Репрессии одеты в клетчатый берет

часть 7

все будто сон

Интересно, что я никогда не произношу у себя в голове его имя. Будто всегда знаю о ком речь. Он правда поцеловал меня, встал на носочки чтобы дотянуться. А дальше я ничего и не помню. И не нужно помнить. Моя сигарета в руках больше не дрожит. Надо дойти до Юнхо и отдать ему стих. Поэтому я накидываю пальто и через холодный ливень топаю в редакцию. На отоплении видно экономят, поэтому даже внутри руки мерзнут, а желтые лампочки мигают сквозь коридор. Захожу и вижу два силуэта: Юнхо, сидящего в выглаженном пиджаке и кого-то в таком же пальто, правда не ободранном от осенней стужи, а с дорогими пуговицами. На скрип двери они оба оборачиваются. — Сонхва! Ты как?— Уен стоит в пол оборота ко мне. — Да нормально, сам как?— Я подхожу ближе и киваю Юнхо, как всегда полного работы и бумажек. Видимо, сейчас он совсем не в настроении.— Это пальто Сана? У тебя обычно вещи похуже. — Он дал мне чтобы я не замерз.— Уен улыбается мне и дрожит бумажкой в руке. — Уен, вернись к делу.— Юнхо слишком не в настроении.— Понимаешь, я могу это опубликовать, но прикрыть твою жопу ни я, ни Сан не сможем. — Мне все равно, я хочу чтобы это увидели и прочитали.— Видимо, я тут немного лишний, наблюдая за спорами этих двоих. — Ты точно хочешь? Вся ответственность падет на тебя, даже если ты опубликуешь под псевдонимом. — Я не буду прикрываться.— Юнхо последний раз смотрит на него промораживая взглядом и отмахивается рукой, словно от мошки. — Юнхо, прости что влезаю, но я тогда просто оставлю свои стихи. — Да катитесь вы оба.— Словами он выпинывает нас из кабинета. Мы остаемся в полупустом коридоре, где еле можно разглядеть даже черты лица. Уен не выглядит спокойным, стоя ко мне в профиль, я вижу его расширенные глаза, опущенные в холодную плитку. — Что за стих?— В миг, его лицо поменялось на знакомую мне ехидную улыбку. — Узнаешь когда прочитаешь.— Он хлопает меня по спине и мы оказываемся на незапланированной прогулке по желтому коридору. Туфли цокают по плитке, голова монотонно качается в такт шагам. — Уен,— Я немного протягиваю слова от неловкости.— Ты не помнишь что было вчера после того как я прочитал стих? — Я был с тобой ровно до того момента, как ты вошёл в круг. Потом ты пропал и я не видел тебя больше. А что? — Я ничего не помню. — Ты был сильно напуган, это понятно.— Мы медленно подходим к входной двери, минуя портреты Ленина и доски почета. Где-то я слышу как пробегают мыши, но это лишь мои догадки. — Дело не только в этом.— Мы останавливаемся перед дверью и я опираю на нее вес всей свой уставшей, кривой спины.— Хонджун, он.— Как бы сильно я не плакал в плечо Уена тогда, сечас, проговаривая это, я все равно краснею.— Он поцеловал меня. Сказать, что Уен разинул рот, остановился в проходе и смотрел на меня вечность- ничего не сказать. Он даже слов не смог найти подходящих. — Я в шоке. — Я тоже как видишь.— Я уже было хотел толкать дверь на выход, но внутри было так тепло и сухо, что я решил оставить эту атмосферу. — А что дальше было? — Если бы я помнил.— Голова стукнулась об железную дверь, а в воздух хотелось бы пускать не голодное дыхание, а дым от сигарет. На пару секунд мы замолчали, но это никогда не длится долго. — Ты не пригласил его к себе? — А должен был чтоли? Ты с ума сошел?— Голова тут же откинулась обратно. — Ну раз вы так спешите.. — Куда спешим?— Я толкаю дверь спиной и выхожу прямо под мокрый снег. Уен, еле удерживая дверь, выбегает за мной.— Мне что тебя научить надо как встречаться с мужчиной? — Да! — Так!— Он останавливает мою бешенную походку, всепившись в бедный локоть, и подхватывает меня так, будто мы не два друга, обсуждаюших мой, наверное, но об этом даже думать странно, боже, секс с Хонджуном, а парочка, мило прогуливающаяся под романтичным снегопадом.— У тебя есть план что делать дальше? — Конечно нет! Все что я делал это спасал его от избиений и сам бил. — Тогда затащи его домой.— Я хотел было возразить и уже разинул рот, но Уен остановил меня.— Тебе не обязательно спать с ним. Можешь, например, снова вылечить его, я думаю ссадин у него всегда хватит. — Я не знаю где он. — Тогда он сам к тебе придет! Ах если бы все было так просто. Сам придет? Да черта с два! Как только я пришел домой и снял напрочь промокшее пальто, то просто сел на кровать, а дальше просто…. ждал. Долго ждал, а что мне еще оставалось делать? Я смотрел на свои руки, думал может сесть за стихи, да в голове пусто было.. только какие-то глупые отрывки. Я смотрю на тебя, И небо становится ярче, И губы пухлее и мягче, Красивей чем у меня. Может стоит и записать, но только встать не могу. Вот мои костяшки ободранные и покрасневшие от холода, брюки, снег вымочил их в грязные пятна, рубашка.. Пахнет чем- то странным, надо поменять, да и голова у меня грязная. Боже, а что если я плохо пахну, а если я странно улыбаюсь? Я затыкаю свои глаза ладонями от лишних мыслей, я никогда так не боялся ни перед кем. Хотя он видел меня разным, а я его тем более и все равно люблю его даже с грязной головой, с ободранным носом и кровью между зубов, но вдруг меня он не полюбит если я воняю? Боже, сколько мыслей, почему я так дрожу. Пойду в душ на всякий случай. Вода не самая чистая, водопровод иногда барахлит и хлещет грязью из под крана. А ванную страшно заходить босиком, там не только грибок можно подхватить, но уверен и сифилис, хотя откуда и как ему здесь взяться. Но есть что есть, поэтому я просто подставляю себя горячей воде. Как вдруг стук в дверь. Он? Я еле набрасываю на себя халат и выбегаю к двери. А на меня смотрит черноволосое разочарование. Что здесь забыл Сан? В своем опрятном пальто и новомодных мужских туфлях. Он куда-то бегает за своими глазами, выглядывая мне за спину. — Что ты там ищешь?