протянув руку сквозь время

Нас могут услышать, но я ему этого не говорю и просто молча поддаюсь каждому прикосновению. Нас могут услышать, и тогда мне точно не будет места в этом доме, я никогда сюда не вернусь. Либо умру от стыда, либо навсегда стану неправильным, жалким. Мама бы не пережила, если бы прямо сейчас увидела, что он со мной делает, да и для меня, по правде, трудновато принять, что Хон Минчан настолько близко. Так же трудно, как и тот факт, что он действительно позвал с собой. Лицо в его в тот момент выражало нечто для меня непонятное, и я уточнил, что это значит. В ответ он прижал меня крепче и вздохнул. «Забудь, просто глупости. Я слишком не хочу с тобой расставаться.» Однако уехать в Пусан с семьёй он вынужден, и значило это только одно — возможности увидеться у нас будут, но насколько часто получится устраивать подобные праздники? Мои родители говорили, что оставаться в стране после выпуска мне нет смысла, ведь я определённо поступлю в какой-нибудь престижный университет заграницей. Они настроены на такой исход больше моего, и это сводит с ума. Никто не подумал о том, что у меня нет ни малейшего желания расставаться с Канмином и Ёнхо, расставаться с родными местами и хёном. Никто даже и мысли не допустил о том, что мне совершенно неинтересно обучение где-либо, где не будет близких людей и того времени, что нам жизненно необходимо проводить вместе. Я пытался найти поддержку хотя бы в маме, но та, походу, в восторге от идеи отца отослать меня куда-нибудь подальше. Это будет мой последний год в старшей школе. Мне восемнадцать, как будто бы столько ещё предстоит сделать за жизнь, но смотреть в будущее неимоверно страшно. Я непроизвольно думаю о том, что ничего не смогу изменить, как бы ни старался, и закрываю глаза. Светает. Минчан крепко спит, прильнув к моей груди, с его голых плеч сползло одеяло, и выглядит он таким уязвимым, что я начинаю невольно воспринимать свои мысли как нечто абсурдное. Ничего не важно сейчас, потому что он рядом. Сегодня у меня очередной трудный день в школе, и я к нему совершенно не готов, но это не имеет значения, пока хён лежит в моих объятиях. Сегодня я запер дверь, и потому могу быть уверен, что нас не побеспокоят. Я с огромным усилием открываю глаза и жмурюсь. Первые солнечные лучи, силой пробивающиеся сквозь плотный сатин серых облаков, падают на полку, где по-прежнему стояли хрустальные сферы. Только на этот раз там царил беспорядок, и маленькая подарочная коробка была там же. Минчан поставил её туда и не дал убрать обратно в ящик письменного стола. Телефон рядом с моей подушкой раздражающе вибрирует, и я быстро выключаю будильник. Уже через неделю можно будет выключить все будильники на 7:20, нужно просто подождать. Нужно просто… — Ёнсын-а… Я вздрагиваю, когда слышу его голос, и слегка приподнимаюсь на локтях, наконец отлепляясь от него. Он берёт меня за руку, прикасается к запястью губами, но открывать глаза не торопится. — Что ты делаешь? — Не знаю… — Нам пора вставать. Он рассказывал мне, что просыпаться каждый день в такую рань — настоящий ад для него, и обычно даже самая незначительная мелочь способна испортить его хрупкое душевное равновесие. Потому у меня были вопросы, когда он проснулся и встал с необыкновенной лёгкостью. Правда, был очень неразговорчивым и задумчивым, однако радовало, что меня не коснулась и половина того, что угрожает обычно другим. Мы не говорили об этой ночи, и меня это полностью устроило. Иначе я бы, скорее всего, сгорел со стыда и ещё долго не мог нормально с ним общаться. В школе стало тише. Моё существование в ней немного облегчилось, ведь все потихоньку забыли обо всём, что творилось между нами с СынУ. Даже директор превратился обратно в непримечательного и глуповатого, но верного своим принципам и принципам школы человека. Те странные люди, что избили учеников