлялись знакомые семплы, а мы вдвоём танцевали друг на друга, удерживали взгляды, спарринговались в импульсах явно сексуального характера.       К концу полуторачасового (не меньше) сета заграждения платформы упали и танцоры спустились к нам, к плебсу. Конечно, парень с красивыми ногами спустился не к нам, а ко мне. Он оказался чуть выше меня, но это благодаря каблукам, а значит, без них с меня ростом, что приятно. На шее из-под парика блестели маленькие капельки пота, что понятно. Хитрые глаза неестественно-светлого голубого цвета, вероятно, линзы. Тело упругое (а я начал его безнаказанно лапать), как и ожидалось. Несмотря на то что он танцевал уже не меньше часа, движения были по-прежнему энергичны и изобретательны, он наступал на меня, как-то хищно улыбался, похотливо прищуривался, он почти касался губами моего лица. Почти… А мне уже нужно было преодолеть это «почти», я начинал двигаться навстречу. Он сразу отступал, уходил от моих рук, сохранял это сладкое «почти». И я прекрасно понимал, что это отложенное «да», что это тактика соблазнения, что мы уже оба ждём, когда ритм остановится, чтобы… чтобы что?       Чтобы…       Чтобы он дёрнул меня на себя и впился в мой рот. А я отвечал, сжирая красное с его губ.       Чтобы он вцепился в мои ягодицы. А я измазал футболку в бронзаторе.       Чтобы он пристально посмотрел в мои глаза и одними губами, совершенно беззвучно произнёс: «Летс гоу!» А я уверенно кивнул, соглашаясь.       Чтобы он потащил меня за руку за собой в сторону, противоположную от праздничного берега, уворачиваясь от участников парада, устремляясь за кусты колючей кариссы и аккуратной кипарисовой изгороди. А я послушно следовал за ним, восхищаясь тем, что он бежит на такой платформе, прямо циркач.       На самом деле организаторы прайда не особо желали, чтобы гуляние выходило за рамки набережной и парка Чарлз Клор. Поэтому пришлось огибать полицейский кордон и даже делать вид, что вот мы типа уже домой… Но когда мы вышли на относительно спокойные улочки южного города, опять побежали. Разорвали руки. Он вдруг запрыгнул на железный столб и прокрутился на нём, задирая красивую ногу. Точно помню, что именно тогда я уже что-то кричал ему по-русски. А он в ответ лез целоваться, как будто не хотел слышать.       Мы промчались мимо магазина велосипедов, свернули за кафе с родным названием «Матрёшка», откуда орала разудалая музыка «Чингисхан». Кто-то из гулявших пьяно крикнул:       — Эй! Голубок, давай к нам! Ты смотри, какие шузы, он балерун!       — Не, он транс...       — Балерун или транс, но не вам-с! — пробубнил я и стукнул по руке балеруна на стрипах, так как тот уже было принялся радостно махать моим соотечественникам. И теперь уже я локомотивом попёр его по улице.       Почти квартал бежали. Потом он свернул под столбы очередного здания в стиле баухауз. Подтолкнул меня к стеклянной двери, на которой было написано название отеля — то ли beach что-то там, то ли boutique какой-то.       Мы влетели в неожиданно тихое и классическое фойе, в котором никаких намёков на шум и гам парада гордости не наблюдалось. За стойкой рецепции встрепенулся пожилой еврей, он сказал только:       — Вай!       Мой похититель показал ему какую-то карточку и потащил меня вверх по крутым ступенькам. На второй этаж… И комната рядом… И ключ-карта вжик — и мы внутри… Начался новый сет, но уже не танцевальный. И сразу его губы, руки, бронзовая кожа… Ему даже раздеваться не пришлось, только шаловливые труселя мгновенно исчезли, оголяя ослепительно-белую полоску задницы и лобка. А член… Он не белый и, к счастью, не бронзовый, иначе вряд ли он почти сразу оказался бы в моём рту…       Мы как будто спешили. Как будто кто-то гнался за нами или, как на улице красных фонарей, у нас был жесткий лимит времени. Или словно оголодали и теперь не могли насытиться, боясь, что отберут…       Так-то что до меня, так я действительно оголодал. Непруха какая-то весь год. Бывшего вытурил, ибо невмоготу уже было терпеть его тупость и манерность. А новых не появилось. То ли я привередливый, то ли вообще — мал наш несчастный радужный мир… Поэтому и с такой лёгкостью поддался этой нечаянной страсти.       