Ловцы света

      Многие сказки начинаются со слов «жили-были». Дабы не нарушать традиций жанра, мне следовало бы начать также, однако я хотел бы приступить к рассказу немного иначе.       Я начну с окна. С большого окна с широким подоконником, с которого никак не удавалось смыть пепельно-серый след детского ботиночка. Окно когда-то было новым, как и весь дом, но было это давно, ещё до войны. Теперь же краска рамы облупилась, стекло помутнело и покрылось старческими пятнами, и дом понемногу окривел.       Сквозь оконное стекло, словно затянутое масляной плёнкой, по-прежнему было видно очертания забора взрослому по плечо, кучи песка во дворе и широкую мощёную камнем дорожку к крыльцу. Ещё было видно калитку в сад и несколько яблонь – но это справа; а слева, насколько хватало глаз, тянулось бесконечно-синее море, имевшее, казалось, лишь один берег. Окно, как видите, было очень широким – как раз на размах рук двенадцатилетней девочки.       Внутри, за окном, была просторная комната с низким покатым потолком – дедушка Лангфаден говорил, это называется «мансарда». Маленькая Ильда любила это слово за его весёлое, чуточку гнусавое звучание; и всякий раз, когда постояльцы спрашивали её об имени, она с гордостью отвечала: «Меня зовут Ильда Лерх, я живу в мансарде!»       В конце весны Ильде исполнилось двенадцать лет, и это значило, что она жила в доме с мансардой уже почти три тысячи дней. Дом этот принадлежал бабушке и дедушке Гаспар. Мама Ильды была их младшей дочерью; была ещё тётя Эльза, но она ушла к Богу, когда была даже младше Ильды. А мама Ильды выросла и превратилась в настоящую красавицу – дедушка Лангфаден очень любил про это рассказывать. Мама была настолько красива, что в неё были влюблены все без исключения окрестные мальчишки, а особенно – один молодой скрипач по фамилии Лерх. Мама тоже его любила. Они решили пожениться и поженились, и уехали из дома с мансардой. Что с ними стало дальше, дедушка Лангфаден никогда не рассказывал, но несколько лет спустя Ильда оказалась в доме с мансардой, уже без мамы и папы. Она часто представляла, как мама и тётя Эльза танцуют и поют вместе на небесах, а папа играет им на скрипке. Ильда очень хотела бы оказаться там, вместе с ними, но бабушка Гаспар запрещала даже думать об этом и очень бранилась, стоило Ильде обмолвиться.       - Глупости говоришь, Ильда, - ругала её бабушка, - очень глупые глупости.       Вообще-то звали её не Ильда вовсе. Это когда она была ещё совсем маленькой, мама пыталась научить Ильду произносить имена родителей. А так как Ильда, которую тогда ещё звали Элизабет, могла выговаривать не все буквы, на вопрос об имени мамы она радостно выпалила:       - Маму зову’ ‘Ильда!       И поскольку она без перерыва лопотала «Ильда-Ильда-Ильда», то так её и прозвали. Теперь-то, много лет спустя, Ильда знала, что маму звали Тильда, а папу Виктор. Но теперь уже никто об этом не спрашивал, потому что бабушка и дедушка Гаспар, как и дедушка Лангфаден, и так это знали, а постояльцам до мамы и папы не было никакого дела.       Осенью, зимой и ранней весной они жили в доме с мансардой вчетвером. Зато с середины мая в дом с мансардой начинали съезжаться люди; люди самые разные, молодые и старые, мужчины, женщины и дети. Становилось чуточку веселее, однако толку от этих детей было немного, потому что они то и дело кашляли, чихали, кривились и жаловались – словом, вели себя абсолютно безобразно. Дедушка Гаспар говорил, что они больны, а морской воздух их лечит. И вправду – с раннего утра постояльцы, кроме совсем уж тяжёлых, гуськом тянулись к обрывистому берегу и часами сидели там под полосатыми зонтиками, дыша солёным воздухом. Многие выздоравливали и тогда долго и сердечно благодарили бабушку и дедушек за их доброту и гостеприимство. Но были и те, кто не выздоравливал. Дедушка Гаспар говорил, что они вдохнули так много воздуха, что теперь перестали дышать совсем. Тогда бабушка Гаспар завешивала тканью все зеркала в доме и вплетала Ильде в волосы чёрную ленту, и все плакали; а на следующее утро к воротам подгоняли старый грузовичок дедушки Лангфадена, и внутрь грузили деревянный ящик, в котором лежал тот, кто дышал слишком много и больше не будет.       Ильда не любила такие дни, потому что ей не разрешали бегать и играть, а от ленты в волосах жутко чесалась шея. Поэтому она просто сидела на скамье у ворот рядом с дедушкой Гаспаром и ждала, когда можно будет пойти спать. Вот только она не ложилась спать сразу, а забиралась на подоконник большого окна и водила пальцами по мутному стеклу, вычерчивая узоры из звёзд, пока не заходила бабушка Гаспар и не начинала браниться.       