я не милый

⠀ Томас сидел на диване, с мечтательным видом рассматривая заснувшего у него на коленях Ньюта. Тот уткнулся носом его в живот, обнял руками за талию и уже полчаса мирно сопел, позволяя Томасу ласково поглаживать его по светлым волосам. Его губы блестели в свете от включенного экрана телевизора, иногда двигаясь, когда он шептал что-то во сне; чуть подрагивали по-девичьи густые ресницы, от которых Тереза, приходившая к ним на регулярный — хвала каникулам! — просмотр фильма с Минхо, а сейчас ушедшая домой, дабы не мешать Ньюту спать дальше и дать им провести время вдвоем, впадала в настоящий восторг и которым завидовала белой завистью. На этот раз они вновь смотрели «Сумерки», и почти все время она пускала слюни то на Эдварда, то на Джейкоба, мечтая стать Беллой, а Минхо тихонечко ревновал, с тоскливым видом рассматривая свою девушку, что явно готовилась облизать экран. Томас же был счастлив, что его-то парень почти весь фильм недоумевал, что такого необычного Тереза, Белла и половина девушек мира нашли в бледнолицем вампире и агрессивной собаке. Однако он до сих пор не мог забыть, какими глазами Ньют разглядывал фотографии Леонардо ДиКаприо (хотя у Томаса взгляд был точно такой же: на Лео невозможно смотреть как-то иначе). Единственным утешением было то, что вряд ли Ньют сможет уйти от него к ДиКаприо, верно ведь? Ньют коротко вздохнул и перевернулся на спину, откидывая тонкую кисть руки так, что она безвольно повисла в воздухе. Его неоново-зеленая футболка с принтом марихуаны, подаренная Терезой на Рождество (Ньют обожал одежду кричащих расцветок с разными принтами и узорами), задралась, обнажая кусочек плоского живота. Томас мягко улыбнулся. — Какой же ты чудесный, — прошептал он в приступе нежности, склоняясь к Ньюту поближе и рассматривая его расслабленное лицо. — Очень милый. Тот внезапно напрягся, а затем распахнул глаза, словно и не спал вовсе. В них промелькнуло непонятное недовольство, которое Томас свалил на то, что Ньют только что проснулся. Нет на свете человека, который не бесится, когда его будят. — Что ты сказал, Томми? — нечетко промямлил он, хмурясь. Между его бровями сразу пролегла складочка, которую Томасу захотелось разгладить, что он и сделал, повторяя свои слова. — Ты очень милый. Чужие темные глаза резко сузились, а недовольство в них выросло настолько, что Томас начал сомневаться, не снится ли ему происходящее: до Ньюта никто так не реагировал на комплименты. Все выглядело так, словно он сообщил ему, что он кривой, косой и тупой, а назвать таким Ньюта даже язык не поворачивался, поскольку он был полной противоположностью. Томас порой не мог поверить, что Ньют выбрал именно его, а не кого-то другого из приличной толпы своих кавалеров. Вот оно, настоящее везение! — Что? — он удивленно созерцал, как Ньют слез с его колен, расправил футболку, пригладил волосы и вернулся обратно, усаживаясь на Томаса. — Я не милый, — прошипел он с неожиданной обидой и решительно сложил руки на груди. Замерший Томас не поверил своим ушам. — Чего? — выдал он, глядя на Ньюта так, словно у него выросли ослиные уши. — Я не милый! — с напором произнес тот, гордо вздергивая подбородок. — Я очень даже… — он призадумался. — Очень серьезный! Прямо очень! Томас тупо попялился на него пару секунд, а затем расхохотался, принимая все за шутку. Шутить Ньют обожал, поэтому удивляться не стоило. — В смысле — серьезный? Ты — потрясающе забавная лапочка, о чем речь? — хихикнул он, нежно проводя пальцем по разрумянившейся щеке Ньюта. — Разве нет? Тот опустил взгляд, цедя сквозь зубы: — Нет. Я не лапочка. И я не забавный! Выглядело это так очаровательно, что Томас не смог сдержать писк умиления, обнимая Ньюта за талию и прижимая к себе. — Да ты же ходячая прелесть! — в приступе нежности промурчал он ему на ухо, щекоча его теплым дыханием. — Я не прелесть, Томас! Тут он действительно напрягся. Ньют называл его так, только если он делал что-то очень-очень плохое, а сейчас он вроде бы ни в чем не провинился. И носки с трусами по квартире не разбрасывал, и молоко прямо из бутылки не пил, и даже посуду за собой помыл… Загадка какая-то. — Я тебе никакая не прелесть, слышишь?! — гневно взвыл Ньют, вырываясь из крепких объятий и слезая с него. — Будешь так кота нашего называть! Томас пропустил мимо ушей почти все, уловив только тот факт, что Ньют, кажется, хотел завести кота. Что ж, появилась идея подарка ему на День Рождения. Надо только узнать, какого цвета: рыжего, черного, белого, а может, трехцветного?.. В сознание резко ворвался голос Ньюта. — Я тебе это докажу! — оглушительно громко рявкнул он, вскипая окончательно, и, вскочив на ноги, ушел из комнаты. Затем вернулся и с грохотом захлопнул за собой дверь, показывая характер. Слегка ошарашенный Томас остался наедине с смотрящим на него с экрана телевизора Эдвардом, с трудом прогоняя из головы мысли о котах. — У тебя-то Белла небось так не делает, — обратился к вампиру Томас, встал с дивана и со вздохом направился за Ньютом, намереваясь успокоить его и помириться. А еще понять, что же только что произошло. Эдвард с трудом сдержал усмешку.

