Пыль и пепел

      Три дня.       Он три дня не дожил до пятнадцати.       Эйка носила его на руках, когда он родился; провожала из додзе, чтобы маленький Кей-Кей не боялся темноты; делила с ним каждую сладость; рассказывала все, что происходило в ее жизни после поступления и переезда; любила его больше, чем любое существо в этом мире, а он совершил самоубийство, не дожив трех дней до пятнадцати.       — Мне очень жаль, Песенка. Мы не смогли его уберечь.       Эйка не могла понять, как мог Кейске — еще совсем зеленый и совсем не депрессивный, всегда любящий жизнь и получающий от нее настоящее удовольствие, просто взять и умереть — тем более, от своей же руки. Это никак не укладывалось в голове.       Изнутри пожирало:       Он просил тебя приехать.       Ты могла его спасти.       Ты виновата в том, что он мертв.

***

      — Как? — слезы застилали глаза, сердце сковало стальными тисками; она больно упала на колени, но совсем этого не чувствовала. — Как, сука, это произошло?       В ее голове не было и единой мысли о том, что он мог так жестоко пошутить. Громкие мужские всхлипы говорили больше, чем надо бы.       На крик и грохот сбежались актеры из аудитории, но ей было все равно — они с Чифую оба потеряли своего самого близкого человека, но если он плакал громко, навзрыд, то внутри Эйки разрастался ураган, но снаружи лишь бесконечным потоком лились соленые слезы.       — Он пырнул себя ножом, чтобы съехавший с катушек Майки не убил нашего друга, — сквозь всхлипы вещал Мацуно, которому явно было невероятно тяжело это говорить. А внутри Эйки росла решимость.       — Я убью его, — тихо проговорила она. — Я сломаю ему ноги, вырву хребет и заставлю сожрать.       Выбежавшие из аудитории люди шарахались от нее, не решаясь подойти, а она все продолжала:       — Я убью ублюдка, Чифую, не дай ему сбежать, я забью его насмерть.       — Эйка!       — Заткнись, Мацуно! — наконец эмоции взяли верх и она тихо захныкала, в противовес продолжая все громче и громче кричать. — Ебаный Манджиро виноват в том, что Кейске умер! Братик…       Телефон выпал из рук, и она громко, протяжно завопила, окончательно осознавая, что Кея больше нет. Тоска и почти физическая боль захватили доминирующую позицию над только что рвущейся злостью, и она окончательно упала лицом в грязный коридорный ламинат, крича еще истошнее, чем раньше.       — Баджи, поднимайся, руководитель вызвал тебе скорую, — говорил ей кто-то, но она пропускала все мимо ушей, захлебываясь в слезах и соплях.       — Баджи, приди в себя!       — Баджи, поднимись, мы поможем тебе дойти до машины.        Ничего вокруг больше не существовало. Эйка тонула в этой боли, тонула в воспоминаниях об улыбке брата, в том, как он задорно говорил о страшных вещах, в том, как он крепко обнимал ее в последний раз, когда они виделись, приговаривая «Когда приедешь снова — я тебя точно уделаю!». Она тонула в воспоминаниях о его смехе, в его искренних и добрых глазах, в картинках их посиделок с Чифую и попыткой купить первое пиво, накрасившись маминой яркой помадой.        Все, что сейчас ей осталось — это чувство вины.       — Я помогу ей, — Таки, самый крепкий парень в актерской группе, подошел к лежащей на полу девушке и попытался ее поднять, на что Баджи слишком бурно отреагировала — подняв на него бешенные глаза, она вскочила и заломала парню руку, с заметной легкостью отбрасывая его в в паре метров стоящую толпу.        Бедный Таки взвыл от боли — вероятно, Эйка сломала ему конечность — и все столпившиеся отошли на несколько шагов назад, со страхом на нее поглядывая.        Эти десятки пар глаз, смотрящие на Баджи — с ее заплаканным краснющим лицом и спутавшимися волосами, горящим жаждой убийства и болью взглядом — провоцировали ее еще больше, угнетали, безмолвно повторяя «Монстр».       Так на нее когда-то смотрела Эмма Сано, при которой она чуть не убила человека, пытавшегося на них напасть.       Воспоминания немного отрезвили, и вместо того, чтобы броситься на толпу, Эйка побежала в другую сторону — подальше от людей, на воздух. Баджи забыла там сумку и телефон, но сейчас ее ничего не могло остановить. Выбежав из здания академии, она направилась к воротам, где обычно курили старшекурсники, и вырвала у одного из них сигарету, после чего побежала домой так, как не бегала никогда в зале. И, наверное, ее удача, что ее за руку поймал недавно прибывший врач, видимо, распознавший в бегущей девушке объект истерики. Дальше она ничего не помнила.        Вина. Бесконечное, пронизывающее до костей чувство вины.       — Братик, — Эйка уже не сдерживала слез, лишь старалась не пролить их на костюм, и трясущимися руками тянулась к таким же черным, как у нее и мамы, длинным волосам Кейске.       Предательские слезы закрывали обзор, но она из-за всех сил стирала их, чтобы увидеть его бледное холодное лицо в последний раз.       — Братик… — Эйка пропустила длинную прядь сквозь пальцы и коснулась его головы, слегка поглаживая, будто боясь сломать. И все приговаривала: — братик.       Люди, которые тоже пришли попрощаться, смотрели на нее так тоскливо и жалостно, что, подними она глаза — и зарыдает пуще прежнего. Все, кто был хоть как-то знаком со всей семьей Баджи, знали, что в этой ситуации больнее всего именно им двоим — матери, потерявшей сына, и сестре, которую покинул единственный брат.       Эйка души не чаяла в нем. Дорожила им так сильно, как не смогла бы ни одна женщина, кроме их матери — она тоже плакала, но беззвучно, глазами впиваясь в безмятежное лицо Кейске.       Эйка помнила первые шаги маленького Кей-Кея, его первое слово, первую пятерку и первую драку. Ей не было человека ближе.       Кейске всегда был рядом, всегда был готов и рад выслушать, всегда был самым лучшим братом на свете. А сейчас…       А сейчас его больше нет.       — Я так люблю тебя, братик.       Рука Мацуно коснулась плеча Баджи старшей, и она молниеносно развернулась к нему, чтобы обнять и зарыдать в совсем не крепкое, но уж точно понимающее мальчишеское плечо. Чифую обнял в ответ — осознавал, насколько ей сейчас трудно оторваться от Кейске, и если ее сейчас не увести — она вцепится в него и будет кричать, чтобы его не смели трогать. Возможно, будет драться. И именно поэтому парень развернул ее за плечи и повел подышать на улицу, чтобы остальные тоже смогли увидеться с Эдом в последний раз.       