протянув руку сквозь время

Родители всегда говорили, что богатство — это благо, данное не всем. Его нужно ценить, им следует делиться в некоторых случаях и никогда не забывать, что обязательно найдутся те, кто непременно позарится на чужое… Столько условий, столько «Надо», такие сложности меня не заботили, потому что каждый раз я сталкивался только с отторжением. Шло бы к чёрту это ваше благо, мне больно. Меня ненавидят за те прекрасные условия, в которых я живу. — Она что, не дала тебе денег? Чел, ты серьёзно? Асфальт мокрый из-за прошедшего ночью дождя, но не только из-за этого я ощущаю неприятно холодную влагу на лице — из глаз текут слёзы. Наверное, сейчас я выгляжу особенно жалко, и ни одна девушка не подошла бы ко мне в попытке признаться в чувствах. Обойдусь. Мне всегда было не до них. Я стараюсь разглядеть того, кто минуту назад отпинал меня так, что пошевелиться невозможно, но всё двоится, превращаясь в размытое пятно. Дружки того чудища гогочат, наверняка скалятся подобно гиенам, поддакивая своему вожаку в каждом слове. Тот не скупится на бесконечные, всегда под копирку речи. И происходит всё в аккурат на длинной перемене — этот гад предусмотрителен, я опять не смог сбежать, и времени поиздеваться поэтому предостаточно. — Как же бесишь… — СынУ-хён, может, врезать ему посильнее? Тогда и отдаст побыстрее… Мне хватает сил издать полуслышный смешок. Любой на моём месте сделал бы то, что сказано, но я хочу позлорадствовать — эти мудаки не достойны того, чтобы их слушались. — Ничтожества вроде вас всегда считают, что богатенькие таскают с собой крупненькую сумму? — Я просил по-человечески подсобить нам, малыш Ёнсын-и. А ты нас опять кинул. — С каких это пор я стал вашим спонсором? — А ты не в курсе? Новенькие платят нам что-то вроде взноса, эту традицию соблюдают все уже не первый год. — Ублюдки… — Что, не хочешь платить? Тогда вали из этой школы. Тебя никто больше не примет, даже деньги не помогут. Богатство — это проклятие. Так и скажу отцу, когда приду. Если вернусь живым, конечно, но что-то в это верится всё меньше и меньше. Я чувствую, как на череп давят с неимоверной силой, как будто надеются, что я сдамся и буду послушным мальчиком. И я действительно сдался бы, если бы не услышал низкий, пронизывающий до костей своей злостью голос. — Так это те уёбки? Кажется, адресовано не мне, но страх всё равно не отступает. Скорее, наоборот — сейчас он спасёт меня, а потом будет требовать побольше, чем эти, и терроризировать в разы мощнее. Господи, как же я ненавижу это место, как же хочется домой, подальше от этих дикарей. — Да. Не думал, что встречу их здесь… Он ещё и дружка притащил? Что ж, тогда меня проще прикончить на месте. Словесная перепалка, в ходе которой тон незнакомца становился только ещё более угрожающим, длилась недолго и особо глубоким смыслом не блистала. Мой мнимый спаситель подытожил, что обижать слабых нехорошо, и после, судя по звукам, подбежал стремительно к тому, кто припечатал моё лицо к асфальту. Щеку от внезапного рывка оцарапало, я вскрикнул, но так и остался валяться без сил. Ничего хорошего ожидать не приходилось, в глазах бегали звёздочки, заливавшие всё белым светом. Вскоре моё сознание утонуло в нём полностью. Только неотчётливо были слышны жалостливые крики и угрозы, но и те совсем скоро затихли… *** Вновь белый свет. Однако уже наяву, здесь и сейчас. Он осязаем, я могу протянуть ладонь и упереться в стену, пощупать простынь. А если открою глаза, то увижу, как такая же белая занавеска колышется из-за еле ощутимого дуновения ветра. Но открывать их не хочется. Я даже пренебрегаю медсестрой, что настырно меня зовёт по имени, а затем и легонько трогает за