По пятницам в доме мыли. Каждую пятницу доставались из чулана под лестницей вёдра, тряпки и швабры, и вчетвером они наводили порядок во всех комнатах. Ильда всегда чистила оконные стёкла, даже на втором этаже, потому что была маленькой, но ловкой и не боялась упасть.       В ту пятницу, когда Ильда чистила раму окна в мансарде жёсткой щёткой, больно царапавшей кончики пальцев, над морем показалась огромная свинцово-серая туча, которая приближалась так быстро, словно играла в «догонялки» с солнцем. Грозы в начале лета были не редкость, а потому Ильда поспешно спрыгнула с подоконника и, высунувшись в окно по пояс, позвала:       - Дедушка! Дедушка Гаспар, гроза идёт!       Дедушка Гаспар, который чистил ковёр, расстелив его на дорожке, поднял голову с клочьями седых волос и, увидев тучу, заспешил в дом.       - Закрой окно, Ильда! – услышала она голос дедушки. – Закрывай скорее!       Послушно захлопнув тяжёлую раму, Ильда будто мячик с косичками отскочила от окна, и как раз вовремя, потому что в следующее мгновение над садом блеснула молния и дом сотрясся от оглушительного раската грома.       Когда Ильда наконец осмелилась убрать ладони, которыми зажимала уши, она услышала, как открылась этажом ниже дверь и одна из постоялиц, госпожа Шполленхауэр, крикнула:       - Госпожа Гаспар! В моей комнате с потолка капает!       Забежав следом за бабушкой и дедушкой Гаспар в комнату госпожи Шполленхауэр, Ильда в самом деле увидела в углу комнаты, на потолке, тёмное пятно, которое расползалось буквально на глазах.       - Вот ведь, незадача… - почесал затылок дедушка Гаспар. – Ильда, принеси ведро скорей.       - Сама принесу, - проворчала бабушка, - а Ильда, чем ворон считать, пусть пойдёт да проверит, не течёт ли в остальных комнатах.       Текло, как вскоре убедилась Ильда, во всех комнатах разом, кроме самой дальней гостевой и мансарды над ней. Эта часть дома находилась в тени старой-престарой, посаженной ещё до постройки дома, яблони, и теперь плотная крона зелёной листвы укрывала крышу словно узорчатый зонтик.       Невозможно было переселить всех постояльцев, которым тем летом было весьма немало, в единственную гостевую. Поэтому бабушка Гаспар решила оставить всё, как есть. Неделю спустя часть постояльцев, видя, что дождь и не думает прекращаться, уехала в город, но самые стойкие согласны были вытерпеть неудобства в виде расставленных в комнатах и коридорах вёдер и тазов, и непрерывного шума падающей воды.       - Ну и что же? – сказал как-то за завтраком господин Бомер, намазывая булочку маслом. – Зато мы как будто живём на водопаде где-нибудь в Латинской Америке.       - Как это романтично! – восхитилась госпожа Шполленхауэр.       Все поддержали и пришли к выводу, что с вёдрами даже лучше.

***

      Дом с мансардой заливало вторую неделю, когда приехала семья дедушки Лангфадена – его сын Дитер с женой Труди и сыном, одиннадцатилетним Дани. Сын дедушки Лангфадена жил во Франкфурте-на-Одере, а потому нечасто приезжал в дом с мансардой. Дедушка Лангфаден говорил, им и в Одере воды хватает.       Ровно настолько, насколько любила дядю Дитера и Труди, Ильда терпеть не могла Дани, который ко всему прочему ещё и требовал, чтобы его называли исключительно Даниэль. Это был пронырливый мальчишка в очках с линзами такими толстыми, что глаза казались вчетверо больше положенного и очень смешно смотрелись по соседству с носом-кнопкой. Дани был очень умным и прочёл уже много книг, чем постоянно хвастал. У Ильды частенько появлялось желание как следует стукнуть приятеля, но, поскольку Дани бывал в доме с мансардой не так уж часто, и зачастую играть больше было не с кем, Ильда предпочитала не задираться. Тем более, что в этот раз дядя Дитер приехал не просто так, а с подарком.       - Тебе уже двенадцать, Лизхен, - улыбнулся дядя, - а потому я подумал, тебе полагается собственное транспортное средство.       Говоря это, дядя Дитер опустил руку на крашеную красной краской раму новенького велосипеда.       Велосипед! Ильда глазам своим не поверила. Такой подарок нужно было заслужить учёбой на «отлично» в течение целого года и регулярной помощью по дому. Бабушке и дедушкам Ильда помогала охотно, а вот в школу она не ходила, а потому никак не могла ожидать подобного. Велосипед! Даже у Дани не было велосипеда. Конечно, сказала себе Ильда, зачем ему велосипед – он, даже когда бегает, и то умудряется падать и коленки разбивать.       