×××

Ньют всегда бесился, когда его называли милым. Всегда, абсолютно всегда. Он отчаянно хотел казаться серьезным, взрослым и крутым, а слово «милый», по его мнению, могло применяться только к детям, которые ни серьезными, ни крутыми, ни, тем более, взрослыми не были, и ужасно комплексовал. Быть милым — это признак глупости, слабости, думал он. Над всеми милыми, наивными героями в фильмах и сериалах всегда насмехались, не воспринимая всерьез, и Ньюту казалось, что к нему относятся аналогично. Он обожал яркую одежду, но во всех фильмах главных глупышей наряжали в такую же, в то время как всякие крутые парни поголовно ходили в костюмах. Они не улыбались, не смеялись над глупыми шутками, как правило обладали ледяным взглядом, и их любили все, в отличие от глупышей, которых выставляли на посмешище. Поэтому каждый раз, когда кто-то отпускал шуточку по поводу того, что Ньют в свои девятнадцать выглядит маленьким ребенком, что он носит слишком яркую одежду и слишком много улыбается, и называл его «милашкой, прелестью и лапочкой», он мечтал убить этого человека, а затем старался вести себя при нем как можно более уверенно, серьезно и холодно, из кожи вон лез, чтобы показать свою эрудированность в разных вопросах, в которых он, если честно, не смыслил ничего, а также, надевая свою любимую футболку, замирал перед зеркалом, вспоминая чужие слова про легкомысленность, после чего переодевался во что-то, что совершенно ему не нравилось, но выглядело хоть немного солидно, дабы больше не быть «милашкой, прелестью и лапочкой». Иными словами, Ньют пытался быть мистером Серьезность, то есть полной противоположностью почти что своей копией. Раз уж на пластическую операцию, чтобы убрать эти дурацкие «детские» черты лица, денег не хватало, можно было хотя бы поражать всех своим «взрослым» поведением. Сейчас он сумел немного позабыть об этом, ведя себя так, как ему привычно, однако сегодняшние слова Томаса заставили его вспомнить все и ужаснуться. К сожалению, убить Томми он не мог, поскольку убивать того, кого он любит даже сильнее пиццы — затея глупая, зато была возможность доказать ему, что Ньют вовсе не милый. Осталось понять, как это сделать. Несколько минут — и у него родился гениальнейший план из пяти шагов. Возможно, этому поспособствовало несколько прочитанных в интернете статьей, но Ньют предпочитал думать, что придумал все абсолютно сам.

Шаг первый: стать серьезным.

