Shrinesday Social

Квакити не уверен, замечает ли кто-нибудь, но одной из первых вещей, которую заметил именно он, когда присоединяется к кабинету Уилбура, было то, что этот человек, очевидно, пытается контролировать абсолютно все. Он постоянно поправляет одежду, постоянно зачесывает волосы. Эта нервная привычка настолько запущенна, что праздные руки президента успевают дотянуться до всех, кто находиться в кабинете. Эти руки поправляют очки Джека, поправляют эполеты на мундире Ники, поправляют криво завязанный галстук Туббо, одновременно с этим пытаясь совладать с вечным беспорядком в волосах Фанди и Томми. Квакити никогда не видел крыльев Уилбура, но уверен, что если однажды у него появится такая возможность, он обнаружит там выщипанные перья. И в этом весь Уилбур Сут – резкий, энергичный и ужасающе взвинченный. К тому же он скрытный. Даже упуская из виду все то, что происходила на внезапных заседаниях кабинета министров, это была лишь малая часть того, что потом обсуждалась только за закрытыми дверями между президентом и его правой рукой. – Ребята! – Выпаливает Квакити, распахивая двери офиса. – Как дела, чувак? – Уилбур небрежно кивает со своего стула. – Мы только что закончили писать одну штуку. – Мы, блять, лучшие, – горделиво добавляет Томми. – Да? – Весело спрашивает Квакити, наклоняясь к бумагам на столе. – Что тут у вас? Уилбур кидает задумчивый взгляд на Томми. – Должны ли мы сказать ему? – Его лицо расплывается в легкой улыбке, он легкомысленно машет рукой. – Хотя почему бы и нет, тем более оно еще даже не подписано. Мы баллотируемся в президенты! – Президенты? – Переспрашивает Квакити, приподнимая брови. – Ты собираешься… переизбираться? – По сути это первые выборы, – поправляет Уилбур. – В первый раз за нас не голосовали, так что… на этот раз мы все сделаем, как следует! Нам нужно доказать, что мы достаточно хороши, понимаешь? – Из-за гребаной гражданской войны и прочего дерьма… – Хмуро гудит Томми. – Люди нас не слушают, – продолжает Уилбур. – Оружие и… что еще хуже… – Томми щелкает пальцами. – Что может быть хуже пистолета, Большой Кью? – Ууух… Томми хихикает. – Как красноречиво. – Квакити, вот почему ты не участвуешь в наших собраниях, – добродушно говорит Уилбур. – Тебе стоит научиться быстрее соображать. Квакити поджимает губы, чувствуя, как упрямый жар опаляет лицо. – Итак, Квакити, – Уилбур подается ближе к столу, – хочешь знать, в чем план? Мы единственные, кто баллотируется. А это значит, что мы не можем проиграть. … Подожди, что? – Итак, мы написали эти правила, – продолжает Уилбур, – и мы… честно говоря, выборы даже не имеют значения… – Почему выборы не имеют значения? – Глухо переспрашивает Квакити. – Разве… разве не в этом весь смысл выборов? Уилбур неловко улыбается. – Ну, я имею ввиду… мы все равно победим, верно? Так неловко, так искренне, так болезненно искренне. Мы все равно победим. Ох. О боже. Этот человек опасен, не так ли? – Мы выиграли войну, основали армию, мы, э-э-э, мы будем узнавать, что людям не нравиться в Л’Манбурге, и исправим это. – Он ободряюще похлопывает по столу. – Давай, Квакити, что тебе не нравиться? – Мне ничего из этого не нравиться! – Внезапно даже для себя вскрикивает Квакити. Он почти может видеть, как шестеренки в голове его собеседника перестают вращаться. – Что? – Я не собираюсь участвовать в этом… – Квакити неопределенно указывает на них двоих. – Это демократическая несправедливость. Вы просто парочка шарлатанов. – Ой, да ладно! – Кричит Томми в ответ. – … И вы угроза нашей демократии! – Квакити морщит лоб. – Одна партия… одна партия? Вы издеваетесь надо мной? Знаешь что, нет! Так не пойдет! Я буду баллотироваться против тебя, Уилбур, мне, блять, все равно! – Чт… – Уилбур на мгновение замолкает. – Ты собираешься баллотироваться против нас? Но в этом и проблема, не так ли? Тот факт, что его это удивляет. Дело не в том, что Квакити считает Уилбура плохим человекам. Он часть кабинета министров уже некоторое время, он видел, как работает этот парень. Уилбур хороший человек – ну, может быть, не лучший, но хороший. Он старается изо всех сил. И лучше всего у него получается трещать по швам. Одна партия. Уилбур много чего умеет, но он не политик. Возможно, будет к лучшему – как для него, так и для страны, которой он так дорожит - если кто-то другой заберет президентство из его рук.

-<>♥<>-

Этого не должно было случиться. Ну, Уилбур не уверен – он не уверен – может, это и к лучшему. Может быть, будет лучше, если у людей будет… больше вариантов. Это пойдет на благо нации, если люди смогут выбирать, и их голоса буду услышаны. На благо нации. На благо нации. Нации, которую Уилбур строил всю свою жизнь. Начиная с того момента, как он привел людей к священному дереву, подаренному ему еще в детстве. Начиная с того момента, когда родился его ребенок, когда у него не осталось ничего кроме этого ребенка – и Уилбур поклялся, что каждый камень, дерево и капля крови в этом месте защитят его. Л’Манбург – великая незаконченная симфония. Он столько лет посвятил этой симфонии, что никогда не задумывался о том, что будет делать, когда люди попросят его прекратить писать. Как он может остановиться? Что у него тогда останется? Сын, которому больше нечего будет наследовать? Премьер министр, которому больше некого будет слушать? (Ему почти 30 и все что он делал просто пройдет мимо него?) Уилбур смотрит в зеркало и замирает. Три седых волока вьются в его спутанной челке. … Примерно в этом возрасте он бы перестал стареть, если бы был хардкорным. Но он не такой, верно? Нет. Больше нет. Два хрупких сердца вызывающе трепещут на его запястье, и впервые с тех пор, как ему исполнилось 9 лет, Уилбур задается вопросом, сколько у него осталось времени. Он царапает когтями туалетный столик, в горле застревает задушенная колеблющаяся трель. Мой Л’Манбург, оседает в черепе эхо далекой мелодии. Мой Л’Манбург. Все в порядке. С ним все будет в порядке! С ним все будет хорошо, и уже не имеет значения, стареет он или нет, потому что все равно все это скоро закончится! Он выиграет эти выборы и закончит историю, которую начал писать, и ему больше никогда не придется ни о чем волноваться. Он выиграет. Он… сможет. (Потому что если нет, с таким же успехом он может просто умереть.)