локоть, наклоняясь. Приходится очнуться, взглянуть на неё и игнорировать то, что она неприятно сжимает ткань пиджака. Зачем так напрягаться? Я отлично тебя слышу, отстань от меня… — Ким Ёнсын, просыпайтесь. Я жмурюсь, стараясь как можно скорее привыкнуть к яркому свету, и поднимаю на неё помутневший взгляд. Она чему-то улыбается, выглядит по-фальшивому вежливой, но я не обращаю на это внимание. Только хочу, чтобы она поскорее убрала руку и дала встать, и она, благо, это намерение понимает, отпускает и чуть отходит. Говорит, что меня принёс какой-то парень на руках, велел хорошенько позаботиться и обработать ранки на лице. Понятное дело, что простым отдыхом я не отделаюсь, всё тело буквально разламывает от боли… — Кто это был? Медсестра, такая же стерильно белая — и лицом, и одеждой, — пожала в недоумении плечами и поспешила уйти, сказав только, что серьёзных повреждений я не получил и могу быть свободен. Почему она так говорит, я так и не понял. Возможно, просто не видела, как меня избивали за школой. В памяти только это и осталось, ничего больше. Ни того, как загадочный незнакомец прикоснулся ко мне, ни того, что, возможно, говорил по дороге в лазарет. То, что меня обязаны были спасти — не само собой разумеющееся, это чистая случайность. К тому же, до этого наши стычки с СынУ и его прихвостнями ещё ни разу не приобретали такого рода окрас. Кровь… У меня перед глазами — белый лист, и только теперь он по какой-то причине заливается кровью. Это происходит лишь в воображении, но кажется таким настоящим, что я пугаюсь. Тянусь к своей щеке и трогаю подушечками пальцев ссадину на скуле. Огромную, наверняка уродливую, однако уже не так сильно саднящую. «Вас принёс какой-то молодой человек сюда. Он был из другой школы, это показалось мне странным.» Неместный? Что он забыл на территории нашей школы? И что бы было, если бы он не нашёл меня, не устроил потасовку и не унёс меня оттуда. Я замираю от сознания того, что больше никогда не увижу его, не смогу хотя бы просто поблагодарить, узнать, кто это, и часто ли он спасает бедовых учеников от хулиганов. Кровь заливает белое покрывало лазарета, но быстро исчезает, стоит мне только прикрыть глаза, задержать ненадолго дыхание. Всё в порядке. Я вернусь домой целым и невредимым, вновь окажусь в кругу любящей меня семьи и буду в безопасности. Вечно прятаться не получится, но я обязательно что-нибудь придумаю. Сил подняться хватает, это радует. Осмотревшись, я замечаю тень у окна, как будто за ним кто-то стоит, и тут же отдёргиваю занавеску, почувствовав непонятную тревогу. Надеюсь кого-то увидеть, должно быть, того самого парня, но там никого нет — только солнечный свет бесстыдно слепит глаза. Школьный двор пустеет, начинаются занятия. Ученики расходятся, всем своим видом показывая, что этого часа недостаточно, они хотят скорее оказаться дома или пойти с друзьями в ресторанчик, который находится буквально за углом. Я растерянно вглядываюсь в их лица, хоть мне отлично известно, что это глупо и бессмысленно. Нужно тоже поторопиться на урок. Спина безбожно болит, но шальная мысль о том, что сегодня меня больше не будут трогать и оставят в покое по крайней мере до завтрашнего дня, слегка подбадривает. Кроме неё что-то ещё, настойчивое и неприятное, но я не обращаю на это внимание, хватаю рюкзак и вскакиваю на ноги. Понимание того, что я в старшей школе, почему-то вгоняет в ужас. Самый настоящий ступор. Голова отказывается работать каждый раз, когда родители говорят между собой о сложностях, с которыми мне ещё придётся столкнуться, что-то про ответственность, а потом обращаются ко мне. Взгляд их при этом полон сожаления, однако отец менее чувствителен. От него исходит угроза, и только