Ньют, выгнав Томаса в супермаркет за продуктами, придирчиво осматривал свой гардероб. Яркие футболки со странными принтами (динозавр с головой гуся — вещь, все-таки, не самая заурядная), цветастые штаны и безумных расцветок носки — все это только лишний раз демонстрировало его ребячливость. Пришлось съездить на машине (которая, к счастью, была черной, а это, определенно, самый суровый и серьезный цвет) в торговый центр и купить чего-то взрослого и солидного: пару белых рубашек, черные пиджак и штаны. И, разумеется, галстук. Рука Ньюта было потянулась к одному, разрисованному желтыми машинками, но резко отдернулась и схватила обычный, скучного серьезного черного цвета. Все крутые парни в сериалах ходили в костюмах, а чем он хуже? — Куда ездил? — донесся с кухни голос Томаса, когда он, переодевшись сразу в машине и забросив старую одежду (толстовку с принтом из разноцветных котят и джинсы в цветочек) в багажник, зашел в квартиру. Томас вышел в коридор, дожевывая шоколадный круассан, и чуть не подавился им, увидев своего парня. Ньют в костюме — это что-то новенькое. Бесспорно, сексуальное и горячее, однако непривычное. Очень непривычное. — На похороны, что ли? — пошутил Томас, приобнимая его и целуя в висок. — Умерла золотая рыбка брата твоего пятиюродного дяди? Прижимаясь к пахнущему сладкой выпечкой Томасу, Ньют очень старался не засмеяться, закусывая внутреннюю сторону щеки. Он обожал идиотские шутки своего парня. — Несмешно, — наконец выдавил он, дернул плечом и прошествовал в ванную комнату, чтобы помыть руки. — Ты в порядке? — Томас последовал за ним и оперся на дверной косяк с обеспокоенным видом. Ньют был каким-то… холодным, и от этого чужим. Словно его солнечного мальчика подменили, пока Томас ходил за продуктами. А еще Ньют даже не улыбнулся, услышав его шутку, хотя обычно тут же заливался звонким смехом. Томасу всегда нравилось смешить его, потому что у него это получалось. Но не в этот раз. — Агась, — только и кивнул Ньют, вытирая руки полотенцем, чего он никогда не делал, обычно обтирая их о футболку и ходя с мокрым пятном на ней. — В полном, Томми. Томас подозрительно прищурился, но тут же забыл обо всем, когда Ньют обвил руками его шею и сладко поцеловал. Хотя бы поцелуи были прежними. Следующие несколько дней Ньют ходил с поразительно каменным лицом, в крайне унылой серьезной одежде и мысленно ликовал, что теперь никто не назовет его милым. Томас же был в ужасе от таких внезапных перемен и ночами сходил с ума, не понимая, что происходит с его парнем. Увидев Ньюта, Тереза вытаращила свои синие глаза так, что они чуть не вылезли из орбит и не покатились по тротуару, и спросила, кто умер (Томас тут же вставил шутку про рыбку брата пятиюродного дяди, но Ньют опять не засмеялся, даже не улыбнулся, а лишь приподнял бровь с таким ледяным выражением лица, что все вокруг принялись кутаться в шарфы и лихорадочно натягивать перчатки), а Минхо всю прогулку вокруг озера, что находилось рядом с их домами и было любимым местом для прогулок, метал на Томаса страшные взгляды, в которых непонимание мешалось с жалостью и сочувствием. — Что у вас случилось? — наконец вымолвил он, когда Ньют остановился и с отсутствующим видом принялся рассматривать гладкую водную поверхность. — У него даже носки черные! Где наш яркий и живой Ньют, что это за депрессивное черное пятно? Это он образом Эдварда Каллена вдохновился? Или его реально вампир укусил? Томас пожал плечами с таким несчастным видом, что Минхо чуть слезу не пустил. — Может, к психологу его отведешь? — неуверенно предложил он. — Или осиновой палочкой потыкаешь, вдруг сработает… Или чесноком накормишь? В это время Ньют, и не подозревавший, что друзья уже начинают сомневаться в его психическом здоровье и в том, человек ли он, планировал приступить ко второму шагу.

Шаг второй: стать умным.

