протянув руку сквозь время

Я веду его по просторному коридору вглубь, в свою спальню, игнорируя любопытные и порой недоумевающие взгляды прислуги. Плевать на всех, мне нужно прямо сейчас поговорить с этим человеком, при этом не давая шанса сбежать. Это — моя территория, но для чужаков она — словно лабиринт минотавра. Хён жмётся ближе ко мне, когда перед нами встаёт управляющая прислугой — её суровость обволакивает нас холодом, но я улыбаюсь и встаю между ней и другом. — Здравствуйте. — Добрый вечер, господин. Вы не говорили, что приведёте друга сегодня. — Да, извините… Женщина смотрит мне за спину, прищурившись. Она долго молчит, но её черты становятся всё мягче. Это хороший знак. — Что ж, раз у вас гости, тогда, может, мне стоит распорядиться подать ужин? Я оборачиваюсь к Минчану — тот делает быстрый поклон и вежливо отказывается. Мы проходим в комнату, пропуская столб света в иссиня-чёрную тьму. Наши тени по-смешному длинные и нелепые, и я спешно затягиваю Минчана в комнату, включаю напольную лампу и скидываю с плеч рюкзак. — Ты даже в своём доме господин? — Не обращай внимания, это навязанная матерью формальность. Он фыркает и, должно быть, чуть расслабляется. Кидает свой рюкзак рядом с моим и снимает куртку, взъерошивает волосы. Они у него немного вьются и спадают на глаза. Их хочется собрать в небрежный пучок на макушке и потом долго-долго любоваться своим творением. Я сижу на кровати, наблюдаю за ним, за его нетерпеливыми и порой резкими движениями, и ловлю себя на том, что мне нравится это. Даже при том, что я практически ничего, по сути, о нём не знаю. Хон Минчан пришёл в мою жизнь внезапным порывом ветра, что возродил когда-то погасшее пламя веры в собственные силы. Впервые за два года я мог вздохнуть спокойно и быть уверенным, что прошлое не вернётся удушающим ночным кошмаром. Именно поэтому я боялся даже думать о том, что вскоре он покинет меня. Но сказать о своих страхах и переживаниях почему-то стыдно. Слова комом застревают в горле, я чувствую себя беспомощно и глупо. Особенно после того, как он подошёл к полке. Его глаза с интересом впивались в сияющий хрусталь, бегали туда-сюда и как будто что-то отчаянно искали. Я встаю с кровати, расстёгивая верхние пуговицы рубашки, и приближаюсь к нему. — Что здесь выглядываешь? — Ничего. Они просто очень красивые. — Правда? — Да. Я киваю и вытаскиваю самый крупный шар, на котором не так давно обнаружился скол. В тот день я думал, что убью её. Не нужно быть большого ума, чтобы догадаться о её нахождении в моей спальне. Уж не знаю, чего Харин от меня надо, но теперь ей невозможно будет остаться в этом доме. Отец тоже не потерпел бы, чтобы кто-то трогал его вещи, тем более настолько сокровенные и ценные. Я позабочусь о том, чтобы он всё узнал. Скол превратился в трещину. Я скривился и показал сферу Минчану. — А этот? Уродливый, да? — Почему это? — Ну, просто… — Он такой же, как все. Что в нём уродливого? Я слышу в его голосе искреннее возмущение, непонимание. Он явно не согласен с моей категоричностью, готовится, возможно, бунтовать, но ничего этого не происходит. Мои объяснение долгие, подробные, но они его как будто ещё больше запутывают, превращаясь в ничего не значащий бред. Я почему-то вспомнил, насколько мы разные в этом плане — подобные ему люди живут, ни о чём не жалея и не заморачиваясь о том, какие они в глазах других. Нет для них ни идеала, ни истины в абстрактном образе. — Знаешь, ассоциировать себя со стеклянным шариком — это странно. Я коротко смеюсь, старательно игнорируя его пристальный взгляд. — И максимально глупо. — Да, но это то, как я привык жить. — Мне не нравится… А среди них есть любимый? Я медлю, затем подхожу к письменному столу, выдвигаю ящик подрагивающими руками и из его глубины достаю маленькую коробочку. Никто никогда не видел, что там, только мама и, возможно, папа. Открыть её сейчас — безумно важное решение, которое я принимаю практически без колебаний, когда мои ладони оказываются в его. Обещание сдержано. До сих пор у меня не было никого ближе родителей. Даже Канмин и Ёнхо, что больше их проводили со мной