Репрессии одеты в клетчатый берет

Hund 

  Где- то в Петербурге однажды собиралась Башня вместе с еще совсем маленькой Ахматовой. Она давно выросла и больше не ходит туда, да и некуда ходить никто уже там не собирается. Я тоже наверное когда- то вырасту из круга, на смену ему придут еще большие свершения, но даже когда я буду стоять на сцене в лучах славы, а из зала букетами роз и лепестков будут сыпаться авации, в коморке за актовым залом, сквозь темные и извилистые коридоры, я буду приходить к нему в объятия.  Сигареты на голодный желудок дают пищу для размышлений куда больше чем что- либо еще. Утром, мы отведали наш привычный завтрак и начали собираться на собрания. Хонджун никогда не одевался как все. В этот раз он накинул себе на шею тонкий полосатый шарф, который я до этого у него никогда не видел.  — Откуда шарф, первый раз его вижу? Хонджун выглянул из шкафа, так и не набросив ничего на свой голый торс.— Это мамин, немногое что осталось у меня из Берлина.  — Ты жил в Берлине?— Я посмотрел на него изумленными глазами. До этого мне было как- то неловко спрашивать о его прошлом, мне казалось, будто такими вопросами я цепляю застрявшую в одежде иголку.  — Да, немного.— Он нагнулся и начал рыться в свитерах.— Не могу выбрать в чем пойти. Моя семья уехала в Германию еще до Первой мировой, но пробыв там четыре года, мы решили вернуться на Родину. Только вот мама заболела и умерла, а папа уехал обратно.— Он говорил с такой легкостью, будто рассказывал, что он вчера ел на обед.— Ну а я остался здесь.  Я не знал что ему ответить.— Возьми мой серый свитер, он подойдет сюда.— Сказал я и отвернулся в раздумьях.  — Я так- то интелигент.— Он надевал свитер, будто заворачивал в упаковку подарок на рождество.— Sie sind so nett, dass ich Sie küssen muss.— Повернулся он с улыбкой.— Verstehen Sie mich?— Скрипучими шагами он обернул меня сзади, завязывая мой галстук.— Mein Geschenk. ich würde diese Krawatte lieber lösen, aber jetzt ist nicht die Zeit dafür.— Я бы вечно хотел чувствовать на себе его руки, его дыхание. Я ни черта не понял что он сказал, обозвал меня или ублажил, мне было все равно, один его голос был колыбельной для моей тревожности.— Lass uns gehen.— Завязав узел, он похлопал меня по плечу и вот было ушел, но остановился, положив свою тяжелую ладонь мне на плечи. И поцеловал в шею.  я не поэт, если тебе пишу стихи, и не художник, если лишь тебя рисую,  я не филосов, если полагаю, что слова легки,  но неподъемны чтоб сказать тебе вживую.  Мы вышли на улицу под надзором серого тучного неба. Наблюдают ли за мной мои предки? Если да, то наверняка им стыдно за такого сына как я. Им не понять, что именно это мое счастье: быть закутанным в немое неведенье его немецких ласковых слов.  А Хонджун все продолжал— Поэтому я очутился на брущатке. Деньги больше нельзя было перевозить заграницу, а я всего лишь мальчик без образования, умеющий лишь красиво говорить.— Мимо нас пробежала белая кошка с большими черными кругами вокруг глаз. Почему- то я вспомнил о Сане и в миг проснулся от ласковых разговоров и розового мира совместной жизни с Хонджуном. Пока есть любовь ничего не горестно, ничего не грустно. Слепота это или сон? У Сана любви больше нет.  — А дальше стихи, бары, все это стало так привычно. Привычной стала и моя агрессия.— Он опустил взгляд в пол.— Я никогда не любил злится. Многие думают, что мне нравится ругаться, но это не так. Просто если все зляться, то…— Он умолк, заметив что я витаю где- то в своих мыслях.  — Надеюсь мы с тобой никода не вырастем.— Резкая мысь появилась у меня в голове.  — Дай закурить.