Ньют никогда не был идиотом. У него было много интересов (главным интересом всегда оставался Томас) и вещей, в которых он разбирался, однако гением его назвать было нельзя, чему он не радовался, особенно в нынешней ситуации. Именно поэтому он быстренько, пока Томас принимал душ, сгонял в книжный, притащил домой безумное количество книг с информацией о вещах, о которых он в жизни не слышал, и теперь твердо решил стать следующим Николой Тесла. Уж его-то точно никто милым не называл! Выйдя из ванной, закутавшийся в полотенце Томас в полнейшем смятении смотрел на загромождающие всю спальню книги и склонившегося над ними Ньюта в этой дурацкой бесспорно, идущей ему, но такой серой одежде, и, так и не придумав ничего, что можно сказать, развернулся и пулей вылетел из дома, направляясь к Минхо с Терезой, собираясь долго-долго изливать им душу и едва не забыв натянуть джинсы. Совместно они пришли к решению, что хоть Ньют и не отвечает на настойчивые расспросы лучших друзей (несчастный Ньют, кажется, начал их избегать после вопроса «Сядешь ли ты в автомобиль с неисправными тормозами?»), Томасу все-таки следует попытаться узнать причину творящейся дичи, а в крайнем случае вызвать скорую психологическую помощь и положить Ньюта полечиться в психбольницу. Этот вариант Томас отмел с таким разозленным видом, что Минхо и Тереза притихли и даже не шутили на тему свихнувшегося Ньюта, который в это время грыз гранит науки, закусывая его уже третьей за пару часов шоколадкой, поскольку гранит был очень невкусный и грустный. В итоге все книги оказались закинуты в коробки под кроватью, а Ньют, стараясь не терять присутствие духа, перескочил дальше, на следующий пункт в плане.

Шаг третий: стать самостоятельным.

Тебя можно назвать милым, если ты позволяешь выбирать пиццу своему парню, и нельзя, если ты самостоятельно решаешь, что взять. Именно так думал Ньют, когда Томасу стало лень готовить ужин и он предложил заказать пиццу. — Томми, я буду заказывать, — приказным тоном и с гордым выражением лица, перед этим отрепетированным перед зеркалом в ванной комнате, произнес он, протягивая руку и буквально вырывая у Томаса его же телефон. Тот впал в легкий ступор: за все три года отношений Ньют ни разу не заказывал пиццу сам, поскольку Томас уже знал, что он любит, и всегда заказывал именно то, что было нужно. А еще Ньют по непонятной причине ненавидел и боялся доставщиков, что было его главным секретом, который он доверил Томасу лишь после их первого секса. Просто лежал пару минут рядом с ним, восстанавливая дыхание, вспотевший и довольный, а затем открыл рот и сказал, что боится открывать дверь незнакомым людям. Томас не знал, почему он решил сообщить об этом в такой, казалось бы, неподходящей ситуации, но спокойно кивнул, принимая информацию к сведению, и поцеловал его. После этого он всегда бежал к двери, если в нее кто-то звонил, и забирал их заказы, пока Ньют пугливо выглядывал из-за угла, словно боясь, что доставщик достанет бензопилу и покромсает их на мелкие кусочки. Ньют вроде говорил, что проходил какую-то терапию в попытке побороть страх, но, как заметил Томас, ничего не вышло. Однако сейчас, сделав заказ, он помялся минутку и поразил Томаса настолько, что тот чуть в обморок не упал. — Я сам открою, — постаравшись придать голосу уверенности, сказал он. Томас уже собирался записываться оториноларингологу, поскольку явно страдал слуховыми галлюцинациями, однако Ньют повторил свои слова, на этот раз громче и четче, и он убедился, что со слухом у него проблем нет. К сожалению. Когда в дверь позвонили, Томас по привычке подорвался с места, готовясь принять заказ, но Ньют припечатал его к дивану хмурым взглядом и медленно поплелся в коридор. Очень хотелось забиться под кровать, а еще сильнее — проявить самостоятельность. Где это видано, чтобы девятнадцатилетний парень не мог просто открыть дверь? Открыть дверь незнакомому человеку, промелькнуло в голове, но Ньют тут же прогнал эту мысль прочь. По крайней мере очень постарался прогнать, поскольку спустя минуту хождения туда-сюда по коридору вернулся в гостиную, к Томасу, и сел обратно на диван с нечитаемым выражением лица, скрещивая руки на груди. — Ты умница, — все равно похвалил его тот. — Ничего страшного. Ньют поднял на него нарочито ледяной взгляд и только крепче стиснул зубы. Еще один проваленный шаг. Оставался следующий, самый радикальный и суровый.

Шаг четвертый: стать холодным.