Наверное, дяде Дитеру показалось, что Ильда робеет, потому что он, слегка переместив ладонь, тронул пальцами звонок, и от этого по всему дому разнеслась тоненькая нежная трель.       - Ну же, возьми, - подбодрил дядя.       Подойдя ближе, Ильда опустила руки на руль и дёрнула пружинку звонка. Тот в ответ вновь тренькнул. Этот звук показался Ильде приятным, и, хоть она и не умела кататься, она улыбнулась и поблагодарила:       - Спасибо, дядя Дитер.       - Ты ведь даже кататься не умеешь, - хмыкнул Дани, наполовину спрятавшись за маминой цветастой юбкой – вот какой он был маленький.       Ильда хотела было огрызнуться в ответ, но дядя Дитер придержал её за плечо и сказал:       - Что ты, Дани, Лиза быстро научится.       Жаль, что из-за дождя нельзя было выйти во двор и сразу же испытать транспортное средство, потому что бабушка Гаспар больше всех напастей боялась поселившегося в доме насморка. Поэтому велосипед был депортирован (как сказал дедушка Лангфаден) в мансарду, где его упрятали под кровать Ильды до того момента, как земля просохнет.       А пока тянулись долгие дождливые дни. Ильда и Дани слонялись по дому, стараясь не путаться у взрослых под ногами и откровенно не зная, чем себя занять. Дани предложил было читать друг другу вслух, но вскоре Ильде сделалось до того тошно, что она нетерпеливо отшвырнула книгу с картинками и подошла к окну.       Взобравшись с ногами на кровать, Ильда почти прижалась носом к стеклу. Кровать эта, отделённая от её собственной лишь узкой деревянной тумбой, пустовала с того самого момента, как не стало тёти Эльзы; но бабушка Гаспар всё равно каждую неделю стелила свежее бельё и взбивала подушки – словно надеялась, что тётя Эльза ещё вернётся. Ту кровать, под которой дожидался своего часа велосипед, занимала раньше мама Ильды.       Коленями сминая подушку, Ильда водила пальцами по стеклу, рисуя звёздочки и листочки. После дождя на стекле останутся разводы, и, если подышать на них теплом, можно будет снова увидеть старые рисунки. Дорисовав тонкую веточку вроде той, что колыхалась на ветру за окном, Ильда вдруг заметила внизу у ворот что-то большое и чёрное, вроде уныло бредущего к себе в берлогу медведя. Она и приняла этот смутный силуэт за зверя, но не успела даже испугаться, как поняла – это не медведь.       Это был грузовик.       Почти такой же, как у дедушки Лангфадена, грузовик медленно двигался по дороге. Тугие струи дождя колотили по натянутому на стойки грязно-серому брезенту. Ильда видела, как грузовик пару раз чихнул, задним ходом подъехал к дому и, дёрнувшись раз-другой, остановился.       Дани, который тоже услышал шум мотора, подошёл к Ильде и, встав на цыпочки, выглянул в окно.       - Новые постояльцы приехали? – полюбопытствовал он, близоруко щурясь и силясь хоть что-то разглядеть в мокрой пелене.       - Похоже на то, - согласилась Ильда, хоть ей и показалось странным, что новые жильцы вдруг решили приехать на грузовике.       Постояльцев обычно привозил рейсовый автобус, ходивший по воскресеньям из города. Дом с мансардой был расположен в добром километре от автобусной станции, а потому до самых ворот новички шли пешком. Особенно это огорчало тех, кто ехал в дом с мансардой в первый раз и по незнанию вёз с собой тяжёлые чемоданы и шляпные коробки.       Иные, вроде госпожи Шполленхауэр, приезжали на красивых машинах с откидным верхом и блестящими колпаками на колёсах. Когда госпожа Шполленхауэр впервые появилась в доме с мансардой – Ильде тогда едва исполнилось шесть – привёзший её водитель был невообразимо великодушен и разрешил детям немного посидеть в салоне, пока сам он заносил вещи в дом. Ильда до сих пор хорошо помнила, как сидела на мягком сидении и вдыхала запах нагретой солнцем кожи. Этот запах, смешавшийся с морской солью и солнечными бликами, почему-то делал её счастливой, чего прежде не случалось в доме с мансардой.       Сегодня в небе не было и намёка на солнце, и Ильда вдруг подумала, что некоторые люди, должно быть, настолько богаты, что могут выбирать автомобиль по погоде – вроде того, как Труди перед выходом из дома выбирает, надеть ей серую или жёлтую шляпку.       Спрыгнув с кровати и мимоходом взглянув на собственное отражение в зеркальной дверце платяного шкафа, Ильда поспешила вниз. Бабушке Гаспар нравилось, когда Ильда вместе с ней и дедушками выходила встречать гостей – особенно, если при этом она выглядела подобающим образом; это значило, что волосы Ильды должны быть заплетены, платье – сиять чистотой, а чулки быть целыми. В противном случае при приезде гостей лучше было не показываться.       