Просто встретились два одиночества

Мы познакомились на кладбище. Могилы, которые мы навещали, находились через одну друг от друга. Он приходил к сыну, а я - к маме. Судя по датам, его сын умер в возрасте двенадцати лет, хотя ему самому даже тридцать я мог бы дать с большой натяжкой. Выглядел он очень молодо. И даже лёгкая небритость, скрывавшая изящные, высокие скулы совершенно не увеличивала возраст. Я ничего не понимаю в эталонах красоты, но увидев его, почувствовал, что пропал. Высокий, (реально высокий, выше ста восьмидесяти сантиметров), хорошо сложенный, с выразительным взглядом глубоких карих глаз на слегка заострённом лице. Приходил он всегда один. Ни разу не видел с ним жену или каких-то других родственников. Моя мама и его сын умерли с разницей в шесть дней. В тот день, когда я навсегда прощался с единственным дорогим для меня человеком, он приехал на девять дней к своему ребёнку. Тогда мы и познакомились. Несколько человек, которые провожали мою маму в последний путь, ушли, а я остался сидеть возле свежей могилы. Он предложил выпить. У него были чуть припухшие от слёз глаза и хрипловатый голос. Я смущенно пожал плечами, сделал судорожный вдох, высморкался в бумажный платок и согласился. Мы почти не разговаривали. Пили водку из пластиковых стаканчиков, закусывая конфетами, которые мне оставили мамины коллеги по работе, и думали каждый о своём. Тишина обволакивала нас плотным саваном. Второй раз мы встретились спустя недели три. Молча кивнули друг другу и снова погрузились в свои думы. Острые, как осколки стекла. Выводящие из равновесия. А потом был и третий раз. Где-то в начале ноября. Собрали опавшие листья, привели могилы в порядок, затем выпили по сто грамм. - Тебя как зовут-то? - спросил он. - А то неудобно даже. Кажется, что уже давно знакомы, а на деле и имён друг друга не знаем. - Данила, - представился я. - Ну, будем знакомы, Данила, - сказал он, протягивая руку. - Илья. На надгробии его сына были выгравированы только имя и фамилия мальчика, а также даты жизни и смерти. Меня так и подмывало спросить, что случилось с его ребёнком, но я сдерживался, понимая, что это не тактично, и даже грубо. Нет ничего хуже лезть в душу человека со своими расспросами. Бередить боль. Ковырять её. Тонко всё это. Неудачно подденешь и снова закровоточит. - Зима скоро, - проговорил он. Я угукнул. Не люблю зиму. Холодно. Грязно. Скользко. Серо. Я к концу зимы забываю какого цвета солнце. А ещё Новый год. Его я тоже не люблю. - Ты чем занимаешься, Данила? Работаешь, учишься? - не глядя на меня, поинтересовался Илья. - Работаю фотографом. Снимаю свадьбы, семейные и детские фотосессии. - Хорошая работа. Творческая, - одобрительно кивнул он. - Учился где? - Во ВГИКе. - Молодец. Такая профессия позволяет самому на себя работать. - Уже год как так и работаю. До этого три года в фотоагентстве отпахал. И фотографом при роддоме, и в детском садике, и в «фото на документы» тоже. Илья улыбнулся уголком губ. Но как-то вымученно что ли. С натяжкой. - А ты где работаешь? - решился я на встречный вопрос. Мужчина резко вскинул голову, посмотрел на меня, но через секунду отвел взгляд. - Криминалистом. В бюро судмедэкспертизы. Я невольно присвистнул: - Ого. - Бессчетное количество раз сталкивался со смертью, а к смерти собственного сына не был готов. И вот здесь был хороший момент, чтобы спросить, что же случилось с мальчиком по имени Рома, но я не смог. Будто что-то сдавило горло, не давая словам вырваться наружу. А через минуту он спросил: - Ты где живешь? - На Сущевском валу. - А дом? - Шестьдесят, - ответил я, удивляясь, зачем ему такие подробности. Илья развернулся ко мне всем корпусом и протянул руку: - Ну, здравствуй, сосед, - проговорил он. - Олимпийский, тридцать. - Чего? Серьёзно, что