— Я заглядываю на свою тень, но вижу только грязный пол, который давно уже пора оттереть. — Привет, Сонхва, у тебя Уен?— Сан наконец-то успокаивается и смотрит мне в глаза. — Нет, с чего ему здесь быть?— Я опираю руки на дверной проем, а намокшие волосы, убираю назад. — Он пропал куда-то утром и я волнуюсь.. Только не подумай, что мы парочка какая-то. — Ой да знаю я все, не беспокойся.— Вода капает с меня на порог, а ветер с лестницы поднимает мурашки.— Ты будешь заходить? Разговаривать на пороге- плохая примета? — Нет, я пойду дальше его искать.— Мне уже слишком холодно, поэтому проваливай побыстрее. — Бывай тогда.— И я захлопываю дверь, оставаясь в привычном домашнем тепле, но мурашки не пропадают. Опять идти настраивать вечно барахлящий кран, о боже. Да и к чему я вспомнил ту примету вообще? В СССР ни богу ни приметам ни место, но слава богу он ушел. Но тут снова стук в дверь, как же меня это достало, я сегодня и так весь на нервах, теперь еще и всякие модненькие сыновья с раскошными диванами и чаем с сахаром заваливаются ко мне. — Да сколько монжно.— Я распахиваю дверь в сторону холодного ветра, но теперь мне не холодно. Голову бросает в жар, словно от солнечного удара, а может и правда все так и было? На пороге стоит он с поддернутыми уголками губ, ямочками, еле заметными в темном коридоре и в любимом розовом клетчатом берете. Я люблю его наивное очарование. С детской радостью он копошиться в куртке и, застряв в рукавах, достает оттуда две темные бутылки и протягивает их мне, шагая за парог. — Я украл два пива. Я хочу смеяться, просто улыбаться ему, черт, почему я такой сентиментальный? Я не замечаю, что молчу слишком долго. Улыбка спадает с его лица, а брови поднимаются, что я наделал? Проходи, проходи конечно, дай я тебя обниму и поцелую в мокрые волосы. — Я скучал.— Все что я могу сказать с испуганным лицом и тупой утаенной улыбкой, заставляющей скулить мои щеки. — Я тоже.— Пиво плескается в бутылках, Хонджун опускает обе руки, словно, наконец, расслабляя плечи. Долго он смотрит в мои глаза и ничего не говорит. Какие ресницы красивые. Тонкая, замерзшая без шарфа шея, и губы похожие на заячьи, неужели я и правда поцеловал такого красивого человека? И более того, он первый меня поцеловал. Скоро мы оба не можем сдержать улыбки. Детский сад. — Проходи, раздевайся.— Бутылки звенят в моих руках, пока он снимает пальто и проходит глубже. Я хотел было спросить как он нашел мою квартиру, но зачем такие глупые и бесполезные вопросы. Вообще, я ненавижу слова, странно слышать такое от поэта. Но они не могут выразить и часть того что кипит у меня внутри. Слишком примитивные, заезженные, неужели я словами могу сейчас рассказать Хонджуну все, что не могу упорядочить в моей голове? Привычка разговаривать от пустоты воздуха ужасна, я могу спросить его о чем угодно, заговорить о том какое у меня было утро, об ужасной погоде, но разве это нужно сейчас? Сейчас я просто хочу смотреть и запоминать все его реснички и родинки, покрасневшие щеки и ссадинки на грязном носу, чтобы когда я буду скучать, представлять рядом его было легче. — Ты будешь пиво?— Он садиться за стол и тянется открывать звенящую бутылку.— Я опять чуть к участковому не залетел, пока доставал его.— Крышка ловко спрыгивает, стукнувшись об краешек стола. Я не медлю тоже и уже тяну бутылку к губам, как Хонджун вдруг протягивает свою мне в лицо.— Чекнемся? — Конечно.— Звон разлетается по тусклой кухне. Звучит как блеск его глаз. Глотки, кажется, хоть немного смачивают нам глотки, но я не устаю молчать рядом с ним. Хонджун поднимает на меня голову, еще раз запрокинув бутылку. — Ты писал еще стихи про меня? Конечно писал, каждую ночь и каждый раз когда плакал. — Они были недостаточно идеальны и половину я выкинул.— Я глотаю еще и хочу рассмеяться от неловкости, но только отвожу взгляд. — Искусство не может быть идеально.— Он смотрит на меня, облокотившись голыми костяшками. Были бы они из стекла, то точно бы сейчас разбились. А как же твои точеные глаза и худые до изнеможения руки, нагло высовывающиеся из под клетчатой жилетке на голое тело? — Уен чуть их не прочитал, а мне было так стыдно.— В ответ он лишь смеется. И кто кого теперь учит? Теперь я малец, дрожащий перед злыми дядьками. — Почему же?— Он снова уставляет на меня стеклянные глаза. Как ему ответить? Я так робок перед ним, даже сам не знаю почему. — А ты писал?— Единственный выход из немоты моего стеснения- это перевод вопроса. — Не было бумаги.— Легко кивает в сторону и отхлебывает еще один глоток.— Весь день я шатался по городу, вечером приходил в кабак и выпрашивал у них пиво или хотя бы объедки. Меня же недавно выкинули из квартиры— денег нет. За его красотой я не замечал поношенную одежду или пожелтевшие зубы. Только сейчас вижу грязь на на его руках, дрожь с которой они держали пиво, но разве это важно? — А где ты ночуешь тогда? — Где попадётся, ты вообще видел как я выгляжу? У меня скоро и нос отвалится от сифилиса.— Хонджун звонко смеется.— Меня чуть не погрызли собаки, не утащили миллиционеры, но я из всего выскользнул.— И глотает еще пива, будто никогда и не висел на волоске от того чтобы сдохнуть в первой попавшейся подворотне. — Сейчас холодает, ты можешь заболеть.— С детской наивностью тихо произношу я. Пиво не лезет в глотку и я просто смотрю на него. — Думаешь я не знаю? Никакая редакция не хочет меня принимать больше из-за моей репутации или образа наивного малыша.— На этих словах он смотрит на меня из под тонких бровей, и меня бросает в холод. Что я натворил. А если он умрет от голода, я ведь тоже буду к этому причастен. — Прости.— Еле проговариваю и тут же опускаю глаза в пол, словно собачонка. — Прощаю.— Я слышу как Хонджун откидывается на спинку стула, но глаза не могу поднять. В голове журчит только алый цвет его крови на губах и мои немощные гавканья.