время, не знают о моей маленькой тайне. Я уверен, что не ошибся, и Минчан — нужный человек. Я словно раскрываю все свои слабости перед ним, становлюсь открытой книгой. И его улыбка вызывает некое облегчение, позволяет допустить мысль о том, что я не ошибся. — Почему он так дорог тебе? — Потому что его подарила мама. Она… Она сказала, что я могу смотреть в этот шарик каждый раз, когда мне трудно найти выход. Когда я путаюсь и не знаю, что делать. Она говорила, что он поможет посмотреть на мир по-другому, осознать, что он большой, сложный и жестокий, но я способен что-то изменить. — Кто подарил остальные? — Отец. Мама теперь не вкладывает в них никакого смысла, думает, что это просто сувенир для коллекции. Он поворачивает голову к полке, размышляет о чём-то, потом хмурится. — А какой смысл в них вложил твой отец? То, что я неидеальный. То, что из-за этого никогда не заслужу его одобрения. Чистый кристальный блеск — призрачная мотивация достигнуть несуществующего идеала, и ещё год назад я бы из кожи вон лез, чтобы понравиться, услужить. Это было заветной, но несбыточной мечтой, которой манипулировали. Должно быть, мама тоже этого хотела, просто тщательно скрывала. Минчан забирает у меня коробку, ставит её на полку и прижимает к себе. Его тонкие пальцы перебирают волосы на макушке, губы, мягкие и шероховатые, так близко к уху, что я ощущаю, как медленно краснею. Бархатистый голос расплывается в разуме словами, которые в этом доме прежде не звучали и вряд ли прозвучат. — Твоему отцу стоит почаще говорить, что ты уже идеален. Идеален в том, насколько ты настоящий. — Но ведь… Горячая ладонь пробирается под неплотную ткань рубашки, гладит спину и затем оказывается на животе. Он вдруг идёт на меня, заставляет уткнуться в деревянное полотно стола. Я теперь зажат в угол. Я хочу его остановить и даже пытаюсь это сделать, но он сильнее, властнее и настырнее. — Идеал — это пустота. Без души и без воли. Тебе точно это надо? — Нет, нет же. Только если… Его губы ласкают шею еле уловимыми поцелуями, я невольно сглатываю и сжимаю край стола. Это выше моих сил. Хон Минчан выше моих сил. Мне по-настоящему страшно, ведь ощущения, вспыхивающие с каждым его касанием — это нечто новое и, возможно, ненормальное. — Что? Он лишь на минуту отвлёкся, чтобы заглянуть мне в глаза. Я дышу тяжело, не в силах себя контролировать, отворачиваюсь, ведь наверняка выгляжу жалко для него и по-идиотски. Хён смеётся. Если скажу сейчас то, что собирался, что он подумает? Я убираю руку с его плеча, но он кладёт её обратно, берёт меня за подбородок. Прямо как в нашу первую встречу. — Только если побудешь со мной ещё немного. Это прозвучало бредово, но именно так я думал в тот момент. Меня не заботило, какой эффект произведёт эта фраза, было важно лишь то, что я действительно был готов на всё, чтобы он остался со мной или хотя бы согласился иногда видеться. Позже, как я верил, он непременно поделится своими планами и скажет, что я слишком ценен для него, потому обязан знать обо всём, что с ним происходит. Я отчаянно пытался наверстать все те дни, что мы должны были провести вместе. Столько времени упущено, меня злило это, невероятно расстраивало. — Что, если не соглашусь? В уголках моих глаз собираются слёзы. Сдерживать их было бы бесполезно, пусть хён их увидит. Я не собираюсь его так просто отпускать. — Я заставлю тебя, хён. Ты и сам ведь думаешь о том же, я знаю. В выражении его лица — нечто странное для меня. И пусть мои слова, возможно, лишь и останутся для него чем-то вроде детского каприза, но я совершенно искренен. Я лишь слегка лицемерил — мне очень просто забыть о ком-то, кто вроде бы как важен, если воспоминаний, связанных с ним, практически нет. Немного обидно только, что этот принцип касался и Минчана. Я думал, чем всё кончится, рассматривал все варианты, как сложится наша судьба, прислушивался к себе и всячески игнорировал мысль о том, что у Минчана совершенно другие планы на жизнь, и их тоже нужно учитывать. — Мне плевать на это, Ким Ёнсын. В сердце больно кольнуло, но я не подаю виду, что что-то не так. Просто замираю на