Остаток похорон прошел, как в тумане.       — Эй, принцесса, я понимаю, что спрашивать, в порядке ли ты — дело гиблое, но поговори со мной, чтобы я знал, что ты снова не натворишь дел.       В последний раз перед тем, как Вака приехал за ней в Киотскую больницу (ей сильно повезло, что он решал какие-то дела неподалеку и Мацуно удалось выйти на первых Драконов), они виделись после смерти Шина. Баджи, тогда еще не обученная самоконтролю и не справившаяся с гибелью старшего Сано, в которой, кроме всего прочего, был замешан ее брат — и это било еще сильнее; наглоталась какой-то дряни в переулке у «SS Motors» и пыталась уйти из жизни. Имауши слишком хорошо знал об их связи и ее эмоциональности, чтобы оставить ее одну, и не прогадал — успел как раз к тому моменту, когда Эйка начала отключаться. Ох, сколько же проблем она тогда доставила. И, что самое смешное (или страшное) — прощались они так же в больнице.       — Я ни в чем не уверена, Вака, — она водила пальцем по граням стакана с виски, буравя его безучастным взглядом. — Я понятия не имею, что мне делать и как теперь жить.       Мужчина, сохраняя скучающее выражение лица, вынул палочку от данго изо рта и отпил мерзкий пряный ром. Он редко прикасался к алкоголю — ценой опьянения могла стать неточность в движениях и речи, а он работал с людьми — но сегодня повод был. Малышка Баджи, трепетно охраняемая ими в ее далекие пятнадцать-шестнадцать лет, словно утратила все свои эмоции, оставив только бездушную оболочку когда-то вечно улыбающейся девчонки, что всегда первая неслась в драку, из-за чего парни часто рисковали парой конечностей, прикрывая ее, но по-другому было нельзя — как ни крути, они годы назад были почти семьей. Пустота, снова, как и пару лет назад, поселившаяся в ее глазах, заставляла волноваться — как будто каждый день своей жизни, пока они не виделись, она была в этом пугающем состоянии.       — Я очень скучаю, — прошептала она, опустив уже пустой стакан на стойку. — По ним обоим.       — Я знаю.       На шумный Токио опускалась ночь. Из окна маленького бара, в котором они тоскливо дожидались чего-то неизвестного, открывался прекрасный вид на яркие неоновые вывески и городские огни. Однако никто из них двоих не обращал на привычные красоты города внимание — Эйка задыхалась в своих отвратительных мыслях о вероятности иного исхода, а Вака наблюдал за ней и вспоминал ее прошлую — никогда не знающую горя, всегда громкую и бурно реагирующую на любое предложение, будь то съездить до моря или наехать на банду, которая начинала мешаться на районе.       Когда она была совсем малявкой, еще во времена зарождения первого поколения Черных Драконов, Шин рассказывал, что в додзе часто захаживала девчонка, сестра одного из дедовских учеников, и вечно сходила с ума — то будет срывать занятие, акробатическим колесом внезапно «проезжаясь» по коридору; то вызовет семилетнего Манджиро «помахаться» и проиграет, не смотря на разницу в шесть лет; то вдруг заявится, выхватит брата из толпы сверстников и с ним на руках побежит домой, приговаривая, что мама их в асфальт закатает. Они смеялись и думали, что из такой идиотки точно не выйдет ничего путного — однако, стоило годам взять свое, и уже в пятнадцать она из бледной худющей замухрышки превратилась в настоящую красавицу, осознающую свою привлекательность и силу — и начала хвостиком бегать за старшим Сано, пару раз даже отбивая его от ошалелых компаний.       Время шло, Драконов распустили, ребята отшли от дел — и все же, приходя в магазин Шиничиро, по-прежнему часто можно было увидеть уже почти взрослую Эйку, что сбегала с уроков в старших классах и мешалась ему на работе — однако того это, кажется, совсем не злило.       Вроде как, он ответил ей взаимностью, когда ей было семнадцать — и это случилось всего за несколько месяцев до дня рождения Майки. А потом он умер, а она сбежала.       — Как вообще жизнь? — сделала попытку отвлечься уже слегка захмелевшая Баджи, кивая бармену на предложение повторить. — Как Бенкей, Такеоми?       — Все здоровы, — отвечал Вакаса, разглядывая бутылки на настенных стеллажах, — я держу качалку, у меня занимаются Бенкей и младшая Акаши. Сам он, говорят, по уши в долгах, — мужчина обернулся на Эйку и заметил ее вымученную улыбку. — Малая, кстати, делает успехи — пока ее никто не повалил. Погоди, еще пяточки тебе отдавит.       Девушка хрипло засмеялась, вспоминая, как выглядела малышка Сенджу несколько лет назад, когда они виделись. Она, вроде, была ровесницей брата — наверное, уже носит короткие платья и красит губы — будет интересно встретиться с ней через какое-то время. Если, конечно, Баджи сможет преодолеть эту мясорубку, даже в абсолютно безразличном состоянии перекручивающую ее эмоции и мысли в жидкую кашу.       — А ты?..       — Танцую, — отрезала она, — ну, из академии меня картинно отослали, но до всей этой мути я танцевала. Балет, брейк — как в нашем две тысячи первом на улицах, чтобы купить газировку в автомате, — тут она расплылась в улыбке от приятных воспоминаний, — и прочая поебень.       Редкие посетители в будний день уже собирались расходиться — как-никак, завтра на работу. А двое молодых людей, между которыми витало такое явное напряжение, что они старались даже не смотреть друг на друга, все так же сидели у барной стойки, молча сверля взглядом стены.       — Вы… Присматриваете за Изаной? — Эйка перевела взгляд на лицо Вакасы. Тот, услышав вопрос, опустил глаза с барной стены на свой стакан, и начал:       — Больше нет, — он отпил все такой же мерзкий пряный ром. — Он был главой восьмого поколения, но потом оставил кого-то после себя и пропал с радаров. У него, вроде как, чердак потек.       А Баджи начала тонуть еще сильнее.       — Это…       — Не твоя вина, — не дал ей договорить Имауши, — Курокава не видел ничего, кроме мести. Для него все вокруг стали врагами. И если бы ты осталась — его бы это не спасло. Его бы ничего не спасло.       Но говорить человеку, которого съедает чувство вины, что он не виноват — вещь настолько бесполезная, что впору вытирать об нее ноги.       — Пожалуйста, — Эйка посмотрела на него настолько печально-решительно, насколько умела, — если появится какая-то информация о нем, напиши мне. Я должна попробовать с ним поговорить, если еще не поздно.       Договорив, она с коротким «я курить» встала с барного стула и вышла из здания.