А Дани хорошо, подумала Ильда и ощутила острый укол зависти, глядя, как приятель поправляет воротник безукоризненно-белой рубашечки. Вот уж кто всегда выглядит подобающим образом.       Они спустились уже почти до середины лестницы, но отчего-то до сих пор не было слышно смеха и весёлых прибауток, которых дедушка Гаспар знал великое множество. Ильда уже понимала, что это может означать лишь одно – новому постояльцу совсем тяжко.       Сделав Дани знак, чтобы вёл себя потише, Ильда присела на ступеньку и навострила уши. Отсюда ей прекрасно было видно открытую дверь во двор. У двери столпились все Лангфадены, бабушка и дедушка Гаспар и их постоялец господин Бомер. Ещё там был незнакомый мужчина в кепи с блестящим козырьком, который очень страшно размахивал руками и что-то возбуждённо втолковывал бабушке Гаспар. Слов было не разобрать, потому что говорили будто бы все разом, но вот бабушка особенно громко воскликнула:       - Да как вам в голову-то пришло его тащить сюда в такую погоду!       Ничего не понимая, Ильда переместилась на ступеньку ниже и увидела наконец того, о ком спорили.       У самых ног бабушки Гаспар стояли на полу носилки – Ильда поняла, что это носилки, лишь потому, что на них лежал и отрывисто стонал мальчик-подросток, бледный как куль с мукой.       - Уж не тифозный ли он? – предположил дядя Дитер, так что Труди испуганно ахнула и спешно шагнула назад, за широкую спину мужа.       - Сами вы… того… тифозные! – отбрил мужчина в кепи. – У нас на юге тифа отродясь не было. А что кашляет – так это его в дороге растрясло…       - Ну, будет, - вдруг резко сказал господин Бомер и обратился к бабушке Гаспар: - Куда его отнести?       Бабушка Гаспар молчала, наверное, с минуту. Ильда в это время также в уме просчитывала возможные варианты. Как ей казалось, таковых не было.       Но бабушка Гаспар рассудила иначе.

***

      Уже давно миновала полночь, а Ильда всё ворочалась без сна в своей постели. Заснуть ей мешал не только кашель и стоны за ширмой, но и щекочущее бока негодование – вот почему она извивалась не хуже змеи.       Ильда знала, что в своём родном городе недалеко от Кёльна господин Бомер работал доктором в больнице. Был он настолько хорош, что к нему приезжали лечиться из самого Берлина. В дом с мансардой он наведывался уже не первый год, но лишь затем, чтобы как следует отдохнуть. И всё же, даже находясь на отдыхе, господин Бомер был рад помочь с постояльцами дома с мансардой дедушке Лангфадену, который раньше тоже был врачом.       Советы господина Бомера нередко очень выручали, однако на этот раз было и так понятно: этому бледному мальчику нужно тёплое сухое место. А поскольку крыша продолжала исправно течь, бабушка Гаспар всерьёз задумалась. В гостевой, где не капало, уже жили дядя Дитер и его семья; во всём остальном доме было одинаково сыро и серо.       И вот тогда бабушка Гаспар решилась на отчаянный шаг – и разместила нового постояльца в мансарде.       Что и говорить, Ильде такое решение бабушки не могло прийтись по вкусу. Она даже было раскричалась, заявив, что это её комната и больше ничья, однако много внимания ей не уделили.       - Ну что ты, Ильда, - успокоила госпожа Шполленхауэр, - он ведь тебя не стеснит. Вот увидишь, какой он тихий.       Сжимая мёртвой хваткой подушку, Ильда поняла, что ей наврали. Стоны между тем не прекращались. Сев в постели, Ильда отбросила косички на спину и с неодобрением взглянула на расписанную дикими цветами ширму – её специально принесли из комнаты госпожи Шполленхауэр, чтобы разделить комнату на две половины. С того самого момента, как раздвинули ширму, та половина для Ильды словно перестала существовать – это была теперь не её комната.       Пару часов назад на смену бабушке Гаспар, весь остаток дня хлопотавшей над постояльцем, пришла Труди, и теперь Ильда зло думала: неужели так сложно сделать хоть что-нибудь, чтобы он замолчал? Хотя бы позвать бабушку Гаспар. Понимая, что этой ночью вряд ли уснёт, Ильда решительно откинула тяжёлое одеяло, которым укрывалась, сунула босые ноги в ботинки и, подкравшись на цыпочках, выглянула из-за ширмы.       Открывшаяся картина заставила Ильду стиснуть зубы. Склонив очаровательную белокурую головку к плечу и слегка приоткрыв рот, Труди спала как ни в чём не бывало. Хороша же помощница! Ильда недовольно хмыкнула и перевела взгляд на кровать, где раньше спала тётя Эльза и которая теперь досталась этому пришельцу.       