в директорском кабинете, таинственным образом исчезли, я больше никогда их не видел. Всё складывалось должным образом — поздним вечером я шёл домой к Ёнхо, где был Канмин и огромная куча кофе, редко возвращался в свой собственный дом. Но когда всё же решил пойти домой, то встретил его. Хван СынУ всё ещё выглядел жутко со всеми этими синяками и пластырями, что еле-еле скрывали последствия той воспитательной беседы, казалось, что и на ногах не крепко стоит, но он упрямо шёл на меня. Не с нагловатой улыбкой, как это обычно бывало, а огромной обидой и сожалением во взгляде. Было довольно холодно, но одет он был так, словно сбежал откуда-то специально, чтобы найти меня. СынУ молчал и надрывисто дышал, выпуская изо рта облачка пара, а я ждал, не смея проходить дальше, мимо него. — Твой отец — самое настоящее чудовище. Насмешливость в его голосе осела где-то глубоко в душе, как нечто необъяснимое и по-жуткому любопытное. Но внешне я старался сохранить маску невозмутимости. — Что ты имеешь в виду? — Действительно не понимаешь? — Хван СынУ, не трать моё время. Что за бред ты несёшь? Он подошёл ближе, я отступил на шаг. Того страха и дикого желания дать сдачи уже давно не было, просто хотелось поскорее оказаться дома. Ему мало удалось заинтересовать меня, и лишь что-то истерическое во всём его образе заставляло меня не оттолкнуть его куда-нибудь и пойти дальше. — Я слышал, как директор говорил с твоим отцом. Слышал, как договаривался о чём-то, и… — Боже, Хван СынУ… — Ты смеешь смеяться? Ким Ёнсын, ты действительно… Ничем не отличаешься от своего отца. Как я мог поверить ему тогда? Папа — один из спонсоров школы, он активно поддерживает её, все его уважают. Он никогда бы не пошёл на что-то подобное, верно? В какой-то момент до меня доходит простая, но неочевидная истина — это сделала мама. Пусть она и не интересуется особо делами школы, но она очень пристально следит за мной, за условиями, в которых я пребываю изо дня в день. Она выглядит мягкой и наивной, но я отлично знаю, что таится за этим. Она уничтожит любого, кто не так на меня посмотрит, устроит истерику, поступит манипулятивно и мерзко, если потребуется, потому что я её сын. Потому что именно в это превратилась её любовь. Теперь мне вспоминался один случай. Тогда мы жили в другом районе, буквально в паре остановок от школы, где я учился. Школа Гесон была моим персональным адом не из-за издевательств и невозможности найти друзей из-за своего уже довольно высокого статуса, а из-за мамы. Она ставила передо мной на колени родителей тех детей, что не так на меня посмотрели, придумывала унизительные наказания для всех, кто не с той интонацией сказал мне что-то, и так стала для меня самым настоящим монстром. Я, маленький восьмилетний мальчик, хотел провалиться под землю каждый раз, когда она приезжала забрать меня из школы и зорко следила за детьми вокруг меня. Я научился защищать их и понял, что мама прознаёт обо всех «неприятностях» благодаря кому-то, кто находится рядом весь учебный день. Ребёнка она бы не смела подтолкнуть на такое, но вот взрослого человека, молодую учительницу — пожалуйста, это совсем другое дело. Я часто видел, как она выходила с мамой из кабинета, и они шептались о чём-то. Дикое желание узнать, в чём же дело, и почему мама на меня время от времени так странно поглядывает, тогда одолело меня, и я начал наблюдать, полностью игнорируя вечно не утихающий смех, шум и гам вокруг. Мама — ведьма, понял я тогда и продолжил рисовать цветными мелками в тетради для прописей. Сейчас я не могу не думать о том же. Всё повторяется. — Ты не веришь мне. Я знал это, и поэтому слушай. Слушай внимательно, Ким Ёнсын. Он достаёт из кармана джинсовки телефон, что-то ищет, нажимая на экран дрожащими пальцами, потом показывает мне экран с записью. Я слышу странные шорохи из динамика, затем голос директора. Его