***

      Спустя две недели после смерти Кейске она почти нашла в себе силы бороться — с утратой, с апатией и с собой. Мир все еще не вернул красок, существование казалось бессмысленным, но намотать сопли на кулак и встать с кровати уже представлялось возможным.       Мама уже перестала плакать и просто целыми днями таращилась в стену, закуривая одну за одной. Эйка старалась готовить еду и заставляла ее поесть, но пока получалось не очень — потеря единственного сына даже на такой сильной женщине, как Реко, оставила неизгладимый след. Она верила, что мама скоро выберется, просто нужно за ней приглядывать и подставлять сильное плечо, если вдруг она опять начнет убиваться.       Вака периодически писал. Как и просила девушка, он старался найти наводку на Изану, которого та когда-то бросила одного после смерти Шиничиро, — почему-то казалось, что им нужно поговорить, все-таки было время, когда они втроем проводили вместе целые дни, и что сейчас смогут друг друга понять. Новости о том, что он действительно потерял рассудок, были неутешительными, но, хоть альтруизма в Баджи было примерно столько же, сколько в обезьяне перьев, вина за то, что она уехала, не писала и по факту выбросила его в мир одного, когда могла оставаться рядом, поднимала тело на воображаемой арматуре, не задевшей жизненно-важные органы, и заставляла ее истекать ненавистью к себе и своим поступкам. Если надежда, что все может быть хорошо, все еще есть — хоть и в настолько малом количестве — она разобьет руки, колени и голову в кровь, но будет пытаться все исправить, пока не поймет, что надежда эта бесследно пропала.       Спустя еще месяц, когда до рождества уже оставались считанные недели, Имауши сообщил примерное расположение базы Курокавы в Йокогаме — и теперь у Эйки была хоть маленькая и обреченная, но цель.       Которая, однако, воплотится в жизнь совсем нескоро.