Пожалуй, сильнее доставщиков пиццы Ньют боялся только этого шага. Однако весь интернет и логика уверяли его в том, что к холодным людям нельзя применить понятие «милый». Наверное, нельзя. Во всяком случае, вести себя так было невыносимо сложно, хоть головой об стенку бейся. Один взгляд — и Ньют был готов ползать перед Томасом на коленях. И периодически ползал. Точнее, стоял. Но сейчас он твердо решил никак не реагировать на Томаса, который, как назло, в последние дни был особенно ласков и нежен с ним. Хотя он всегда был таким, просто сейчас это чувствовалось особенно остро. Томас же, уже находящийся на грани нервного срыва от переживаний за Ньюта, решил как можно больше времени проводить с ним, дабы хотя бы попытаться разобраться в причинах такого странного поведения. У Ньюта словно разрядилась батарейка, из-за чего он ходил, как в воду опущенный, в своих мрачных шмотках, ничем не напоминая прежнего себя. У него даже изменились привычки: если раньше он постоянно играл со своими волосами, накручивая пряди на кончики пальцев, то сейчас почти не прикасался к ним. Томас пару раз замечал, как он тянется рукой к голове и тут же одергивает себя. Минхо с Терезой во время их встреч старались развеселить Ньюта, которому раньше можно было показать палец, после чего наблюдать, как он сгибается пополам от смеха, но все было безуспешно. Прощаясь, друзья лишь синхронно качали головами и провожали его полными непонимания и легкого ужаса взглядами. — Как ты? — Томас обнял стоящего у окна на кухне Ньюта сзади и положил голову ему на плечо. — Все хорошо? За эти дни он столько раз задавал эти вопросы, что и не мог сосчитать, и всегда получал неизменный ответ «да». — Да, — и сейчас с загадочным видом ответил Ньют и осторожно отстранился, отходя от окна и присаживаясь на край стола. — Точно? — Томас вновь потянулся к нему, обвивая руки вокруг его талии и подтягивая к себе. — Эй, Ньютти?.. — неуверенно позвал он. Ньют с трудом сдержал приятную дрожь, волной прокатившуюся по телу от этого «Ньютти», зажмурился от близости чужого лица и тонко вздохнул, когда Томас сладко поцеловал его. А затем попытался придать лицу равнодушное выражение. — Не хочешь? — моментально отступил чуткий Томас, так и не дождавшись от него никакой ответной реакции. Он заставил себя помотать головой. У Томаса моментально поменялся взгляд, а уголки губ дрогнули, но он лишь погладил его по щеке и молча вышел из кухни. Ньюту стоило огромных усилий не кинуться за ним следом, а остаться стоять и с растроенным видом разглядывать стенку напротив, увешанную фотографиями в рамках. На них в основном были Томас и Ньют — как всегда яркий и широко улыбающийся. Одна фотография была сделана во время студенческой вечеринки: он на ней стоял посередине стола в безумной расцветки костюме, пил с горла какой-то паленый, как он потом выяснил при не очень приятных обстоятельствах, алкоголь, а на диванчике рядом сидел Томас и смотрел на него с таким щенячьим восторгом, что у нынешнего Ньюта сердце защемило от нежности. — Черт, — он уронил лицо в ладони. Как же тяжело быть не милым. В это время Томас мерял шагами спальню, не находя себе места. Еще никогда, ни разу за три счастливых года Ньют не вел себя так. В голову лезли самые страшные теории, и, в конце концов, Томас сделал ужасный, но, судя по-всему, правильный вывод: Ньют просто остыл. Об этом говорил не только сегодняшний отказ, который в обычное время Томас воспринял просто как усталость или что-то такое, но и то, что Ньют перестал звать его «Томми». За последние два дня он ни разу не слышал эту форму своего имени, хотя раньше Ньют произносил ее буквально каждую секунду, и это изрядно пугало. Наверное, ему надоел Томас; наверное, он изменился, чтобы тот сам расстался с ним. Спустя час Томас, измученный размышлениями, уснул, а проснувшись, обнаружил, что Ньюта нет в квартире. И с ужасом осознал, что пришло время взять все в свои руки и серьезно поговорить. Он и не догадывался, что Ньют, не справляясь с эмоциями, просто отправился на прогулку к озеру и в этот самый момент с удрученным видом наблюдал