Разорвать круг

В Царстве снов шли дожди. Пахло влажной листвой и наступавшей грозой. Каллиопа посмотрела на раскинувшийся перед ней мир с нежностью и щемящей тоской — когда-то этот мир был ей домом. В Поляне Скрипача когда-то бегал, смеясь, ее сын, и если бы Каллиопа дала себе замечтаться, она бы услышала давнее эхо его смеха. Каллиопа помотала головой, отгоняя коварное наваждение. Дожди ужасны для путников, но так располагают грусти и сну. Морфей не ждал ее — он дал это ясно понять в их последнюю встречу; но ворота его царства распахнулись перед Каллиопой, как будто ждали ее возвращения. В библиотеке было слышно тиканье часов и шум поднимавшихся снаружи ветров, потому Люсьен не сразу услышала ее шаги. И Каллиопа прошла свободно к книжным рядам, провела пальцами по корешкам книг, свежим и потёртым, кожаным и бумажным, впитывая в себя их истории. — Вы ищите что-то конкретное, моя госпожа? — мягко поинтересовалась Люсьен. Никакого удивления от присутствия внезапной гостьи, только вежливость и готовность помочь — и Каллиопа была ей уже за это благодарна. — Здесь появилось так много новых книг, — Каллиопа с улыбкой оглядела высокие шкафы. — Я искала Морфея. — Ты могла бы меня позвать, — раздался глубокий голос, и Каллиопа не смогла сначала распознать, откуда он доносился. Им говорили стены и стучащий в окна дождь. Она нашла Сон в глубине библиотеки, сгорбленно стоявшим над столом с раскинутыми поверх свитками. В них была скрыта древняя магия — Каллиопа слышала ее дыхание. И слышала женский голос, читавший эти древние заклятья откуда-то издалека, как будто из-за плотной завесы. Морфей повёл рукой, и морок, дрогнув в воздухе, тут же исчез, подобно сну поутру. Голоса стихли, и Каллиопа решилась заговорить. — Я не звала тебя, уверенная в том, что ты не захочешь со мной говорить об этом. Я не буду говорить о сыне: мы оба к этому не готовы, сколько бы веков ни прошло, — произнесла Каллиопа вместо приветствия. — Я пришла к тебе по другой причине. На днях я пересеклась случайно со Страстью, я увидела ее в коридорах галереи Уффици — там много людей, просящих о вдохновении и пылко одержимых искусством. Сон смотрел на неё тяжело, и Каллиопа, не выдержав, устремилась вперёд. Взгляд ее цеплялся за имена, выведенные золотой нитью на книгах — при быстром шаге они сливались в золотые вспышки. Подол ее платья тихо шелестел вслед за ней, и шаги Морфея были из-за того совсем не слышны. Но тень его ложилась тёмными изломами на белый атлас ее платья, и Каллиопа знала, что Сон неотступно следовал за ней. — Страсть поведала мне о вихре и о своей причастности к твоему заключению. Она этого не стыдится, как очевидно. Хотя по-другому и быть не могло: страсть и стыд — чувства друг другу не знакомые, — Каллиопа, остановившись, замолкла, будто набираясь сил перед тем, чтобы выдать главное. — Поведала она мне и о твоей привязанности к смертной. — Каллиопа резко обернулась в попытке уловить правду на лице Морфея. — Твоя сестра… она почуяла эту привязанность. Лицо Сна было так близко, что Каллиопа видела своё отражение в его глазах — в этот раз серых, как затянутое тучами небо его Царства. Но она не видела в них ни холода, ни страха. Ни упрёка, которого тайно страшилась. Каллиопа покинула Морфея более двух тысяч лет назад, но еще дольше она знала, что он никогда ей по-настоящему не принадлежал. Каллиопе и ее сёстрам подносили дары в Греции и Риме — Морфею же молился весь мир. Где-то в Африке у него было людское царство со смертной королевой, а в Японии дети перед сном выводили его иероглиф на своих подушках. Но все же он был ей когда-то мужем, а она была матерью его единственного дитя. — Я пришла, чтобы лишь напомнить тебе, Онейрос: люди не принесли нам двоим ничего, кроме боли, — прошептала Каллиопа. Ее нутро ещё было сизым и холодным от человеческого осквернения, которому ее подвергали больше полувека. Сон же был в плену на четверть века дольше ее — всего ничего, песчинка в их бесконечной жизни. Его сила оставалась такой же тёмной и страшной, но что-то внутри него поменялось, и Каллиопа боялась себе в этом признаться. И потому она провела по старой, почти забытой привычке по его колючим волосам — во времена древней Греции они ложились мягкими кудрями ему на плечи. И потянувшись к Морфею, Каллиопа поцеловала его нежно в щеку. Сон не отвернулся. Он никогда ее не отвергал: ни ее любовь, ни ее ненависть. Принимал все от неё благосклонно и лишь изредка благодарно, как принимают боги дары от людей. Сон, которого Каллиопа когда-то знала, был словно создан изо льда — чтобы умело отражать страхи и надежды людей в своём Царстве. Внутри он тоже был ледяным — он не единожды обжигал Каллиопу своим холодом и бесчувствием. Только опустив взгляд, Каллиопа заметила в его руках небольшую, но объемную книгу в потрепанном переплете из медной кожи. Бледные пальцы Морфея сжимали книгу так крепко, что последние сомнения Каллиопы разлетелись прочь испуганными птицами. Сон после векового плена, Сон, которого Каллиопа не знала, обыграл свою сестру на несколько ходов вперёд, учуяв своё влечение раньше самой Страсти. Теперь Каллиопа знала, чей голос читал заклятья в яви и чью летопись хранил сам Сон. Это была та смертная, чью книгу Каллиопа пыталась найти для себя и для Страсти.