1
21 августа 2022 г., 00:06
— Тачихара, ногу выше! У тебя между ног должна быть пружина, которая толкает ее вверх! Давай, мы тут не мячики пинаем! — голос миссис Лорен, повидавшей в мире больше театров, чем заядлый курильщик — видов сигарет, громом разносился по балетному классу.
Эйке, уже минут сорок не отлипающей от станка, ее звонкое сопрано за два года занятий уже приелось — неужели было так сложно поменять хотя бы одного преподавателя за это время? Но, чего не отнять — Эмилия Лорен была хоть и очень строгим, но отличным преподавателем.
В свое время она была прима-балериной одной из самых многообещающих (и, к слову, в итоге обещания оправдавших) французских трупп и объездила все континенты, кроме Австралии — дива ужасно боялась насекомых. Весь мир любил Лорен — в далекие девяностые даже в родной Японии в некоторых газетных киосках можно было найти издание La Figaro на французском языке, где на первой полосе огромными печатными буквами было написано «L’ascension de la cygne noir», а внизу — крупным планом фото самой примы в изящном арабеске. Но, как ни печально, ее ждало то же самое, что и прочих знаменитых балерин — уже в возрасте лет, наверное, тридцати пяти, Эмилия Лорен сломала лодыжку прямо во время выступления. Весь мир был потрясен и сочувствовал ей — завидная карьера, долгие годы сияния со сцен и экранов, и тут такая травма. Однако, чего у танцовщицы не отнять — так это опыта, и поэтому по приглашению глубокоуважаемого ректора Киотской Академии Искусств, она, леди немного-за-сорок (хотя было такое ощущение, что после двадцати пяти старение совсем ее не коснулось), знающая шесть языков и имеющая опыт в публичных выступлениях не менее трех десятков лет, приехала в Японию специально для того, чтобы обучать, как она часто говорила, «безобразных, неотесанных девиц», превращая их в «ограненные алмазы».
— Баджи, у тебя много свободного времени, раз успеваешь витать в облаках? — прозвучал грозный голос преподавательницы совсем рядом. Девушка задумалась, размышляя над историей Лорен, да так, что не успела понять, что все вокруг уже по очереди тренируют прыжки, когда сама она все еще отрабатывает плие. Коротко извинившись, она перебралась в сторону очереди, в которую выстроились ее однокурсницы, выбравшие своими дополнительными балет.
На первом курсе Академии все студенты Факультета Исполнительских Искусств помимо основных теоретических предметов и спортивного уклона должны были выбрать три разных исполнительских дисциплины, из которых они на третьем должны были выбрать один и в итоге до конца обучения развиваться только в нем, оттачивая навыки.
Эйке повезло — балетом она занималась, наверное, лет с девяти, опуская информацию о том, что мама отвела ее туда только потому, что балетная школа находилась в пяти минутах бегом до додзе, в котором обучался брат, а мама часто не успевала забирать его оттуда. Но, так или иначе, ей почти нравился балет во всех его проявлениях — классический, эпический, даже смешанный со старыми добрыми уличными танцами под странную американскую музыку. Эти же самые танцы — нашедшие отклик в ее сердце все так же в детстве, но лет в двенадцать, когда с балета ее прогнали — были второй исполнительской дисциплиной по выбору. Третьем был театр.
— Баджи, на позицию!
Послушно выйдя вперед, она встала в пятую позицию и начала ждать указаний.
— Делаешь связку четыре фуэте-батри-два фуэте-кабриоль, — как только Лорен договорила, Эйка опустила голову, и, в секунду собравшись, дождалась первых нот, соскользнувших с пальцев штатного пианиста и полетела — по-другому это назвать было нельзя.
Второй причиной, по которой ее в детстве отдали танцевать, была ее пластика. Когда Баджи старшая училась в младшей школе, ее постоянно задирали за нетипичную внешность и излишнюю худобу — длинные черные волосы сосульками свисали до бедер, карие глаза горели такой нетипичной для ребенка жестокой системы искренностью и наивностью, а короткие острые клыки в приступах самокопания часто раздирали губы в кровь, что невероятно жутко выглядело. Но стоило ей в первый раз выйти на сцену на школьном вечере — злые языки замолчали, теперь если и осуждая, то про себя или не в ее присутствии.
С клавиш старого рояля лился второй концерт Рахманинова в до мажоре, а Эйка, притягивая к себе и вновь расставляя тонкие жилистые руки, полетела — кружила фуэте и прыгала батри. Движения, отточенные годами тренировок, были четкими и грациозными, и когда она закончила, элегантно склонив голову в неглубоком поклоне, Эмилия кивнула сама себе и пару раз хлопнула в ладоши, высказывая свое одобрение.
— Принято, — преподаватель повернулась назад, к остальной группе, — сейчас все остальные допрыгивают два фуэте-соте-два фуэте-кабриоль и расходимся.
Баджи, так и оставшаяся стоять посередине класса, обратила внимание на взмах руки Лорен, означающий «можно сваливать», и быстрее побежала к скамейкам — сменить пуанты на кеды и, надев прямо на купальник джинсы и толстовку, отправиться с занятий домой.
Когда девушка вышла из здания академии и включила телефон, на нее с экрана смотрели два уведомления о непринятых вызовах — и оба от брата.