за проходящими мимо людьми, а не встречался с кем-то другим, как, смирившись с положением дел, считал Томас. Ньют в раздражении пнул камешек. Он упал в воду с тихим всплеском и пошел ко дну, а у Ньюта возникло ощущение, что он тоже тонет, как и этот дурацкий камень. Определенно, теперь его нельзя было назвать милым, но принесло ли ему какое-то удовлетворение? Ему казалось, что его жизнь изменилась, и не в лучшую сторону, однако голосок внутри, вечно твердящий ему, что он выглядит по-детски и глупо, уверял, что теперь он стал мистером Серьезность, что абсолютно точно является успехом, поэтому Ньют вздохнул и поплелся домой, не забывая держать спину прямо. Идеальная осанка — явный признак холодного человека. Когда он вернулся в квартиру, Томас сидел на кухне и вливал в себя белое вино для храбрости перед предстоящим разговором, который он репетировал все время отсутствия Ньюта. — Ты пришел, — проконстатировал факт он и подтолкнул к Ньюту бутылку. — Надо поговорить, — он дождался, когда Ньют сядет напротив и пригубит вино, и устремил на него удивительно испытующий и ясный взгляд. Наверное, не так уж много он и выпил. У Ньюта возникло предчувствие чего-то плохого, но он лишь сглотнул и вопросительно приподнял бровь, стискивая бокал в руке покрепче. — Я хочу знать… — начал Томас с непонятной интонацией и тут же вздохнул. — Имей в виду, что я люблю тебя независимо от твоего ответа, но… — он вновь прервался, наполнил бокал, разом опрокинул его в себя и только потом продолжил. — Ты правда хочешь все закончить? Мир Ньюта пошатнулся, но вряд ли из-за алкоголя. — Что? — он подавился глотком вина. — Закончить? — Очевидно, что я тебе надоел, — расстроенно произнес Томас. — Но в этом нет ничего страшного! — тут же вскинулся он. — Я все понимаю. Ньют и слова выдавить не мог, понятия не имея, что несет Томас, и с каждой секундой впадая все в большую панику. Он что, надрался настолько, что не может контролировать свою речь и говорит полнейший бред? Да быть такого не может. На всякий случай Ньют искоса взглянул на бутылку и осознал, что не могло Томаса развести настолько из-за, наверное, бокала вина, зато у него самого земля медленно начала уплывать из-под ног, а сердце так громко колотилось в груди, что казалось, что этот стук слышен в каждом уголке квартиры. — Ты мог бы сразу сказать мне, — наконец проронил Томас, когда неловкая пауза, во время которой Ньют лихорадочно соображал, что за хрень происходит, затянулась. — О чем ты, черт побери, говоришь? — выдохнул он. — Что сказать? — Что ты хочешь расстаться, — ответил Томас с замиранием сердца. — Я бы все понял, правда. И сейчас понимаю, только… Ужаснувшийся Ньют перебил его: — Ты с ума сошел?! — заорал он, подскакивая на стуле. Выпущенный из руки пустой бокал упал и со звоном разбился, но Ньют даже не заметил этого. Он перегнулся через стол и схватил Томаса за ворот футболки, дергая на себя и чуть не спихивая стоящую рядом бутылку вина на пол. — Я не хочу с тобой расставаться! До слегка напуганного такой прытью и резкой сменой событий Томаса не сразу дошел смысл сказанных слов. — Чего? — переспросил он, недоумевающе хмурясь. — Не хочешь? У Ньюта резко поменялся взгляд. — Так. — С яростью, что прикрывала страх, прошипел он, сжимая футболку в пальцах еще сильнее. — Ты что, расстроен тем фактом, что я не хочу с тобой расставаться? Неужели ты… — он резко отпустил чужой ворот так, что Томас упал обратно на стул, — …ты сам хотел расстаться? Томас в ответ истерически рассмеялся. Они явно не понимали друг друга. — Ты чертов псих, — отсмеявшись, сказал он, беря себя в руки. Ньют издал негодующий звук, и Томас тут же исправился: — Как и я. Тот только скривился. — Я не хочу с тобой расставаться, запомни. Ты — лучшее, что случалось со мной за всю мою жизнь, честно, — хрипло проговорил он, смотря прямо Ньюту в глаза, и тот задрожал от этих слов. Затем опустил взгляд. — Но я думал, что ты хочешь… — Ньют оборвал его. — Но я не хочу! — растерянно пробормотал он. — Почему ты так решил? — Твоя одежда, — кивнул на его рубашку Томас, — твое поведение, манеры, привычки… Все