Репрессии одеты в клетчатый берет

часть 8

говори

Снег запаздывает в этом году. Конец сентября, а улицы все еще промокают от дождей. Я не мог никуда больше смотреть, только покачивающиеся деревья и мои успокаивающиеся мысли. Я думаю, что прошло всего пару минут, но в ванне он был вечность и когда вышел, то гладь моих мыслей снова превратилась в бурю. Я подскочил, подбежал к его мокрому, покрытому только той самой жилеткой, тело и схватил. Прижал к себе, так чтобы можно было чувствовать как сердце циркулирует кровь. Я бы хотел сказать что-нибудь, что-нибудь умное, с глубоким смыслом, чтобы не показаться дураком, но не мог ни о чем думать. Любовь можно описать только самыми простыми словами, для нее не нужно подбирать оборотов. — Ты мое сокровище, Хонджун.— Какие же глупые, наивные слова.— Прости меня, пожалуйста, прости.— Я мочил его шею слезами, я разучился их сдерживать.— Как ты светишь так ярко. Тебя бы хватило мне вместо солнца, прости меня.— Руки Хонджуна крепко держали меня за талию, но быстро переползли к волосам, мня их, словно мама перед сном. Я не переставал хныкать, и тогда он взял мои щеки в свои маленькие, дрожащие ладошки. И посмотрел на меня солнечными глазами, добрее чем бусинки у плюшевой лисы. — Я прощаю, прощаю тебя.— Он смеялся в мои заплаканные глаза. Пододвинул мою больную голову и столкнул лбами. — Я такой идиот Хонджун.— Рукавами халата я вытирал щипающие слезы. — Ты не идиот, Сонхва.— В моих волосах поселились его маленькие пальцы, переплетаясь через локоны, забегая на макушку и скатываясь к моему морщинистому лбу. Мне становилось легче каждый раз когда он перебирал ими. И я боялся смотреть ему в глаза, но чувствовал, что он ни в чем меня не винит. И как ему это удается. — Я был таким самовлюбленным, ты в сто раз лучше меня, как я мог.— Слова сложно вырывались их моего рта, пытающегося глотать недостающий воздух. Но Хонджун мне ничего не отвечает, лишь усаживает мое тело на кровать.— И я заставил тебя страдать, сделал твою жизнь адом. — Но сейчас то все хорошо.— Дрожащими руками он поправляет прядку моих волос.— Не сожалей об этом. Теперь я в твоем тепле, здоров и окружен заботой.— Он говорил спокойно, не теряя улыбки в голосе.— Дай мне свою руку.— Хонджун согревает ее меж своих пальцев.— Мне достаточно того, что ты теперь свободен со своими чувствами. Я ведь тоже не всегда был им открыт. Да что того, еще пару недель назад я скалился как собака. — Не правда.— Вдыхая заложенным носом я прерываю его речь.— Пару недель назад я впервые увидел самого изумительного и яркого человека, что ходит по этой земле. — Я был глупым.— Хонджун смеется и сильнее сжимает мою руку. — Не говори так, я был глупым, когда пытался казаться умнее, а на самом деле был лишь запуганным ребенком. Я построил себе образ умного и взрослого человека, который подчиняется коммунизму и пишет стихи для государства. Но я ненавижу коммунистов.—Слезы снова подступили к глазам, пока я смотрел на свои колени.— Они убили мою семью и как я могу их уважать. Они истребили искусство, историю, мою волю к жизни в этом тоталитарном сером обществе. — Это нужно менять. Мы можем это поменять.— Я поднял полные изумления глаза на Хонджуна. А он все так же улыбался- светился.— Стихами мы можем изменить мир, рассказать людям, что можно жить по- другому. Не все люди умные, но наши слова дойдут до них, если мы постараемся. Тебе не нужно все время писать стихи коммунизму, просто чтобы тебя не расстреляли. Прячься от милиции, скрывайся от власти, публикуй тайно и под псевдонимом, псевдо- личностью. — Я не такой смелый как ты.— Наконец и я заулыбался. — Так давай вместе.— Он подхватывает мою вторую руку и уставляется мне в глаза. — Давай…— Говорю шепотом и чувствую на себе тепло чужого тела. Хонджун наваливается на пеня обеими руками, опрокидывая меня на пружинистый матрас. И в миг я оказываюсь прижатым его маленькой, худой грудью, легкой, словно полой внутри, наполненной светом, кусками малины, хвоей и украденным пивом. Пролежать бы так до утра, с укутанными носами, прячущихся от холода тонких стен, мокрыми волосами и по- детски гениальными мыслями. И мы лежим, водим руками по чужим спинам, напрочь забыв, что такое неловкость. Наслаждаясь молчанием, рисуем волны в волосах. И мои слезы затекают обратно. Скажи как дальше жить? Если одна твоя улыбка, Заставит вновь, пускай насильно, Но любить. Хонджун загибает свою голову мне в глаза, напрягая тонкую шею. Он улыбается словно светит солнце. Он- сгусток энергии, бьющийся об стенки квадратного мира, нашедший покой в моих руках, так же как я нашел покой в его. И не важно, что ребра просвечиваются, что руки дрожат. Вернее, дрожали. Хонджун поднимается и тянется ко мне своим задранным носом. Прежде чем поцеловать, греет щекочущими дорожками по щекам, и я тихо смеюсь. А целуя, обжигает губы. Ошпаривает глаза, лоб, проходится по моим голодным скулам, а я иду по его. Стукаю пальцами по горячей шее, щупаю пульс, зная, что у меня он давно уже остановился. — Мы изменим мир.— Говорит Хонджун и дарит мне еще один поцелуй. — Я не сомневаюсь.— Беру в руки его волосы, уже высохли, вытягиваю локти и начинаю колдовать. — Что ты делаешь?— Хонджун хохочет и тянется посмотреть. — Сюрприз, не смотри.— Мы перебираемся на колени, и я все свои усилия вкладываю в магию в его волосах. Эту прядь сюда, эту сюда, черт, запутался. Откапываю детские воспоминания как заплетал сестру, как ее русые волосы струились по моим детским, пухлым рукам, как позже она резко обернулась на меня, засмеялась и убежала куда-то за просторы моей памяти. Хонджун смеется похоже.— Я сделал тебе косичку. Зеркало у меня только в ванной, поэтому проверь на слово и не уходи проверять. — Верю.— Он осторожно трогает ее пальцами и пытается доглядеться, перепрыгнув свой лоб, косясь длинными ресницами.— Мне идет? Я смеюсь, но смыкаю свои губы, помогая руками, целую в голову.— Конечно. Он снова валит меня на кровать, исцеловывая все мое лицо. И мы уплываем в реку подушек, В море забытых на утро снов. И я расцелую сотню веснушек Вместо сотни бессмысленных слов.