— Кей-Кей, — поздоровалась она с мгновенно принявшим вызов Кейске и позволила себе сесть на скамейку у вуза, прикуривая сигарету. — Давно тебя слышно не было.
— Песенка, когда ты собираешься приезжать?
Вопрос был настолько неожиданным, что она так и застыла с дымящейся сигаретой в зубах и горящей зажигалкой в руке. Когда дым начал резать глаза, она быстро спрятала ее в карман, перехватила левой рукой сигарету и отняла правую, с телефоном, от уха — посмотреть дату.
28.10.2005
— Думаю, что на рождество, — мысленно она прикинула, когда закончатся занятия и начнется перерыв перед сессией, — а в чем дело?
— У нас тут с пацанами адские замесы, — он глубоко выдохнул, но тут же улыбнулся, что было явно слышно через трубку. — Пришлось сунуть нос в другую группировку, чтобы все это дело разрешить. Я ушел из Тосвы.
Сигарета выпала из руки. Эйка закашлялась.
— Ты… Что?
— Да ничего особенного, — засмеялся младший. — Решу пару дел, найду компромат на одного урода и вернусь к Майки под крылышко, даже поволноваться не успеешь. Просто немного мутно это все, подумал, вдруг ты собиралась приезжать, твоя проворная задница сыграла бы на руку.
— Баджи Кейске! — громко возмутилась Эйка. — Если твоей жизни что-то угрожает, я немедленно беру неделю больничного и лечу в Токио раздавать пиздюлей.
На том конце провода послышался протяжный смех, прерываемый характерными хрюканьями — такой уж он, ее младший брат.
— Опиздюлаторку не сломай, танцуля. Все будет в порядке, не надо подрываться, я просто узнал.
— Только попробуй… — Баджи старшая уже построила в голове план как, кому и что будет отрывать в случае, если что-то пойдет не по плану и младший загремит в больницу, но брат ее прервал.
— Пора бежать, Песенка, — он громко чмокнул в трубку, от чего сестра скривилась. — Люблю тебя.
— Не получи по лицу, малой, — и договорила уже на последней секунде перед гудками, — и я тебя.
Сигарета безвозвратно потухла и промокла в неглубокой осенней луже, а Эйка, картинно вздохнув, достала из пачки новую и пошла в сторону дома.
Как бы ей хотелось, чтобы брат поменьше ввязывался в драки и неприятности, но, наверное, это было их семейной чертой. Старшая, получившая больше по характеру от отца, чем от матери, хоть и была достаточно агрессивна к негативно настроенным людям, но со всеми остальными пыталась держать себя в узде — часто ругалась, но пыталась больше абстрагироваться от эмоций и думать холодной головой, не ведясь на провокации сознания.
Когда она была в возрасте Кейске, тоже активно дралась — за это ее в двенадцать и выгнали с балетного класса. Как позже рассказала мама, учительница, ставшая случайным свидетелем избиения подростка, наехавшего на Кея за длинные волосы, «не понимала, как с гран батмана может прилетать в лицо и не видела смысла держать у себя ребенка, который может в любой момент получить травму». Эйка вспоминала это с улыбкой, ничуть не жалея, что в свое время вместо скучных для ребенка плие и соте выбрала уличные драки и танцы наподобие набирающего тогда популярность брейка и буто.
Там, на улице у их многоэтажки, ее, еще пятнадцатилетнюю, ждали приключения, крутая компания, а главное — Шин.
Ох, Шин…
Не будем о нем.
***
Утро понедельника, тридцать первого октября, встретило ее похмельем и яростными криками с улицы — судя по разговору, очередной мужчина узнал, что Макото-отличный-прыжок все-таки названа так не потому что высоко исполняет па, а потому что искусно скачет с члена на член. Но не Эйке ее осуждать — она, в противовес, больше двух лет одна — и, наверное, даже не сможет решить, что из этого хуже. Так или иначе, похмелье похмельем, а понедельник понедельником — на тумбочке уже лежала заранее подготовленная таблетка алказельтцера и стакан воды, сумка собрана, а из занятий сегодня только основы медицины первой и театр с трех до восьми, репетиция Шекспировского «Сна в летнюю ночь». Когда Баджи уже бегом вылетала из общежития, ей пришло сообщение от брата:«Доверяй Такемучи. Мама тебя очень ждет. Люблю.»
Это показалось Эйке странным, но она, даже не успевшая задаться вопросом, кто такой этот Такемучи, уже критически опаздывала, поэтому лишь ответила короткое «Все в порядке? И я тебя.» и, не дожидаясь ответа, выбежала под моросящий дождь. Вспомнила она о сообщении только под вечер, когда во время репетиции телефон стал буквально разрываться. Руководитель тактично попросил ее выйти, и она немедленно согласилась — что-то неприятно щемило в груди уже пару часов, не давая сосредоточиться на роли. И «Мацуно» на экране только подбросил дров в огонь непонятного страха. — Эйка, умоляю, прости меня, — Чифую громко рыдал, еле выговаривая слова, — Баджи, он… Земля ушла из-под ног. — Он умер, Эйка. Телефон рухнул на пол. За ним рухнула она.