это изменилось. И, — он нервно сглотнул, — ты больше не называешь меня «Томми». Почему? Ньют и правда перестал называть его так, считая, что холодные люди не должны придумывать ласковые формы имени для других, но и подумать не мог, что Томаса это так заденет. — Так почему? — он повторил свой вопрос. — Ответь мне, только честно. Мне не нужно твое «все в порядке», прекрати кормить меня сказками. Ньют сдался. — Я же говорил, что не хочу быть милым! — эти слова повисли между ними в молчании. Томас шокированно смотрел на него минуту, другую. — В ту пятницу, помнишь? — решил помочь ему Ньют. — Ты назвал меня милым! А я не хочу! — сейчас он чуть не плакал, осознавая, что весь напускной холод и серьезность давным-давно слетели с него. — Не хочу быть милым! — выкрикнул он Томасу в лицо. Тот все еще молчал, а его глаза с каждой секундой расширялись все сильнее и сильнее. Ньют чувствовал себя глупо. Он не любил чувствовать себя глупо, поэтому гневно взвыл, встал, отталкивая стул, и, не в силах справиться с распирающими его чувствами, вылетел вон из комнаты, чуть не наступив на осколки от разбитого бокала. — Стоять! — моментально ожил Томас, подскочил и с поразительной ловкостью для выпившего человека ухватил его за руку, задерживая. — Отстань, Томас! — Ньют ненавидел сам себя за то, как сорвался и жалко прозвучал его голос. Томас, разумеется, проигнорировал это — эгоист! — и заставил сесть обратно на стул, сам оставшись стоять перед ним. — Ньют, — начал он, стараясь собраться с мыслями, которых сейчас было слишком много. А возможно, в этом было виновато выпитое с горя вино, — тебе правда не понравилось, когда я тогда назвал тебя милым? И поэтому… — Томас вспомнил, что Ньют тогда сказал ему, — …поэтому ты решил доказать обратное? Ньют залился краской и едва заметно кивнул. Он и позабыл брошенное в бешенстве обещание. — Господи, — выдохнул Томас и закрыл лицо руками на пару секунд. — Боже. Ньют… — он покачал головой. — Я думал, что ты пошутил. Я и понятия не имел, что ты действительно расстроился. Но почему? Это же был комплимент… — Я хочу, чтобы меня воспринимали всерьез, а милых людей никто всерьез не воспринимает, — пожаловался Ньют. — Я ненавижу свое легкомыслие, эту глупость и слабость! Все во мне говорит о том, что я тупой ребенок! И моя одежда, и поведение! — он распалялся все больше и больше, наконец вываливая все, что так долго держал в себе, и чувствуя себя при этом максимально погано. — Я не должен быть милым, добрым и хорошим! Я хочу, чтобы меня считали умным, самостоятельным, а я даже дверь доставщику открыть сам не могу! — Ньют… — И мне кажется, что все считают меня безрассудным ребенком! — Ньют не позволил ему продолжить, вновь вскакивая на ноги. — А я хочу быть крутым, Томми-и-и, — жалобно всхлипнул он, сгорая от стыда. Изнутри его терзал страх, что Томас теперь бросит его, узнав обо всем. — Я такой дурак, да-а-а? — Ох, Ньют… — Томас аккуратно обнял его, прижимая к себе. — Почему ты считаешь себя безрассудным и глупым? — Ты вообще видел мой гардероб? — горько усмехнулся он, уткнувшись носом ему в плечо. — Мне всегда говорили, что я слишком ярко одеваюсь и поэтому выгляжу, как ребенок, то есть глупо. — Кто говорил? — чужой голос начал отдавать сталью, а лежащие на изгибе талии Ньюта пальцы чуть сжались. — Родители, друзья, — принялся перечислять он, вспоминая, как часто слышал подобное в своей адрес. — Да вообще все! — И ты решил, что они правы? — догадался Томас. — Они и правда правы, — окончательно понурился он. — Нет! — с неожиданной горячностью возразил Томас, отстраняя его от себя и сочувственно заглядывая в лицо. Ньют торопливо вытер покрасневшие глаза рукавом рубашки и шмыгнул носом. — Выходит, услышав мои слова о том, что ты милый, ты решил, что милый означает глупый и наивный? — Томас был, пожалуй, слишком проницательным, буквально залезал ему в душу. Впрочем, Ньют был не против. — А разве нет? — он развел руками. — Конечно, нет, — расстроенно покачал головой Томас. — Значит, ты пытался переделать себя? Стать… — он закусил губу, вспоминая слова Ньюта, — крутым? — То