— Он прокусал конец самокрутки, не смотря на меня.— Мы вырастем и как старые псы будем тявкать наши стихи, такова жизнь. Нет, я буду лаять как всегда. Старая злая псина.  — Ты не злая псина.  — Но я кусаюсь.  — Ты целуешь.— Он посмотрел на меня, не доверившись моим словам.— Меня.. ты целуешь.— Промямлил я своими серыми мокрыми глазами. Я оробел.  — Только тебя.— Отодвинувь подальше сигарету и все мои плохие мысли, он потянулся ко мне. Мгновение и меня поглотило безумие.   Мир снова превратился в розовый сон. В розовый, красный полосатый сон. Когда ты любишь ты слеп, потому что видишь мир из- за розового стеклоблока. Все раслывается, краски смешиваются, и один он может выглянуть из- за него, полностью четко и ясно перед моим затуманеным разумом. Мои мысли сегодня не вяжутся, повествование сухо, но и черт с ним, я сплю, а сон мой покрыт стихами, и именно в этом обманчивом сне и рождается творчество. Мы повзрослеем, состаримся, он будет старым ворчащим дедом, а я молчаливым стариком. Мы встретим нашу смерть вместе в подвале или на сцене, это не важно, важно, что я знаю, что мы переживем весь этот туман, но я никогда не отодвину стеклоблок от своего лица, даже если он попросит.  Круги, дуги, стихи и муки—  Твари и суки Мир мне не скучен, пока за бесконечным скоплением геометрических фигур и строений есть две пересекающихся прямых на железной кровати в моей комнате.  Мы долши до круга, вернув наше общение на круги своя. Поддерживая свое безумие, я при всех читал свои стихи о нем.  почему моя любовь всегда так долека до моих рук.  как море с рук, как горе мук, как море мук и муки слов, что не доносят поцелуи,  которые я отправляю вновь и вновь, хоть знаю, что улетают они в пустоту  а не в твои обветренные губы.  я больше не стерплю  от жизни таких правил.  я не отдам тебя, и пусть хоть слюни  летят из одиноких моих ставень,  но у судьбы тебя я заберу.   и не оставлю ей ни крошки, пусть разболтает всему миру, как сильно я тебя люблю.  (и пусть об этом знают даже кошки, которых заведем мы у себя в саду,  когда мы плюнув на судьбу уедем жить куда- нибудь на юг.) Я влетел обратно на свое место, смеясь от его улыбчивого лица. Пока мы хохотали и выбирали куда же мы отправимся на юг, кто- то повернулся спереди— Ведете себя как какая- то парочка ей богу.  Я тут же притих, метаясь в недоумении. А Хонджун продолжал смеяться.— А что, завидуешь?  — Нет, ну просто это как то странно.— Не сводя с этого оборвана глаз, Хонджун потянулся за моей рукой.— Просто мне не понять всей этой моды на свободные отношения, это какой- то бред.— Он поднял мою руку как невесомую, поднес к своим губам и, осыпая длинными тихими поцелуями, продолжал свирепо ему молча угрожать. Собеседник замер, а Хонджун только расплылся в улыбке. — Что замолчал, испугался?— Хонджун выдержал паузу еще одним поцелуем и резко и громко подался вперед— Гав!— А затем, добившись нужного ступора этого идиота, рассмеялся и наконец повернулся ко мне своими горящими раскрытыми глазами.— Тяв тяв, моя парочка. Vielleicht mag ich es auch, ein Hund zu sein. Nur, wenn es dein persönlicher Begleiter ist.   — Что ты говоришь?— Я нагибаюсь к нему, сторонясь об общего шума.  — Я говорю, что люблю тебя, дурачек. Ich liebe dich. И либе дих, слышишь.— Говит он мне в ухо, выпуская весь свой воздух, распалзающийся по моей шее.  — ich liebe dich auch, mein alter treuer Hund.— Шепчу я ему и улыбаюсь его изумленно разинутому рту. Кто же знал, что помимо французского в 1814 я выучил еще и немецкий.— Abends ziehst du noch meine Krawatte aus. Und jetzt bleib ein bisschen mehr mein Hund.