***

Пока птицы еще поют, я готовлю завтрак. Масло кипит на грязной сковороде, а откуда- то с кровати слышится скрипение человечка, оставшегося без большой теплой подушки под щекой. — Вставай, я приготовил яичницу.— оглядываюсь назад и вижу, что голова Хонуджуна увеличилась вдвое от скомканных сном волос. Явно впервые видящие приятный сон глаза опухли и еле открывались, но таким он даже был еще милее. — Я не привык кушать с утра.— Почесывая спину, он нехотя поднимается с кровати и тащится за стол, явно досыпая где-то на подкорках сознания. — Я что зря готовил?— Тарелки звенят об непокрытый стол, а кухня уже забита приятным запахом. — Не.— Уже набивая рот, Хонджун отвечает мне и начинает просыпаться. Завтрак, конечно, не самый богатый, но что было, то и приготовил. Тем более, человек, днем ранее обедающий объедками напополам с собакой, не будет придираться. — Приятного аппетита. — А?— Хонджун отрывается от тарелки и кротко смеется.— Я забыл уже эту фразу. Я улыбаюсь в ответ и тоже налетаю. Хонджуну я сделал чай из остатков, а себе налил стакан воды. Солнце освещает его сзади, будто ореол и я мимолетом поглядываю в его сторону, чтобы запомнить это и позже написать в своих стихах. Как вдруг стук в дверь. Слишком сильный, рваный и кричащий. Кто притащился? Я говорю Хонджуну, что открою и топаю к двери. За железным занавесом на меня уставляется Сан. Заплаканный, замерзший он наваливается на меня всем телом, а я еле успеваю устоять на ногах. — Что случилось?— Сан не отвечает и просто висит на моем плече. Я протаскиваю его вглубь комнаты и прошу испугавшегося Хонджуна закрыть дверь. — Сан, что с тобой?— Он ничего не отвечает, лишь отрывается от меня и смотрит в мол мертвыми, обесцвеченными глазами. Хонджун пока еще доедает свой завтрак и явно боится подойти ближе. Но после минутной тишины Сан подает признаки жизни. — Они забрали Уена. — Всмысле? Кто? — Ублюдки из милиции.— Сан кричит мне прямо в лицо, и меня ошпаривает. — Почему? Сан закутывает свои глаза в ладони, всем весом оперевшись на дрожащие колени.— За стихи, что же еще. Он отнес их без моего ведома, и вчера ночью они пришли за ним. И только сейчас до меня дошла полная картина. Будто меня вытянули из приторного сна с ромашками в реальность. Уена скорее всего больше нет. Или он едет в Гулаг, где умрет позже. Или Уен умрет завтра на рассвете. Никто не знает. Я не мог пошевелиться. Ни обнять, ни утешить Сана у меня не хватало рассудка. Я вспомнил нашу вчерашнюю встречу: разъяренного Юнхо, скомканную бумажку в его руках. Уен знал, что шел на смерть. — Как они его нашли?— Из-за спины слышится голос Хонджуна. — Он сам опубликовал стихи, даже не стал прикрываться.— На последнем слове голос Сана задрожал, и я, опомнившись, обнял его. Но мои руки дрожали. — Он идиот.— Слезы стекают по запятью.— Я не знаю, что мне делать теперь. В моей голове тоже пусто. Уен может прямо сейчас лежать в яме с расстрелянными телами с пробитой головой и пустыми зрачками. Я не верю. Это ведь просто мнение, просто слова. Мне обрубили крылья. Нам всем перерезали горло и сказали, что это ради нашего же блага. Нам пытаются отключить мысли, убить мечты. Я не готов жить в таком мире. Я не могу любить, пока вижу как умирают мои друзья. Сан тоже умирает и, сидя на моей кровати, скорее всего уже мертв. Они перебьют нас всех. Мы умрем, когда выпадет первый снег.