А это была страсть.       Мы жадно поглощали друг друга, не упускали ни грамма похоти, пользуясь полной свободой, вертели, прижимали, шлёпали, сжимали, хаотично перемещались по маленькой комнате. На полу, на кресле, на кровати, опять на полу. Тяжело дышали и даже стонали, что конкретно со мной редко случается. Вернее, никогда не бывало раньше.       Он оказался неутомим, небрезглив и внимателен. Горазд быть и внизу, хотя я понял, что предпочитает активную роль. А ещё стало понятно, что он подготовился к какой-то такой сцене, у него и смазка под руками, и полотенце вовремя появилось. А потом ещё и пиво Isis как факир вытащил из-под кровати… Чтобы охладить наш обоюдный пыл и заполировать откровенный разврат.       — Ф-ф-фух… ну ты красава… — разглагольствовал я, глотая пиво, сложив ноги на его живот. Он пальцем выводил кружочки-параграфы вокруг моего соска. Мы лежали на кровати неправильным крестом. Выдыхали после этого сладострастного забега. — И ноги у тебя офигенные, прям как у греческой статУи. И инструмент надёжный… — Я дотянулся до его паха и взвесил на ладони яйца и уставший член. Он хмыкнул. Он, гад, вообще только хмыкал и улыбался. Типа ни бэ, ни мэ не понимэ. Но улыбался так замечательно: на щеках возникали милые ямки, которые хотелось трогать и целовать. — Ты хоть тоже мне скажи что-нибудь на своём, например, гуд или беседер, как там у вас?       И он, сволочь:       — Гу-уд, гу-уд! — и жестом мне «ок» показывает. Поднимается, наклоняется, целует, волосы от парика щекочут мне лицо и шею. Сандаловый аромат, разогретый жарким телом, солёный запах пота проникает в самый мозг.       — У тебя вообще всё «гуд», — вздохнул я и вновь заглотнул пиво. — Захотел надеть парик и кэблы — и надел, не боясь, как у нас, что на тебя не то что косо посмотрят — убить могут. Уж я молчу про все эти прелестности в виде потери работы, травли от соседей, бесчисленное количество звучных эпитетов прямо в лицо, кривляния врачей, когда до них дело доходит. Нет, ты не думай, я не жалуюсь. Я даже привык. Я просто удивляюсь вашей свободе и простоте. Хотя я знаю, что и здесь есть траблы. Но не такие, как у нас. Майка мне рассказывала… Ой! Они ж меня потеряют, бедолаги!       Ну и я, дурак, соскочил и стал лихорадочно одеваться. Куда торопился?       Ему только трусы надеть, поэтому он вальяжно лежал на постели и наблюдал за тем, как я разыскиваю свою одежду. А она и под кроватью, и на подоконнике, и на бра, как свидетельство моей полной капитуляции. Футболка оказалась вообще за дверью! То есть я ещё в коридоре раздеваться начал. Эк меня разобрало… Только сумка с полароидом бережно была положена на полку, повыше, дабы не угробить в пылу страсти.       Потом так же бодренько мы побежали обратно в парк, где всё ещё гремела музыка. Влившись в толпу, мы на секунду расцепили руки… всего на секунду, так как я увидел своих, крутящих башками туда-сюда Майку и Полли… Я им помахал, что-то крикнул. Оглянулся. И моего великолепного любовника уже не было рядом. И вроде я и не помышлял о продолжении, но стало как-то неприятно. Грустно. И даже обидно. Друзьям я, конечно, вида не показал. Наоборот, излучал довольство и загадочность. Сообщил, что «было дело». Но продолжать танцевать и веселиться уже не хотелось. Хотелось обратно в тот самый дешёвенький то ли beach, то ли boutique. На широкую постель, на упругий живот, к ласковым и тёплым ладоням и мягким и умелым губам.       Я даже не знаю, как его зовут…       А назавтра мы улетали. И ни время, ни гордость не позволяли начать поиски этого отеля в здании баухауз, этого неизвестного с красивыми ногами.              И вот нежданчик. Ноги-то не греческого мрамору оказались, а вполне себе нашенские… Прямо импортозамещение в действии.