слова с трудом можно разобрать, но мне знакома эта интонация. Я уже столько раз её слышал, когда отец, нет, когда господин Ким посещал школьные мероприятия или просто решал проведать директора Сона. Мой отец всегда был желанным и почётным гостем, стоило ему что-то сказать, и все внимали ему. «…Да. Да, конечно, господин Ким, вы же знаете… Нет, я позабочусь о том, чтобы Ёнсын был в безопасности и ни о чём не узнал, вы можете на меня положиться. Что?.. Ах, этого хочет госпожа? Госпожа Ким такая заботливая и мягкосердечная, я не забуду… Ах, конечно, господин, хорошего вам дня!..» «Вы здесь. Хван СынУ, Чон Джесон, Ким Чондэ, нам стоит погов…» Запись прерывается. Я очень стараюсь сдержать слёзы и отворачиваюсь, пока одноклассник молча убирает телефон обратно в карман и запрокидывает голову. Он усмехается. — Я могу уничтожить тебя, если захочу. Ты понимаешь это? Пусть твоя семья вечно отмывается от этого позора, а ты сдохнешь от невозможности больше издеваться над кем попало. — Последнее касается тебя… — Эй!.. Заткнись, Ким Ёнсын. Я киваю, опускаю голову, ощущая на себе невероятно яростный и ненавидящий взгляд. Я не знаю, как поступить, и просить совета не у кого. — Чего тебе нужно? Он заметно смягчается, расслабляет плечи и щурится. — Не мозоль глаза. Исчезни, а если не сделаешь этого, то все обо всём узнают. — А ты? Не боишься последствий? — Я ничего не боюсь. Ни тебя, ни твоих долбанутых родителей. Хотел бы я иметь столько же уверенности и сделать так, как было сказано. Мне не было досадно от того, что всё раскрылось, я был слишком занят тем, чтобы найти причину поступка родителей. Это было сравнимо с предательством, ведь я никак не мог допустить мысли о повторении тех ужасных событий из детства. Тогда, казалось, хотя бы были причины — я был хилым и тихим ребёнком, который не мог (да и не смел) дать обидчикам сдачи, но сейчас… — Тебе и не стоит бояться, с другой стороны. Я сделаю всё, чтобы мы больше никогда не встретились. Я разворачиваюсь и решительным шагом иду прочь от дома, от СынУ. Я иду к автобусной остановке и намереваюсь как можно скорее оказаться у Ёнхо. Я из последних сил держу себя в руках и не оборачиваюсь, чтобы не дай бог не убедиться в реальности внезапно возникшего в разуме образа — СынУ победно улыбается и провожает меня самодовольным взглядом, празднуя свой триумф. Ёнхо не спит, как и ожидалось. Канмина не было, Ёнхо говорит, что тот ушёл пару часов назад с Кехёном, и мне становится ещё более противно. Весь мой мир трещит по швам и восстаёт мерзким чудищем против меня. Он практически добрался до всех моих близких и переманил их на свою сторону — в забытье, где мне нет места. Друг сонно улыбается. Он с порога интересуется, не хочу ли я есть, и, если я вдруг устал, то он будет вести себя потише и без лишних вопросов даст спокойно поспать — в конце концов, его квартира довольно маленькая и скромная, даже для двоих. Я оставляю влажное от растаявшего снега пальто в прихожей, там же рюкзак и забираю с собой только телефон. В Амстердаме сейчас разгар дня, отец наверняка на совещании или… Мне плевать. Я звоню ему, а когда он сбрасывает, то делаю это снова и снова, раздражаясь настолько, что в итоге просто кидаю телефон на кресло возле кровати и сам падаю лицом в постеленное тёмно-фиолетовое покрывало. Я чувствую усталость, но не столько от пережитого дня, сколько от того факта, что у меня нет никакого плана. Казалось бы, СынУ не опасен, и если он всё же выполнит своё обещание, то всё с лёгкостью можно будет уладить. Однако, как быть со мной? Мысли об их поступке бесстыдно пожирают меня, и вынести это сложно. — Эй, тебе приготовить чего-нибудь? Я переворачиваюсь на спину и зачёсываю волосы назад, некоторое время думаю. — Пожалуйста. Чу Ёнхо всегда был таким. Самым лучшим и надёжным, не задающим лишних вопросов, если стоит помолчать. Обычно