В свете старой керосиновой лампы блестели на высоком лбу крупные бисерины пота, да и всё его вытянутое лицо напоминало крашеную белой эмалью жестянку. Мальчик метался на узкой койке, словно стараясь увернуться от никому кроме него не видимой опасности, обманутый фальшивой реальностью собственного нескончаемого кошмара. Ильда подумала, что ему, должно быть, очень больно, и эта мысль заставила её устыдиться собственной злости.       На полу справа от кровати стояла миска с чем-то прозрачным; на бортике тоскливо висел скрученный носовой платок – наверное, бабушка Гаспар хотела сделать несчастному компресс, да замоталась и позабыла. Подняв миску и принюхавшись, Ильда отшатнулась и замотала головой. Внутри был уксус.       Осторожно смочив платок в едкой жидкости, кусавшей пальцы, и хорошенько его отжав, Ильда сложила ткань вдвое и пристроила на лбу мальчика. В распахнутом вороте рубашки блеснул на голой груди овальный плоский медальон с выбитой в сером металле буквой «М». Только теперь Ильде пришло на ум, что она даже не знает имени постояльца. Хотя она могла предположить, что «М» значит Максимилиан. Или Маркус.       Несмотря на компресс, мальчик и не думал успокаиваться, а потому ложиться не было смысла. Ильда села на край кровати тёти Эльзы и задумалась. Ей вспомнилось то лето два года назад, когда в их доме умирала совсем маленькая девочка. Даже дедушка Лангфаден не мог ничего поделать – девочку душили клешни невидимого рака, который накрепко засел у неё в груди. И всё же до самого последнего дня бабушка Гаспар держала малышку за руку и рассказывала ей сказки, какие только знала сама.       Сказок Ильда знала совсем немного, да и те перевирала жутко – вот где пригодился бы Дани с его чудесной памятью! Но Дани сейчас крепко спал внизу, и весь дом спал, кроме Ильды и этого мальчика с жестяным лицом. Поэтому ничего другого не оставалось, как взять пылающую огнём руку в свои ладони и заговорить:       - Я буду звать тебя Маркус, хорошо? Ну вот… Бабушка в таких случаях рассказывает или песни поёт… Я ничего этого не умею, - призналась Ильда. – Бабушка Гаспар говорит, у меня, что ни скажи, глупости получаются. Очень глупые глупости. Так что я с тобой просто поговорю, а ты поспи.       Она продолжала шептать даже тогда, когда дождь прекратился и небо за окном из склянки с чернилами превратилось в унылую седую серость. И лишь когда запели гнездившиеся на старой яблоне жаворонки, Ильда замолчала, уступая птицам право голоса. Мальчик теперь, по-видимому, крепко спал – во всяком случае, дышал он едва слышно. Компресс, который Ильда меняла несколько раз за ночь, был теперь совсем сухой. Смочив его остатками уксуса из миски, Ильда вновь накрыла платком лоб мальчика и, едва добредя до собственной кровати, завалилась на подушку и тут же уснула.       Хорошенько выспаться ей, как и ожидалось, не дали; уже через пару часов пришла бабушка Гаспар и устроила Ильде нагоняй за то, что та ещё в постели.       За завтраком Ильда клевала носом, едва не засыпая в собственной тарелке с кашей. Дедушка Лангфаден уже опасался, не заразилась ли она, но Ильда в ответ лишь поспешила сослаться на плохую погоду.       Здесь она, следует заметить, изрядно кривила душой. Впервые после долгого сезона дождей погода разгулялась, а после обеда даже выглянуло солнце, подсушившее лужи возле двора.       Ильда как раз подумывала о том, как бы ей незаметно улизнуть от надоеды Дани и вздремнуть часок-другой в мансарде, когда к ней подошёл дядя Дитер.       - Ну что, Лизхен, - весело спросил он, - будем укрощать твой велосипед?       Ильда так обрадовалась предложению, что сонливость её тут же куда-то исчезла.       Вместе с Дани, который хвостиком ходил за подругой, вышли за ворота на залитую солнцем утоптанную площадку. Дядя Дитер разрешил Ильде самой вести велосипед, и теперь она с гордостью катила его по узкой тропинке, крепко взявшись за руль обеими руками. Они с дядей Дитером отошли подальше от ворот, Дани же остался на скамейке, предвкушая небывалое зрелище.       Надо сказать, что обучение пошло как по маслу, тут уж дядя Дитер был прав. Крутить педали оказалось проще простого, и скоро Ильда до того расхрабрилась, что отпустила руку дяди Дитера и покатила дальше по дорожке.       От сырой земли поднимался пар, и солнце мёдом разливалось по плечам. Море за краем утёса было тихое-тихое, нежно-фиолетовое и будто бы совсем безвредное. Ильда невольно улыбнулась и вытянула шею, глядя на глубокую воду. Лучше бы ей смотреть на дорогу, потому что в этот самый момент такой послушный до сих пор велосипед взбрыкнул, словно налетел на невидимую кочку, и Ильда, подобно птичке выпорхнув из седла, кубарем полетела в высокую, по колено, траву.