мгновение и совершенно непонятно себя ощущаю, когда он отпускает меня, отходит и снимает пиджак с широких плеч и садится на кровать, опуская голову. Я буквально вижу, как он думает о чём-то мучительно долго. А затем поднимает отчего-то ожесточённый, остекленевший взгляд в пустоту, который я понял сразу. Меня испугало то, что он наверняка собирался сделать, и я сел рядом с ним, осторожно взял за руку и стал неотрывно следить за каждым его движением. Он тяжело выдыхает. — Я хочу уйти, надо закурить. Иначе я разобью их. Он кивает на полку, облизывает нижнюю губу, прикусывает её. Мы выходим на балкон, потому что я не выпустил его из комнаты. Не хочу привлекать внимание прислуги, да и Минчана, похоже, такое внимание только нервирует. Меня обдаёт морозным воздухом, я кутаюсь в плед и сажусь на небольшое кресло. Минчан говорит с улыбкой, что этот балкон по размерам такой же, как и его комната. Я же надеюсь, что это просто шутка. Он больше ничего не говорит. Курит медленно, словно наслаждаясь горьковатым вкусом табака, и не замечает ничего и никого вокруг. Даже меня как будто не существует. Он отрешённо наблюдает, как падает снег, застилает собой всю округу и опаляет лёгким холодом голую кожу. Минчан — в школьной форме, он стоит близко ко мне, опершись на перила, и подрагивает. Его небрежность заходит для меня слишком далеко, даже злит. Я кидаю на него сердитый взгляд, но он, конечно, слишком увлечён погодой на улице. И поэтому я отталкиваюсь, хватаю его за плечо и заставляю упасть рядом. Он испуганно спрашивает, в чём дело, явно надеясь услышать внятный ответ, но так хочется сейчас ему нагрубить и сказать нелестные, дикие вещи, что кружат хищными птицами в голове. — Холодно. Ты простудишься. Что за чёрт? Почему мой голос такой слабый? Сказанное звучит, как жалкое оправдание вновь оказаться рядом. — Нет, всё в порядке… — Мне плевать, Хон Минчан. Он сдаётся, осекается и выкидывает окурок на улицу, позволяя закутать себя в плед и прижать к себе. Можно бы было уже пойти обратно в комнату и лечь спать (и тут я понял, что это было бы очень странно), или просто остаться и провести всю ночь за разговорами, но мы слишком умны для этого. И меня, и его происходящее вполне устраивает. Мутное тёмно-серое небо поглощает и зачаровывает своим безмолвием. Оно дарит момент, чтобы перевести сбитое переживаниями дыхание и не сойти с ума окончательно. Мне становится легче, когда я смотрю в него и понимаю, что рядом Хон Минчан. Он в моём доме, я окутан его теплом, и уже, кажется, не важно, останется ли оно со мной. Переживать этот момент снова и снова — вот моё желание. Переживать то, что он был необыкновенно нежным со мной по какой-то причине и вопреки тому, что он отказывался принимать чувства. Отказывался, но крепко обнимал, словно до смерти боится расставаться или же… Наоборот, обещает, что однажды, совсем скоро я смогу испытать то же самое. — Эй, Ким Ёнсын. — Что? В его глазах отражается небо и тысячи снежинок. Я слишком поздно осознаю, что наши губы почти соприкасаются, и я не смогу сдержаться. — Почему ты выглядишь таким напуганным? Потому что я боюсь, что ты бросишь меня навсегда. Что навечно останешься для меня тенью, и всё, что я буду помнить — это осторожные касания горячих рук и обрывки когда-то ставших важными фраз. Господи, да что с тобой… — Ты издеваешься надо мной? Он качает головой, аккуратно приближается ко мне и оставляет на моих губах невесомую горечь сигарет. Он уже было отдаляется, однако я целую его сам. По-взрослому, а когда он отвечает, то целую глубже, сжимая его ладонь в своей с чудовищной силой. Если это единственное, что хён мне позволит, то я приму это. Он очаровательный. Его тело жаркое, и оно так близко. Я понемногу теряю самообладание, отрываюсь от него и скидываю с плеч плед. Проходит минута, две. Его дыхание теперь спокойное, и сказать нам обоим нечего. Он сжимает моё бедро, что возбуждает ещё сильнее, и я гляжу на него с некотором опасением. И вновь вижу, что Минчан потерян. Но, вопреки этому, его тихий и ласковый голос звучит уверенно. — Ты должен уехать со мной. Ты должен быть рядом.