ему нравится поболтать ни о чём и быть громким, но он отлично понимает, когда нужно остановиться и просто побыть рядом. Я пытаюсь быть таким же хорошим другом, но… Получается ли у меня?.. Он готовит молча, сосредоточенно наблюдая за тем, как курица тушится в кисло-сладком соусе. Я прохожу на кухню тихо и подхожу к нему, роняя голову ему на плечо. Он слегка вздрагивает, но потом гладит меня, слегка треплет волосы и берёт за руку. — Что-то случилось? Что-то с тем чудиком? Я прекрасно знаю, кого он имеет в виду. Я мотаю головой. — Я должен буду уехать на какое-то время. Ёнхо уменьшает огонь и берёт меня за плечи, ведёт к столу и сажает на стул, сам садится рядом. — Из-за него? — Да. Из-за СынУ ещё, и из-за родителей… Они узнали о том, что он сделал. Помнишь, я рассказывал? — Такое не забудешь. — Это они устроили. Ёнхо зависает ненадолго, сжимает мою ладонь. Наверное, я прозвучал, как самый настоящий безумец, но причин для каких-то сомнений не было. Ёнхо известно, как это работает, ведь он и его родители тоже извинялись передо мной с мамой за то, что маленький бубличек Ёнхо случайно толкнул меня, когда все мы, беззаботные дети, дружной крикливой толпой вваливались в класс после обеда. Я упал, но не поранился, да и Ёнхо не побежал дальше — он помог мне и смущённо, даже как будто впервые в жизни извинился перед кем-то, кто младше него. Всего-то на пару месяцев, но всё же младше. — Ты уедешь, и что дальше? — Я уеду не сразу, не переживай. Через неделю я заберу документы из школы и уеду в Пусан. — Школа и деньги — это не проблема, конечно, но… Что ты скажешь родителям? — Я не обязан им что-то говорить. Мама сойдёт с ума, да и пусть. Он сомневается. Я вижу это и на мгновение замолкаю, сам прокручиваю в голове всё сказанное — может, в самом деле что-то не так. Но уверенности в собственных словах не убавляется. Ёнхо заслуживает того, чтобы знать обо всех моих планах. Он имеет право сомневаться, даже обижаться, возможно, и я принимаю это. — Прости, я… — Ты должен отдохнуть, хорошо? Я понимаю, что тебе трудно, но сегодня… Поешь и ложись спать. — Ёнхо… — Я поддержу тебя в любом случае, Ёнсын-а. Просто… Прямо сейчас мне больно смотреть на тебя. Прошу, оставь это всё хотя бы до завтра. Это разбивает сердце. Я сдаюсь, замолкаю и киваю, послушно пододвигаюсь к столу и жду, когда Ёнхо подаст ужин. Если он не уйдёт после этого, то придётся только каким-то чудом не расплакаться перед ним. Он молча уходит, оставив передо мной сытный ужин. Остро-пряные ароматы заполняют кухню, отбивая все лишние мысли. Только Ёнхо способен так готовить. Только он может вернуть меня в те времена, когда я не думал о каком-то статусе или том, что из-за него придётся столкнуться с чем-то неприятным. Я ложусь спать и думаю о Минчане, родителях, Канмине… Наверное, Канмин нас с его новым другом никогда не познакомит, потому что этот идиот вечно чего-то боится. Чо Кехён навечно останется для меня человеком с нечитаемым взглядом и сипловатым голосом, и это всё, о чём мне когда-либо станет известно. Правда ведь, дурачок Канмин? Быть может, ты наконец пойдёшь мне навстречу, как только я расскажу тебе о своих планах?.. *** «Я буду в Пусане через неделю» «Что?» «Кое-что случилось, я пока не могу тебе сказать» «Эй, это действительно из-за меня?» «Нет, хён. Не переживай об этом и просто знай, что мы скоро встретимся» Уснуть не получалось. Дверь в спальню была открыта, поэтому я наблюдал за Ёнхо — он сидел за письменным столом в крошечной гостиной и что-то сосредоточенно учил. Мне казалось, что я слышал музыку в его наушниках, значит он вряд ли бы обратил внимание, если бы я прямо сейчас подошёл к нему и что-нибудь сказал. Однако телефон, вибрировавший рядом, он всё-таки замечает. Уже третий час ночи, но кто-то звонит, и Ёнхо отвечает. — Что? Ты собираешься прийти сейчас? Что-то