***

      Сквозь приоткрытые веки в глаза заливалось жёлтое масло искусственного света. Пытаясь отгородиться от фальшивого солнышка керосинки, Ильда подняла руки к лицу и кончиками пальцев нащупала на лбу тугую марлевую повязку – голову прочно стягивало кольцо бинтов.       Ещё не совсем проснувшись, Ильда что-то пробормотала и попыталась перевернуться набок, однако левую ногу скрутило винтом от боли, да так неожиданно, что Ильда застонала.       - Проснулась, Глупые Глупости?       Вздрогнув от раздавшегося в тишине комнаты шёпота, Ильда подняла голову и с прищуром посмотрела вокруг.       Жестяной мальчик проснулся, и теперь на Ильду внимательно смотрели две пуговицы от пальто – большие, круглые и чёрные. Щёки её от этого стали цветом походить на поспевающие яблоки.       - Ты слышал меня? – также тихо спросила она, ворочаясь и морщась от боли.       - Конечно. У тебя такой звонкий голос – и с того света слышно будет. Ты не шевелись так резко, - посоветовал мальчик с неожиданным участием.       Ничего не понимая, Ильда с трудом откинула край одеяла, отметив при этом, что её переодели в глухую ночную рубашку до пят. Левая нога была плотно обхвачена бинтами едва ли не по середину голени.       - Доктор Лангфаден сказал, ты упала с велосипеда и вывихнула ногу, - объяснил мальчик. Его тихий голос звучал надтреснуто, словно горящие сухие брёвна в печке. Ильда подумала, что он вряд ли часто разговаривает с кем-то, кроме себя самого.       В этот момент дверь в мансарду открылась и вошла бабушка Гаспар с подносом в руках.       - Очнулась, негодница? – спросила она совсем иначе, чем мальчик. Ильда поёжилась, но сегодня бабушка не настроена была её ругать – её недовольство было направлено на других. – Уж я им всыпала по первое число, можешь не сомневаться: и Дитеру, и деду твоему тоже…       - А дедушке-то за что? – удивилась Ильда.       - А чтоб не разбрасывал свои железки окаянные людям под ноги! – отрезала бабушка, с усилием опуская поднос Ильде на колени. – Ешь, Ильда, и не задавай глупых вопросов. Тебе принести чего-нибудь, Михаэль? – повернулась она к мальчику, мгновенно смягчив голос с тёрки для белья до мотка синей шерсти.       Мальчик лишь улыбнулся в ответ. Над верхней губой у него пробивались редкие усы.       - Нет. Спасибо Вам, госпожа Гаспар.       Сообщив напоследок, что будет в кухне в случае чего, бабушка Гаспар поцеловала Ильду в забинтованный лоб и вышла из мансарды, плотно закрыв за собой дверь.       Воцарилось недолгое молчание: Ильда с аппетитом уплетала кашу, обжигая губы и язык, а Михаэль смотрел в потолок, зачем-то прижав одну руку ко лбу. Руки у него были совсем уж диковинные – бледные, словно опутанные голубой пряжей вен и покрытые сверху пергаментом.       - Так тебя, выходит, зовут Ильда? – Ильда облизнула ложку и кивнула. – Никогда не слышал такого имени.       - Меня так все зовут, кроме дяди Дитера, - словно оправдываясь, пояснила Ильда.       - Как же зовёт тебя дядя? – удивился Михаэль, и Ильда без удовольствия ответила:       - Лиза. Но чаще Лизхен.       Пуговицы коротко блеснули в свете лампы, и он медленно повторил:       - Лиза…       - Ты ведь тоже не Маркус, - напомнила Ильда, и мальчик представился:       - Моё имя Михаэль ван Дерворкер.       Ильда хихикнула:       - Чудное же у тебя имя!       Михаэль неловко усмехнулся в ответ. Воздух мансарды пах уксусом, кашей, йодом и взаимной приязнью.       Ильда слабо могла представить себе, чтобы она вот так прониклась симпатией к совершенно незнакомому мальчику, которому уж конечно не разрешали селиться в её комнате. Но всё же тот факт, что оба они были прикованы к постели на неопределённый срок, делал вынужденное соседство куда более приятным.

