Разорвать круг

У Джоанны онейроидный синдром. Это стоит в ее личном деле лет с тринадцати, и диагнозом Джоанна даже довольна. Надо было только солгать, что демоны ей приснились, а сон был такой страшный и реалистичный, что она продолжала бредить, когда проснулась, — и вот, дозировки седативных уменьшаются, психиатр удовлетворен ее положительной динамикой и скоро ее выписывают из психолечебницы, куда ее упёк собственный отец. Как будто причин ненавидеть его было и без того мало. И Джоанна сыплет в него проклятия так же щедро, как он в неё свою нелюбовь с ее рождения. У Джоанны онейроидный синдром в личном деле и бессонница в действительности. Детские яркие сны, где были вечно летние, цветущие поля, исчезают вместе с ее проклятым даром. В тех полях была высокая трава, вспоминает Джоанна потом, и в ней она пряталась от отца. Даже во сне. Те старые сны как алая тонкая полоска заката перед ночью, полной ужасов и кошмаров. Джоанна почти не спит, чтобы не видеть вновь кровь Астры на своих руках, чтобы не услышать почти позабытый голос отца. Чтобы не быть вновь запертой в комнате с мягкими стенами и горстью таблеток на прикроватной тумбочке. Эти кошмары цикличны, словно круги Ада. В Аду Джоанну ждут давно — с таким же нетерпением ждут заключённые осуждённого полицейского. И иногда Джоанна думает, что умерла тогда, в тринадцать лет, в холодной комнате с мягкими стенами, когда наглоталась таблеток, назначенных ей и сворованных у безалаберной медсестры. Морфей избавляет ее от кошмаров, делает так легко и естественно, что Джоанна уже разделяет его ненависть к Родерику Берджессу. Морфей дарит ей умиротворяющий сон, отгоняет страшную темноту внутри, и Джоанна теперь уверена, что своё обещание в их сделке он выполнит. Покой — это так много и сложно для нее, что прокляла родного отца и чуть не убила себя, но, наверное, выполнимо, если в игру вступает один из Бесконечных. Или сразу двое. У его брата обезоруживающая улыбка и чарующий голос. Поначалу Джоанна принимает его за одного из демонов и сжимает по привычке крестик на шее. Но он смеётся живым, заливистым смехом, откинув голову, и светлые волосы падают на его плечи. Он делает шаг ей навстречу, и от него исходит волнами тепло, притупляющее страх и инстинкты. Но золотые глаза голодные и жадные, и Джоанна не знает, какие молитвы могли бы ей помочь. Страсть рассказывает ей о Морфее и леди Константин, об их нечестной сделке и самой Джоанне, что живет вопреки. Густое, тёмное прошлое, а будущее еще темнее, когда впереди не одна жизнь, которую надо начинать с нуля, забыв о прошлом. Джоанна думает же о том, что это, скорее, тот пресловутый онейроидный синдром — кошмары, прятавшиеся за ее спокойными ночами, просто вылезли наружу и смотрят на неё золотым взглядом. Страсть по-кошачьи мягко ступает за ее спину, убирает ее волосы с плеча и пробегается прохладными пальцами по лицу и шее, собирая с них дождевые капли. В переулке темно, но за углом качается на ветру алая неоновая вывеска ночного клуба. Она бросает кровавый отблеск на лицо и руки Джоанны — это точно ее ожившие сны. — Дорогуша, — мурлычет ей Страсть на ухо, доверительно положив свою голову ей на плечо, — мой брат может избавить тебя от бессмертия, это я признаю. Но он позволил смертному пленить себя на долгие семьдесят лет. И ты думаешь, что он договорится с Адом оставить тебя в покое после твоей смерти? Джоанна оборачивается, сцепляет свои руки на белой шее. Но Страсть вновь только смеётся, хрипло и издевательски, растворяясь в воздухе и оставляя уродливые чёрные с золотым разводы на ее руках. Джоанна пытается заснуть, придя домой, но сон ее прерывистый и короткий, накрытый усталостью и отчаянием. Джоанна более не засыпает этой ночью, гуляет растерянно в растянутой футболке по квартире. Ночью слышны, как кричат вороны в парке — наверное, Морфей не оставит ее в покое. Уже под утро Джоанна разбирает коробку, спрятанную под кроватью. Перебирает бегло защитные амулеты, убирает в сторону колоду гадальных карт и нерешительно касается свитков, пыльных и пугающе ветхих. Их она скупила однажды у старого колдуна вуду в Новом Орлеане, нечестно обменяв их на проклятое золото. Джоанна раскручивает один из свитков на своём полуобнаженном бедре, заправляет за ухо падающие на глаза волосы, хмуро вчитываясь в криво написанный текст. Колдун говорил, что эта магия способна отвести самого Кай’куля, повелителя снов. И Джоанна шумно вбирает в себя воздух, будто уходит под воду. Проклятье это или нет — отводить от самой себя бога сновидений? Будет ли она спать потом? Увидит ли ещё Морфея, Кай’куля, Онейроса — бога с десятками имён и тысячью мотивами, обещавшего ей покой за небольшую услугу? Но Джоанна вспоминает только его брата, от чьего касания все ещё противно горит кожа. Морфей видит во снах ее миры и мысли, и быть может, даже то, что Джоанна сама никогда не признает, и Джоанне нужна передышка. Передышка — это не так много и сложно, и много проще данных ей обещаний, думает она, зачитывая вслух первые строки заклятья.