ли? - Я округлил глаза. - Эти дома друг напротив друга. - У тебя окна куда выходят? - На твой дом как раз. - А мои на твой. Вот бывает же такое. Соседи, а никогда не пересекались ни во дворе, ни в магазинах, ни на той же почте, а на кладбище, на другом конце Москвы, встретились. Вот как так? - А ты давно там живешь? - уточнил Илья. - Всю жизнь. А ты? - Десять лет. Я кивнул. Значит, он переехал, когда мне было пятнадцать, и я всё своё время проводил на улице. В округе не было ни одного дерева, на которое я бы не залез. Мне был знаком каждый куст и каждая кочка. А также лица. Знакомые лица соседей. Большинства имен которых я не знал, но визуально помнил начиная от детей и заканчивая пенсионерами. Но лица Ильи среди них не было. А уж я бы его запомнил. Абсолютно точно. Удивительно всё-таки. Домой мы поехали вместе. По дороге почти не разговаривали, но молчание совершенно не напрягало. Оно было спокойным. И каким-то правильным, что ли. Мне кажется, я мог бы до конца жизни так молчать. Лишь бы с ним. Мне двадцать пять лет, а я впервые влюбился, как мальчишка. Но объект моей любви, судя по всему, гетеросексуален. Никогда раньше у меня не было привычки часами смотреть в окно, а теперь никак не могу отлепиться. Так и бегают глаза по окнам дома напротив. Так и ищут его. Хорошо, что осень. Листва облетела и не мешает вглядываться в глазницы панельной шестнадцатиэтажки. Но я ведь не знаю ни подъезд, ни этаж. Как-то неудобно было спрашивать. Ведь пришлось бы тогда чем-то объяснять такое любопытство. А что тут скажешь? Что интересуюсь по-соседски? Да ну, палево же. Вот шарю теперь глазами, как дурак, в надежде увидеть. Смешно, ей-богу. Веду себя, как подросток. Наверное, со мной что-то не так. Мне всегда по жизни нравились натуралы, а вот ко мне геи очень даже не равнодушны, но почему-то у меня они не вызывали ответной реакции. Так что надежды на то, что Илья окажется гомосексуалом нет никакой. На самом деле я ни разу не влюблялся ни в одноклассников, ни в однокурсников, ни в преподов. Мне вообще долгое время нравился Шон Фэрис. Всё, что мог с ним пересмотрел и ни по одному разу. А затем совершенно случайно через свою институтскую подругу Веронику я познакомился с её братом. Николай был художником и бисексуалом. Его широкая и вечно довольная улыбка покоряла как парней, так и девушек. А перед притягательностью пронзительных голубых глаз редко кто мог устоять. Да и ещё, он чертовски хорошо танцевал. Мы встречались несколько раз. Занимались сексом, тусовались в клубах. Крышу у меня не снесло. А вскоре и вообще всё это наскучило. Расстались мы спокойно, без каких-то то ни было сожалений. И друзьями не остались. В то время я думал, что просто не способен на сильные чувства. Не способен любить. Но меня это особо и не напрягало. Любовь ведь имеет поразительный талант переворачивать всю твою жизнь с ног на голову. А я не хотел, чтобы мою жизнь переворачивали. Она и так-то у меня не особо устойчивая была. Первое событие, надолго выбившее меня из колеи случилось, когда мне было восемь лет. От нас ушёл отец. Встретил другую женщину и ушёл. Аккурат тридцатого декабря. Такой вот подарочек он нам сделал. С тех пор я его больше ни разу не видел. С тех пор разлюбил Новый год. Хотя мама старалась делать для меня праздник. Про подарки никогда не забывала. И на ёлки билеты покупала. В общем, чтобы всё, как у других детей было. Для этого она брала на работе дополнительные смены, дабы свести концы с концами. А работала мама акушеркой в роддоме. Когда мне исполнилось четырнадцать, я стал подрабатывать. Мамин коллега по работе, врач-анестезиолог по её просьбе обратился к своему брату-бизнесмену, чтобы тот дал мне какую-нибудь нехитрую работу. Так я и стал курьером. После школы развозил всякие документы