***

      Часы складывались в дни и ночи, становившиеся неделями. Не сразу, но всё же Ильда смирилась с собственной неподвижностью и обнаружила, что такое положение вещей имеет свои плюсы.       Еду им с Михаэлем приносила бабушка Гаспар. Ильда съедала всё, что было на тарелке, чем несказанно радовала бабушку; а вот Михаэль ел неохотно, иногда лишь для вида возя ложкой, словно вид картофельного пюре и каши наводил на него безграничную тоску. Бабушка Гаспар его не бранила, как это обычно бывало с Ильдой или Дани, хоть и была недовольна. Однажды, когда Михаэль задремал после обеда, бабушка сказала:       - Не доверяю я людям, которые едят без аппетита – их что-то гложет, точно я вам говорю.       Что гложет жестяного Михаэля, Ильда не знала. Госпожа Шполленхауэр оказалась права – новый сосед Ильды оказался очень тихим и почти не доставлял хлопот. Пару раз они заговаривали на общие темы, вроде вкусовых качеств сегодняшнего обеда, но дальше их общение не продвинулось.       Дважды в день, утром и вечером, Михаэля купали. Дедушка Гаспар и дядя Дитер на руках относили его вниз, в ванную комнату, и возвращался Михаэль всегда красный и душно пахнущий мылом. Ильда ему даже немножко завидовала – ей самой приходилось передвигаться по дому, прыгая на одной ножке и опираясь на руку бабушки Гаспар либо дяди Дитера. На руках её никто не носил, и она искренне удивлялась, почему Михаэль, когда благодарит за помощь, выглядит таким злым и смущённым.       - Всё дело в возрасте, - весомо заявил Дани, когда Ильда поделилась с ним сомнениями. – Он уже почти взрослый, а взрослым стыдно, когда их носят на руках.       - Вот уж врёшь! – сощурилась Ильда, поправляя ленту в волосах. Эта, в отличие от бабушкиной чёрной, была гладкой, голубой, привезённой дядей Дитером, а потому Ильда очень любила её и время от времени неосознанно мяла в пальцах. – У госпожи Шполленхауэр на столике стоит фотография в рамочке. Там её муж на руках держит, и она улыбается. Никогда не сказала бы, что ей стыдно.       Недоверчиво хмыкнув, Дани поправил очки на костистой переносице.       - Мама говорит, люди иногда улыбаются, чтобы скрыть смущение, - возразил он.       Подумав, что с Дани лучше не спорить, Ильда отступила.       Вечером, когда бабушка Гаспар унесла опустевшие тарелки вниз, Ильда откинула одеяло и медленно спустила здоровую ногу на пол. Бабушка нарочно укрывала её каждый вечер, чтобы она не простудилась, но в комнате было душно, а потому Ильда просто не утерпела под тяжёлым ватным одеялом, давившим колени.       Ширма пока ещё была убрана, и в свете ночника было хорошо видно Михаэля. Он, кажется, и не думал спать, а просто смотрел в потолок, как обычно прижав одну руку ко лбу.       - У тебя болит голова? – спросила Ильда, которой тишина давила на уши не хуже одеяла.       Удивлённый самим звуком её голоса, Михаэль повернул голову к Ильде и смерил её очень внимательным взглядом, словно отчаянно искал в вопросе подвох. Отчего-то Ильде представилось, что её вопрос – это траншея, и Михаэль с лопатой в руках увлечённо копает всё глубже и глубже. Мысль эта была настолько живой, что Ильда улыбнулась.       Докопавшись до самого дна и не найдя того, чего нужно было бы опасаться, Михаэль ответил:       - Нет. С чего ты взяла?       - Тогда зачем ты лежишь вот так?       Ильда повторила его изящный ленивый жест, и пуговицы тут же заблестели улыбкой.       - Да ты и вправду Глупые Глупости, - ответил Михаэль. – Просто очень душно.       Он словно хотел ещё что-то сказать, но вдруг остановился. Его вниманием теперь безраздельно завладела здоровая нога Ильды, которой та рассеянно болтала в воздухе. Не понимая причин такого пристального внимания, Ильда поджала ногу под себя, спрятав от пытливых чёрных глаз.       - Ты можешь открыть окно? – спросил Михаэль.       Ильда задумалась. Бабушка Гаспар стала бы ворчать, если бы её позвали сейчас, когда посуда ещё не вымыта, а между тем Ильда не была уверена, что сможет добраться до окна без посторонней помощи.       Михаэль продолжал смотреть на неё, и было в его взгляде что-то такое, что заставило Ильду бесстрашно тряхнуть косичками и ответить:       - Конечно.       Крепко взявшись за решётчатую спинку кровати, Ильда встала на здоровую ногу и на мгновение замерла, словно белый журавль в своей длиной ночной рубашке. Протянув вторую руку, она схватилась за ширму, едва не занозив себе ладонь. Убедившись, что ширма довольно устойчива, Ильда отпустила кроватное железо и перепрыгнула ближе. Теперь ей предстояли сущие пустяки – пропрыгать вокруг кровати тёти Эльзы к окну и открыть рассохшуюся раму, что и удалось ей безо всякого труда.       Клацнул шпингалет, и Ильда, потянув створку на себя, распахнула окно. В комнату сквозь широкий проём потекло молоко ночного воздуха.       - Что там, за окном? – спросил Михаэль, повернув голову так, чтобы прохлада, скользя, задевала его белые щёки.       