Его Ведьма

Ты хочешь знать, сколько крови на мне? Достаточно, чтобы вечно гореть в огне Мне, безумному гаду. Живи, дура, и будь себе рада. — Глеб Самойлов, «В открытый рот»

      Ванда боялась засыпать. Ей казалось, достаточно только на секунду закрыть глаза — и сквозь густую мажущую темноту неразборчивых сновидений её окликнет знакомый охрипший голос: «Хайль Гидра».       — Не будь ребёнком, прими таблетки.       — Клинт, я хочу побыть одна.       — Я тоже не собираюсь с тобой нянчиться. Давай быстрее.       Ванда отвернулась к стене. Ей не нужны таблетки — от них клонит в сон. Всё время в один и тот же: Брок снова стоит перед ней. Что-то говорит, а Ванда только закрывает лицо руками, чтобы не видеть, как его скрюченный в болезненной улыбке рот разъедает красным огнём.       — Послушай, тот дом и Кроссбоунс… ты сделала всё, что могла. Уже ничего не исправишь.       Она всегда боялась Брока. И когда он, перепачканный в чужой крови, выходил из соседней камеры для заложников; и когда негромко смеялся с другими агентами у лифта; и когда впервые зашёл к ней, почёсывая рассечённую бровь и сообщая, что предыдущему надзирателю пустили несколько пуль промеж лопаток.       Ванда боялась, — но всё равно раз за разом пыталась случайно, незаметно, чуть ощутимо коснуться освобождёнными от передавливающих запястья наручников руками его грубых от мозолей пальцев. Он только усмехался и иногда позволял тронуть себя за плечо.       «Перестань всего бояться, Ведьма. Я здесь. Только работай, пока нас обоих в расход не пустили».       Ванда работала. Искорки красного шлейфа слабой магии больно вытекали из пальцев: Брок улыбался. Несколько раз он даже сказал ей «молодец» или что-то вроде этого: в животе так сильно похолодело, что Ванда не расслышала.       «Знаешь, в Гидре не принято поощрять девочек за хорошее поведение, но ты неплохо справляешься. Пойдём, сходишь со мной кое-куда».       «Зачем?»       «Сама сообразишь».       После этого Ванда боялась и работала ещё сильнее.       Она пыталась заползти красными едва заметными нитями в самую глубину чернеющих мыслей проходящих мимо агентов Гидры. У неё стало получаться: так много то ли сосущей под ложечкой ненависти, то ли рвущегося из груди страха, то ли всего сразу. Ванде было страшно: вдруг у Брока, когда он держит её за плечо или подбородок, внутри то же самое.       Когда сморщенные безликие доктора Гидры кричали на Ванду и пытались спрятать её искрящиеся рубинами руки в металлических перчатках, Брок стоял рядом и смотрел. В его мыслях перебирались то ругательства, то заглушающие их отчаянные «Хайль Гидра», то пустеющие переулки какого-то грязного города.       В их глубине что-то хмуро трещало: били мальчика лет десяти, а он только сплёвывал кровью, неловко размахивал зажатым в ладони камнем и просил отпустить его. Брок. Всё с теми же рассечённой бровью, подбитой губой и уставшим потухшим взглядом.       «Ты помнишь что-то из жизни до Гидры?»       «Нет».       «А когда ты дрался на улице? Это ведь было до того, как ты попал сюда? Когда мы с Пьетро были маленькими, он тоже постоянно ругался с кем-то во дворе и…»       «Слушай, а правда, что читать чужие мысли очень больно?»       «Не очень. Только в первый раз. А что?»       «Ну, считай, что у тебя сегодня первый раз».       Ванде сказали, что травмы совсем незначительные — несколько ушибов, синяков и уродливые фиолетовые пятна прямо на щеке. Ей почему-то казалось, что ещё никогда в жизни она не чувствовала себя настолько плохо.       «Не смей никому об этом говорить, Ведьма. Я ничего не помню, слышишь?»       Она простила его всего через несколько недель, когда Брок снова позвал к себе на несколько минут персональных тренировок.       «Ничего личного, порядок познаётся через боль. Ты скоро поймёшь. Это единственное, что у тебя будет».       Ванда была бесконечно благодарна: её вырвали из душащих лап Гидры. Теперь она одна из тех, на кого так хотел быть похож её брат в детстве. Теперь она может сама повыдирать сердца всем этим учёным, чтобы они хотя бы на несколько секунд испытали ту боль, которую испытывала она все эти месяцы. Когда из неё делали монстра, боящегося самого себя; когда её заставляли жить в страхе и сгорать в собственной ненависти. Когда Гидра оставила Брока умирать под завалами разрушенного дома.       Ванда мечтала быть нужной. Ванда мечтала отплатить за своё спасение — помочь Капитану в сражении. Спасти людей. Перестать бояться собственной боли, эхом клокочущей внутри.       Когда Кроссбоунс снял маску, Ванде показалось, что она снова в своей клетке в Гидре. Что она только что потеряла родителей, брата, дом, жизнь — и единственное, что у неё есть «я здесь, Ведьма», равнодушно вырывающееся ей в ухо.       Брок сидел на коленях.       Ванда не думала, что он так умеет.       С искалеченным, красным от вспухших ожогов лицом и слезящимися то ли от горячего воздуха, то ли от боли глазами. Только с одним чувством внутри — съедающей его ненавистью к самому себе. Ванда слишком хорошо знала это чувство.       Всё произошло слишком быстро. Взрыв — и красное кольцо огня, сжавшее растрёпанное тело Брока.       «Если станешь хорошим агентом, Ведьма, однажды они прикажут тебе убить меня. Сделай это быстро и без соплей, договорились?»       У Ванды не получилось ни того, ни другого.       — Давай хотя бы вместе сходим на ужин. Ты не ела уже два дня.       — Я не хочу есть, Клинт. Спасибо за заботу. Зайди попозже, ладно?       Брок был прав — однажды в ней тоже не останется ничего, кроме пустоты.