по разным организациям, иногда отправлял письма через почту России. Все заработанные деньги откладывал на фотоаппарат. Уж очень мне хотелось приобрести профессиональный зеркальный «Nikon». А то обычную «мыльницу», которая у меня была, я к тому времени перерос. Её возможности не совпадали с моими желаниями. К слову, зеркалку «Nikon» я смог купить только через четыре года. А тогда довольствовался полупрофессиональным «Canon». Но, как говорится, на безрыбье и рак рыба. Да и фотик я купил себе отличный. Он мне несколько лет служил верой и правдой, помогая осваивать секреты фотомастерства. Я отошёл от окна. Взглянул на фотографию матери. Это было портретное фото, сделанное мной несколько лет назад. Мама любила этот снимок. Она выглядела молодой, красивой и безумно счастливой. Как-то, когда мне было двадцать, мама принимала роды у девятнадцатилетней девушки. Девушка, все те несколько часов, что рожала, (а роды у неё были непростыми), без конца повторяла, что ребёнка не хочет, что он ей не нужен, и чтобы её побыстрее от него избавили. Мама на эти слова внимания не обращала. Она их слышала от каждой роженицы за редким исключением. Правда, уже на следующий день, держа на руках своих младенцев, они не могли вспомнить, что говорили такое. Но тут был другой случай. Девушка продолжала отказываться от ребенка и на следующий день, и через день. Она не кормила, не прикасалась, и даже не смотрела на него. Точнее, на неё. Родила она девочку. Маленькую, но вполне здоровенькую. Моя мама пыталась вести с новоиспечённой матерью беседы, уговаривая ту хотя бы взять дочь на руки, но всё было бесполезно. А за день до выписки она написала отказ от ребёнка, никем естественно незаверенный, и просто покинула больницу. Ребёнку светила дорога в Дом малютки. Я не знаю, чем именно этот ребёнок запал в душу моей матери, она и сама толком объяснить не могла, но, взвесив все «за» и «против», предварительно поговорив со мной и главврачом роддома, решила оформить над девочкой опекунство с дальнейшим усыновлением, когда отказ от ребёнка будет юридически грамотно оформлен. Таким образом в нашем доме появился младенец, а мама в сорок пять лет оказалась в отпуске по уходу за ребенком. Девочку назвали Наденькой. Я знал о том, что моя мама всегда мечтала о дочке, но после ухода отца личная жизнь у неё не складывалась. Лет в двенадцать-тринадцать я очень боялся, что она снова выйдет замуж и мне придётся жить под одной крышей с каким-нибудь чужим по сути мужиком. А после шестнадцати я уже сам хотел, чтобы она познакомилась с кем-нибудь достойным, кто скрасил бы её жизнь. Но не вышло. Не знаю почему. Не спрашивал. Как-то неловко было. С появлением в нашей жизни Наденьки мама расцвела. А я с удивлением для себя узнал сколько же в ней было ещё нерастраченной нежности и любви. Она светилась счастьем. Я смотрел на кроху и не понимал, как ей удалось так преобразить мою мать. Я не ревновал, нет. Мне было двадцать. Разве можно в таком возрасте соперничать за любовь матери с младенцем? Конечно, нет. Проиграете однозначно, поэтому даже не пытайтесь, если вдруг окажетесь в подобной ситуации. Хотя, ради справедливости я замечу, что мама не забывала и обо мне, продолжая относиться всё так же нежно и заботливо, как раньше. Вообще, мне кажется, что её любви с лихвой хватило бы на десяток детей. А еще я не понимал, как мама всё успевает - ухаживать за младенцем, стирать, убирать, готовить. Само собой, я помогал по мере сил. В магазины ходил, и иногда гулял с коляской, предпочитая уходить в дальний парк, чтобы с соседями не пересекаться. Ведь стоило в нашей семье появиться ребёнку, как тут же поползли всякие сплетни и кривотолки. Самой популярной была версия, что ребенок этот мой от какой-то гипотетической девушки. Которую даже