случилось?.. Нет, просто… Боже, Канмин, ты видел, который час? Да! Сумасшествие… Дверь открыта, я жду. Экран гаснет, переставая освещать недоумённое лицо друга. Я, если честно, тоже не очень понял, что произошло. Потягиваясь и протирая глаза, я всё же встаю и иду к Ёнхо. — Это был Канмин? Ёнхо снимает наушники и кивает. — Почему не спишь? — Я уже проснулся. Он поворачивается ко мне с улыбкой — в ней что-то тревожное. Я слегка отступаю от друга и залажу на диван с ногами и обхватываю колени руками. — И сколько ты спал? Два часа? Три? — Не важно. Скажи лучше, чего Канмин звонил. — Их с Кехёном прогулка затянулась. Тому надоело, что наш щеночек вечно вокруг него вертится, они скоро придут. — А до дома его проводить не судьба? В ту же секунду я слышу, как с тихим скрипом открывается входная дверь, и в коридоре включается свет. Я вижу Канмина и Чо Кехёна, который неловко топчется на пороге. Я не двигаюсь и лишь исподлобья слежу за этими двумя, затем вздрагиваю, когда на весь зал гремит радостный голос Ёнхо. — Хён, не хочешь остаться? — А есть ради чего? Мне хочется его ударить, но я по-прежнему ничего не предпринимаю, даже когда рядом со мной устало плюхается Канмин, смахивает непослушные розовые пряди с глаз и глядит на меня приветственно-ласково-радостно. Он такой счастливый из-за Кехёна? — Что с лицом? Щеночек закатывает глаза. — У меня к тебе такой же вопрос. Почему ты вообще здесь? — По той же причине, что и ты. Вот только меня никто ниоткуда не выгонял. Он забавно дуется, пока Кехён крадётся мимо нас и хлопает Ёнхо по плечу. Они о чём-то тихо переговариваются, и мой друг что-то забирает из его рук. Я ловлю себя на том, что ощущаю себя лишним из-за нового человека здесь. Мы прежде, может, и не сталкивались, но он явно здесь не впервые. Нас не знакомят, но мы общаемся друг с другом. Больше активности проявляет он, и теперь мне становится ясно, почему он так раздражает — из-за Канмина. Я действительно ревную, и смотреть на то, как Канмин постоянно виснет на нём, отвратительно, но я держу себя в руках и смягчаюсь. Нет ничьей вины в том, что я веду себя так. Я понемногу засыпаю и уже теряю суть наших разговоров. Меня кто-то трогает за колено, потом Канмин отводит меня обратно в спальню и остаётся там со мной, закрывая дверь. Я сажусь на край кровати и ложусь на спину, выдыхая и закрывая лицо руками. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Он берёт плед с кресла и укрывает меня, забирается на кровать и заставляет лечь ему на колени. Пусть так. Его пальцы блуждают по моему лицу, выводя кривые, порой плавные линии. Он касается больший пальцем моих губ, и тогда я решаюсь заглянуть ему в глаза. Красивые, как обычно, и насмешливые, но я уверен, что это ненадолго. — Что? — Я скоро уеду. Возможно, на какое-то время, а может и навсегда. Не знаю. — Минчан-хён очень плохо на тебя влияет. Ты ведёшь себя ещё более странно… — Есть причины. — И? Не хочешь рассказать мне о них? Но когда я всё объясняю, его выражение лица даже не меняется. Только улыбка пропала, и пальцы сжали лежавшее на мне покрывало. Его детские черты омрачаются внезапной гримасой, и я, приподнявшись, цепляюсь за его локоть и притягиваю его к себе. Он подумал о том, что снова не нужен. Ю Канмин снова принял всё на свой счёт и теперь долго будет отходить от услышанного. Я обязан убедить его в обратном — всё в порядке, я всё смогу решить и вскоре вернуться. Мы увидимся совсем скоро, протянем руку сквозь время и будет жить счастливой жизнью. Я в отчаянии шепчу ему эти слова, что для него наверняка кажутся очередной ложью, я делаю всё, чтобы не видеть его истерики, и наконец произношу: — Ёнхо позаботится о тебе. А я вернусь совсем скоро, ладно? Он прижимается ко мне крохотным беззащитным созданием, по его щекам бегут ручейки слёз. Я аккуратно вытираю их и целую его в лоб. — Да, хён… *** — Ёнсын? Почему