Ильда уперлась острыми локтями в подоконник и глубоко вдохнула. Солнце село уже несколько часов назад, и теперь ровная гладь моря была расцвечена сиянием полной луны. Смотреть на это чёрное зеркало было больно – так блестел отражённый от воды лунный свет, уходивший всё дальше и дальше, стирая границу между небом и морем.       Ильда думала, какими словами описать эту красоту. Она вспомнила, как дедушка Лангфаден однажды зимой читал газету. Дедушка всегда читал газеты за завтраком и нередко делился соображениями по поводу той или иной статьи. Статьи были сплошь научные или политические, поэтому Ильда мало что понимала, но всё равно старалась внимательно слушать – уж очень дедушка Лангфаден красиво говорил. Тем утром, вокруг которого сейчас крутились мысли Ильды, дедушка читал вслух из статьи об американском путешественнике, достигшем какой-то горной вершины, названия которой Ильда вспомнить не могла.       - «Для нас теперь открыт весь мир,» - звучал голос дедушки в пустой столовой. Летом у него было вдоволь слушателей, а зимой такие чтения проводились ради одной Ильды.       Теперь, глядя на спящее море, чуть слышно дышавшее тишиной и солью, Ильда улыбнулась и ответила:       - Там весь мир.       - Спасибо, - искренне поблагодарил Михаэль и, поёрзав слегка на своей плоской подушке, закрыл глаза.       Ильда недоумённо подняла брови. Впервые в жизни её с такой сердечностью благодарили за то, что она открыла окно.       Появившаяся в мансарде вместе с лёгким сквозняком бабушка Гаспар громко отчитала Ильду за непослушание, после чего закутала в одеяло так старательно, как не пеленают беспокойных младенцев. Цветастая ширма была раздвинута и ночник потушен.       Ворочаясь в удушающих объятиях одеяла, Ильда никак не могла найти себе места. Скрипом кровати она легко разбудила бы Михаэля, но ничего не могла с собой поделать.       - Сколько тебе лет?       Оказывается, Михаэль и не думал спать, потому что его доносившийся из-за ширмы голос был бодр как никогда при свете дня.       Ильде наконец удалось выпростать обе руки из-под одеяла, и она едва ли не с радостью выдохнула:       - Двенадцать. А тебе?       - Мне семнадцать, - вздохнул Михаэль, словно ему от этого было не очень весело.       - Это плохо? – удивилась Ильда, поднимаясь над подушками.       - Что плохо?       - Быть взрослым.       Михаэль молчал, и Ильда подумала было, что он уснул. Однако прошло не так много времени, прежде чем он вновь заговорил:       - Я не слишком хорошо в этом разбираюсь. В любом случае, сейчас я ненамного отличаюсь от ребёнка – лежу здесь, словно в колыбели, и шагу за порог ступить не смею. Не хватает только того, кто пел бы мне на ночь.       Последняя фраза прозвучала совсем уж странно, хоть Ильда и не могла понять, в чём именно дело.       - У тебя есть мама? – спросила она, почти зарывшись лицом в подушку.       - Есть, - ответил Михаэль после паузы и на тон выше, чем обычно звучал его голос. – А у тебя?       - Нет, - просто призналась Ильда. – Раньше была, а теперь нет. Только бабушка и дедушки.       - А как же твой дядя Дитер? – спросил Михаэль. – И Труди, и Дани? Разве они не твоя семья?       Об этом Ильда раньше не задумывалась, а потому предпочла промолчать, задумчиво шевеля губами, словно пережёвывала собственные мысли.       - Пожалуй, что семья, - сказала она наконец, - только какая-то ненастоящая. Дедушка Лангфаден мне ведь не дедушка, а это его сын и внук и…       - Невестка, - подсказал Михаэль, когда Ильда запнулась. – Знаешь, по мне, лучше уж много ненастоящих родственников, которые тебя любят, чем совсем никаких.       С этим Ильда не могла не согласиться и кивнула, но тут же спохватилась, вспомнив, что Михаэль не может её видеть, и сказала:       - Да. Ты, наверное, прав.       - Кто ещё живёт в доме?       - Из-за дождя мало кто остался, - вздохнула Ильда. – Только самые старые наши постояльцы. Господина Бомера ты уже знаешь, а кроме него ещё госпожа Шполленхауэр – у неё комната слева от лестницы.       Михаэль негромко засмеялся.       - Она тебе, должно быть, нравится, - предположил он. – Ты о ней очень тепло говоришь.       Ильда в ответ лишь пожала плечами. Тем временем большие часы в прихожей ударили два раза. Часы эти были старые, с массивным дубовым корпусом и тяжёлым позолоченным маятником – их на свадьбу подарила бабушке Гаспар её родная тётя. Они били всегда, но слышно их было только ночью, когда стихала привычная суматоха в доме.       - Два часа, - сказала Ильда, чтобы вновь нарушить тишину.       - Ложись спать, Глупые Глупости, - посоветовал Михаэль, - иначе твоя бабушка снова раскричится.       - Она всё равно будет браниться – всегда найдёт, за что, - пожаловалась Ильда, но всё же опустилась на подушку и закрыла глаза. – Спокойной ночи, Михаэль.       - И тебе спокойной ночи, Ильда.       Ночь уже вошла в полную силу, а потому духота мансарды сменилась приятым теплом, окунувшись в которое, Ильда скоро заснула.