кто-то видел вместе со мной выходящей из подъезда. Хотя я сроду девчонок домой не приводил. К Наденьке я неожиданно для самого себя привязался. Она была забавная. Я полюбил сидеть возле её кроватки и корчить ей весёлые рожицы. Поначалу она просто долго и практически не моргая смотрела на меня, а со временем начала улыбаться и дрыгать ножками. Наденька легко и как-то естественно вписалась в нашу жизнь. Казалось, что она была тем самым недостающим элементом, отсутствие которого делало нашу семью неполной. Оказывается, моей маме для полного счастья нужен был не мужчина, а дочка. Кстати, моя мама знала о том, что я гей. Я признался ей в этом на своё восемнадцатилетие. И со страхом ждал реакции. Реакция меня не разочаровала. Хотя прежде чем что-то ответить она молчала по крайне мере вечность, заставив меня тем самым хорошенько понервничать. Я был готов к крикам, к слезам и к тому, что меня отправят лечиться или, вообще, выгонят из дома. Но в итоге мама сказала: «Ты уже взрослый, Даня. И это твоя жизнь. Для меня ты всегда будешь моим сыном. Я буду любить тебя какого угодно». И у меня груз с плеч упал. Естественно, домой я парней не водил, но знал, что если рано или поздно встречу того, с кем у меня будут серьёзные отношения, то обязательно познакомлю его с мамой. В общем, появление Наденьки оживило наш семейный быт. Мы стали чаще общаться с мамой. Мне она нравилась такой. Улыбчивой. Помолодевшей. А под её колыбельные, которые она пела, я засыпал быстрее Наденьки. Однако счастье имеет свойство быстро заканчиваться. Вот говорят, не думай о плохом, чтобы не притягивать к себе неприятности. Да, чёрта с два. Неприятности притянутся сами вне зависимости от того о чём мы думаем. Мама точно не думала о плохом, готовясь к первому дню рождения Наденьки. У неё было уже восемь зубов, она называла маму мамой, а меня - Дайя. А в одиннадцать месяцев она начала ходить. К дню рождения мама купила ей милое голубое платьице с розовыми звёздочками и крошечные голубенькие туфельки. Я сделал множество фотографий нашей принцессы. Она была очень фотогеничной девчушкой и практически на всех фотках улыбалась. Мама приготовила специальный морковный тортик, а в его центр поставила одну свечку, которую Наденька задула с моей помощью. А на следующий день объявилась мать. Вспомнила, что год назад родила дочь и решила её вернуть. Сказать, что мама была в шоке, значит не сказать ничего. Она обращалась в опеку, консультировалась с юристами, но все как один твердили, что закон на стороне горе-мамаши. То есть, по закону можно бросить своего ребёнка, хрен знает сколько времени не вспоминать о нём, а потом просто заявиться и как ни в чём не бывало потребовать его обратно. Материнские чувства у неё видите ли проснулись. Сука. Лично я с этим совершенно не согласен. Ведь благодаря таким законам, эти недоматери могут бросать детей, когда им вздумается, а потом, по мановению волшебной палочки забирать обратно, совершенно наплевав и на ребёнка, и на чувства тех людей, которые всё это время о нём заботились. А если он ей надоест, станет мешать она снова его бросит? Если она так поступила один раз, то кто гарантирует, что она не поступит так снова? В общем, так как официального отказа, заверенного у нотариуса не было, мама обязана была вернуть Наденьку биологической матери. Для неё это был конец. Крах. Все надежды, планы и мечты рухнули. «Я не могу отдать свою девочку. Не могу», - повторяла она, стоя над разбитой чашкой, которая выскользнула у неё из рук. Но отдать пришлось. Прощание с Наденькой стало для мамы пыткой. У меня сердце разрывалось когда я смотрел на то, как мама передаёт девочку представителю опеки, а та, испугавшись чужого человека, куксится и тянет к маме пухлые ручонки. А потом потянулись чёрные будни.