ты звонишь так поздно? Уже утро, почему не спишь? Голос отца пробирает до мурашек. Он всё такой же равнодушный и грозный, и я сжимаюсь в комок, как только слышу его. Сейчас мой идеальный, казалось бы, мир рушится. Похожий на хрустальную сферу с притягательной пустотой внутри, он трескается и царапается, на нём появляются сколы, но оттого он более настоящий. Я хочу видеть его таким, хочу совершать ошибки и потом платить за них, но перед этим я убегу из мира, где меня держали восемнадцать лет. — Господин Ким, пожалуйста, ответьте. Почему вы звонили Директору Сону? Как же давно я не называл его так… Он продолжает молчать, а я понемногу начинаю терять терпение. Канмин ушёл недавно, и они с Ёнхо и Кехён-хёном сидят в гостиной и чем-то занимаются (смею предположить, что говорят о Канмине), я же в действительности собирался спать, но позвонил отец. — Это очевидно, Ким Ёнсын. Чтобы узнать, как у тебя дела с учёбой. — Не ври мне хотя бы сейчас. СынУ был там тоже, передо мной ползали на коленях! Господи, ты хоть понимаешь, какое это унижение? — Ты недоволен? Мама должна была убить их лично? Внутри всё леденеет. Я до крови прикусываю губу с внутренней стороны и уже готов запустить телефон в стену, лишь бы это издевательство наконец прекратилось. — Почему… Почему ты пошёл на это? Зачем вообще полез в мои дела и послушался маму? Как ты вообще посмел? Разве я просил? — Твоё будущее связано с моей компанией. Своими выходками ты только портишь нашу репутацию. Ещё раз, и… — Да пошли вы! Плевать я хотел на эту репутацию. Вы поступили эгоистично и бездумно, вы меня предали. Этого больше не будет, слышишь? Никогда, никогда не будет. Я оглушён собственным криком, поглощён невероятной обидой, ничто не может потушить разразившегося пламени в груди, и потому, как только в комнату испуганно стучатся, я собираю остатки спокойствия и открываю дверь. Даже Кехён в тот момент выглядит слегка напуганным, а Ёнхо старается заговорить со мной. Однако я всех игнорирую, прохожу в коридор, обуваюсь, хватаю пальто с вешалки и ухожу. Не насовсем, конечно, и потому кинутый в сторону друзей взгляд буквально умоляет не идти за мной. Морозный воздух окатывает меня неприятными волнами, но это помогает прийти в себя и вздохнуть глубже. На узкой улице безлюдно, лишь перебивчивый шелест голых ветвей невысоких деревьев тревожат слух. Слабым светом освещаются вывески давно закрытых кафешек и ресторанчиков домашней кухни, в широком окне одного из них видна пожилая женщина, должно быть, хозяйка — она поглощена работой и подготовкой к завтрашнему дню. Всё вокруг такое обыкновенное и даже рутинное, что я мгновенно расслабляюсь. Становится холоднее. Не только физически, ведь я чувствую, как разум становится пустым и трезвым. У меня есть ещё время всё обдумать и принять верное решение. Потому я возвращаюсь домой, как только нащупываю в кармане ключи. Я стремительно пробегаю мимо своей школы вверх по дороге, запыхавшись, останавливаюсь у самой входной двери. Меня ждут высокие потолки и длинный коридор, в конце которого моя комната. Перед тем, как оказаться в ней, я пробираюсь в подсобку и нахожу ящик с инструментами. Прислуге, отвратительной Харин я не даю снять с себя пальто и прохожу мимо, ловко пряча тяжёлый молоток за спиной, словно её и вовсе для меня не существует. Я борюсь с ужасающим желанием разбить ей голову, захожу в спальню, включаю свет и запираю дверь, снимаю пальто и останавливаюсь в ступоре напротив полки. На ней уже нет того порядка, что царил раньше. Многие сферы были сняты с подставок и лежали на шероховатой деревянной поверхности. Толкни их — и они с глухим, еле слышным звуком покатятся с полки и упадут на пол. Образуется новый скол… Я забираю маленькую подарочную коробку и кладу её на место, подальше от чужих глаз. Остальное небрежно кидаю на кровать. Я весь дрожу. То ли от