Хочешь сдохнуть от инфекции, малец?

Если Хонджун умрет от сифилиса, то я оближу языком начисто все общественные туалеты центра Москвы, только чтобы в самых ужасных муках отправится за ним следом. Как стереть эту кровь с моей отвратительной морды? — Можешь жить у меня. Не дать ему сдохнуть от инфекции. Хорошие уроки я беру у Уена и Сана. Резко отдернув повисшую над столом голову, он уставился на меня. Может он этого и добивался, придя ко мне домой. — Ты устанешь от меня. — Нет. Я же люблю тебя.— Боже, я чувствую как краснеет мое лицо, звучит жутко странно, но это правда. Хонджун пытается скрыть румянец на ямочках, но получается плохо. Его уши горят и сверкают, а глаза будто готовы расплакаться. Тихо, еле смыкая губы, он говорит мне, и я краснею еще сильнее.— Я тоже.— И впервые эти слова, которые так погано звучат, кажутся мне самыми красивыми на свете. Поразительно, как Хонджун умеет даже самую отвратную Москву превратить в цветущий, сияющий под его солнечным светом, сад. — Ты- моя главная удача, Сонхва.— Хонджун встает из-за стола, мои глаза бегают за ним, не понимая куда он рвется. Но он рвется ко мне. Еле слышно, так, что даже всевидящие звезды на небе, не поймут, что по кухне разносится кроткий поцелуй в мою скупую щеку. И я замираю. А он уходит в ванную. Даже сквозь все те грязные переулки, в которых ему пришлось побывать, его губы все равно мягче чем у меня. Тело не двигается, рука прислонена к щеке. Я слышу как включается кран душа, но не могу об этом думать. Как он может жить в таком мире как нашей? Как он может сиять так ярко, заставлять меня гореть, даже без единого гроша в кармане? И как я- трусливый и злой, намного грязнее чем он, человек с животной мордой могу быть его удачей? Он достоин всего мира, достоин всей фортуны мира. А любить его- меньшее, что я могу сделать.