руки мамы, обхватившие его крупные ладони, словно сдерживают нечто внутри него, не дают навредить мне или сказать лишнего. — Тебе придётся хорошенько постараться, ты ведь знаешь? Мой друг покончил с собой, не сумев вынести травли со стороны одноклассников. Он искренне любил точные науки, математику, обожал учиться и докапываться до истины, но однажды его не стало — давление и соперничество, что присутствуют практически в каждой старшей школе, сломало его. Он был очень старательным и всегда спал меньше остальных, за это прослыл зубрилой. Популярные дети постоянно его так звали, хотя я восхищался его рвению и даже немного опасался за его здоровье. В последний свой день он улыбается и игнорирует все насмешки. Он смотрит прямо на меня, потом шепчет: — Прости. Кажется, тебя тоже стали доставать? Из-за меня… Я в изумлении гляжу на него и мотаю головой. — Глупости! Они идиоты, такие не стоят внимания. — Предлагаешь просто игнорировать? Всё, что происходит? Я молчу, обдумываю, потом киваю. Он невесело усмехается, и тут же приходит учитель — перемена закончилась. Спустя двадцать минут мой друг уходит и почему-то очень долго не возвращается, но я слишком поздно это замечаю. Всё уже случилось. Я боюсь высоты, но ноги сами несут меня на крышу. Не вниз, где на дорожке между корпусами неподвижно лежит его уже наверняка мёртвое тело, а вверх, откуда он прыгнул, проведя считанные секунды в полёте. Я чувствую себя виноватым, мне горько и невыносимо. Наверное, я мог что-то поменять, остановить его, но как? Он был скрытен и предпочитал больше говорить обо мне, что очень льстило и буквально застилало разум. Обо мне… За спиной на следующий день я слышу мерзкие шёпотки. О том, что в смерти одноклассника виноват только я — не уберёг, не отговорил, потому и друг из меня никудышный. Только слово, не более. Я стираю с парты мерзкие надписи, не понимая, как за сутки всё так могло обернуться, и почему люди всегда находят повод быть такими отвратительными. Учитель диктует формулы, записывает их на доске и наверняка думает, что её слушают. Однако мне очень жаль — всё внимание направлено отнюдь не на объяснения сложных алгоритмов. Я теперь что-то вроде звезды. Клоуна, молча глотающего все обиды. Я поджимаю губы, вспоминая то время. Это было больше полугода назад, на уроке математики. Погода была такой же ясной и тёплой, но я чувствовал себя более защищённым. Уж не по той ли причине, что лучший друг служил отличным щитом, принимающим на себя все нападки… Я сжимаю кулаки, поворачиваюсь к окну, тут же замечая, как небо завлекается свинцовыми тучами, и тяжело выдыхаю. Мне жаль, Ха Юнсон, что тебе пришлось всё это перенести, но я не собираюсь идти тем же путём. Что-то в душе кричит, разрывается, не даёт покоя, и я вспоминаю теперь голос, что прозвучал близко-близко. В нём уже не было угрозы, только беспокойство и непонятная мне доброта. — Хорошенько позаботься о себе, ладно? Я бы кивнул, если бы мог. — Ты только ради этого меня сюда тащил? — Не ной, Бэ Хоён. Весело же было... Бэ Хоён… Я уже слышал это имя, но не припомню, где именно. Не тот ли это ученик из старшей школы Сурак, у которого есть все шансы поступить в один из престижных университетов страны? Ненавижу его. Терпеть не могу, хоть и понимаю, что это обыкновенное чувство зависти его лёгкому отношению к своему статусу. Меня наравне с ним постоянно ставят другим в пример, нахваливая и тем самым наваливая огромную ответственность, именно поэтому быть лучшим во всём — бремя. Кто его друг? Так хочется верить, что Бэ Хоён когда-нибудь тоже его потеряет, и тогда хоть где-то восторжествует справедливость, но внутри зарождались сомнения. Ведь тот, кто меня спас, совершенно другой...