ядовитого возбуждения, то ли от страха, однако это не служит мне помехой: я заворачиваю сферы в простыню, туго завязываю её, чтобы получилась бесформенная куча из стекла. Я бью со всей силы. Конечно, мало что можно сделать одним только молотком, но у меня и нет цели расщепить эти несчастные стекляшки на мелкие осколки. Нужно лишь чуть постараться, чтобы при одном только взгляде на это зрелище стало тошно. Даже Хон Минчану, который так яро отвергает мои глупые фантазии. Моё дыхание тяжёлое, неровное. Мои намерения для меня самого — нечто необъяснимое и чересчур отчаянное, но останавливаться уже нет смысла. План выстраивается в голове сам собой, мысли крутятся только вокруг побега, полного отстранения, хотя и причин-то объективных нет. Они кроются в Хон Минчане. Я одержим им. Одержим идеей быть рядом, и меня это полностью устраивает. Я протаскиваю узелок с битым стеклом на третий этаж. Там — кабинет моего отца, который всегда был образцом подражания и тем, кого следовало бояться. Он так хорошо убедил меня в этом, что пульс учащается автоматически, как только я оказываюсь в тёмном пространстве. Мне редко приходилось тут бывать, разве только для того, чтобы меня отчитали за очередную драку или плохо написанную контрольную. Мама вела меня сюда и каждый раз так тепло улыбалась, что я наивно полагал — в этот раз всё будет по-другому, и он похвалит меня, но… Я еле сдерживаю рыдания, ведь господин Ким даёт пощёчины снова и снова. Затем я в слезах возвращаюсь в комнату и обнаруживаю на кровати очередную подарочную коробку. Все эти коробки давно выкинуты. Их содержимое я расставляю по всему кабинету. В свете настольной лампы они выглядят причудливо, словно маленькие планеты — со своими неровностями и мелкими сколами. Мне удалось разбить один шар, он превратился в крупные острые осколки, которыми я случайно раню ладонь. Стеклянную крошку я не высыпаю — в конце концов, я не отец, чтобы причинять ещё и физическую боль — и оставляю её в покрывале, на журнальном столике. Уже пять утра. Я чудом выбрался из дома, не попавшись никому на глаза и теперь собираюсь идти обратно к Ёнхо. Кехён давно должен был уйти, потому я свободно смогу всё рассказать и исчезнуть. — Куда ты собрался в такой час? Сердце замирает всего на секунду, но этого хватает, чтобы ощутить, будто из тебя вытаскивают душу. Я медленно закрываю глаза и сжимаю ладонь с саднящей ранкой в кулак, оборачиваюсь. Если честно, Минчан появился тут совсем не вовремя, но эта глупость из разума тут же исчезает. Он рядом. Он зачем-то тоже здесь, хотя ему тут делать нечего. — А ты? — Хотел узнать, что ты задумал. Минчан подходит практически вплотную и силой разжимает мою ладонь. Я пытаюсь сохранить хладнокровие, но практически сразу сдаюсь, ведь мои пальцы, с которых стекала кровь, так близко к его губам. — Прекрати, слышишь? Мой голос ломается, я отворачиваюсь, хочу отойти от него подальше, но он не позволяет и хватает за плечо. Он слизывает капли крови с моей руки, и это сводит с ума. Он целует меня, и это неимоверно злит, потому что Хон Минчан опять делает, что вздумается. — Эй, Ким Ёнсын. Разве я могу прекратить? Может, и не специально, но он изводил своим присутствием. Стоило только мне узнать, что он где-то поблизости и внимательно наблюдает за мной, в душе всё переворачивалось. Он словно был всюду, куда бы я ни пошёл. Каждый раз это выводило из себя, ведь та произнесённая благодарность, на самом-то деле, значила лишь начало чего-то более глобального. Спор превратился в нечто большее. В негласное противостояние, которое в итоге привело к тому, что теперь я готов сбежать с ним от всего мира и предать остальных. Со временем это изменится, я уверен. Я вернусь, как только буду убежден не только в собственном будущем, но и в нём. В Хон Минчане из школы Сурак, который всегда стремится защитить близких ему людей.