есть серьезным, умным, самостоятельным и холодным, — пояснил он, — да. Но у меня не получилось, хотя я так старался! — сокрушенно вздохнул он. Ньюту было невыносимо стыдно признавать собственный провал и рассказывать о нем Томасу. Каким же жалким он сейчас, наверное, выглядел… — Ты пытался переделать себя, — с болезненным видом нахмурился Томас, вырывая его из самоуничтожительных мыслей, — потому что кто-то привил тебе комплексы, сказав, что ты выглядишь глупо, — Ньют опустил голову, утыкаясь взглядом в пол и осознавая его правоту. — Но нет ничего страшного в том, чтобы носить яркую одежду. Она же тебе нравится, верно? — Томас обхватил его лицо за подбородок, заставил посмотреть на себя. — Да, — проронил Ньют, чуть помедлив с ответом. — А эти унылые костюмы офисного планктона, которые ты теперь носишь? — хмыкнул Томас, обрадованный хоть каким-то прогрессом. — Н-нет… — признал он, начиная понимать, что Томас, кажется, и не думает его бросать, и от этого с души моментально упал огроменный булыжник. — Вот! И разве это плохо — много шутить и улыбаться? Зачем скрывать свои эмоции и ходить с каменным лицом? Есть люди, для которых это привычно, но, Ньют, ты не такой, и это нормально… Нет, это прекрасно! — Томас ласково улыбнулся. — И разве это так уж круто — быть холодным? Тебе нравится демонстрировать свою любовь, ты хочешь, чтобы люди знали, что ты их любишь, я ведь прав? Ньют кивнул. — Тогда почему ты так стесняешься этого? — на этих словах прядь темных волос упала Томасу на глаза, и Ньют, не выдержав, протянул руку и убрал ее ему за ухо. Тот перехватил его запястье, поднес ладонь ко рту и поцеловал в костяшки пальцев. — Если люди настолько глупы, что, увидев кого-то не в костюме и не с ледяным выражением лица, сразу записывают его в категорию легкомысленных людей, то это их проблемы. Они насмотрелись идиотских фильмов и сериалов, которые, как правило, просто пропитаны всякой чушью. Ты слишком накрутил себя, поэтому теперь находишь недостатки даже в своих положительных качествах. Ты милый, — тут Ньют вздрогнул, и Томас поспешил закончить предложение, — но это не оскорбление. Быть милым — это не слабость и не тупость. Быть милым — это абсолютно нормально! Ньют яростно замотал головой, не желая ничего слушать, и попытался сделать шаг назад. Томас тихо чертыхнулся, но продолжил. — Я знаю, это сложно, но тебе нужно понять, что не стоит строить из себя кого-то другого, — умоляющим тоном произнес он, и сердце Ньюта предательски задрожало. — Ты прекрасен таким, какой ты есть, как бы банально это не звучало. Ты прекрасен в своей любимой разноцветной одежде, со своей солнечной улыбкой, со всей своей эмоциональностью; ты прекрасен, будучи милым. И я люблю тебя, люблю тебя настоящего, а не ту ледяную статую, какой ты пытался стать. — Я просто хочу стать лучше! — выкрикнул Ньют, сам не веря в свои слова. Он невольно вспоминал, насколько хорошо чувствовал себя раньше, без этого плана, которого он так старался придерживаться. Ни Минхо, ни Тереза, ни тем более Томас ни разу не говорили ему и слова о тех вещах, из-за которых он комплексовал, поэтому Ньюту все сильнее казалось, что что-то здесь не так. Возможно ли, что он ошибся, излишне накрутил себя? — Разве тебе было некомфортно жить до этого? — Томас испытующе склонил голову набок. — Ты радовался жизни, а не сидел постоянно, как на иголках, думая, достаточно ли у тебя серьезный и сосредоточенный вид. Если бы не мои слова, ты бы и не вспомнил об этом. Мне жаль, что я не знал, что это так повлияет на тебя, но теперь мы можем все обсудить. Я хочу, чтобы ты понимал, когда делаешь что-то для себя, а когда — только для других. Пожалуйста, Ньют, пожалуйста. У того аж ноги подкосились. Он со стоном уцепился на плечи Томаса, стараясь не сползти на пол. — Давай мы опять сходим к психологу по поводу твоей проблемы с незнакомыми людьми? И мы можем вместе открывать им дверь, я буду рядом стоять, хочешь? — зашептал ему на ухо Томас. — Только, прошу тебя, одевайся так, как тебе нравится, улыбайся, сколько угодно, и смейся над моими дурацкими шутками, мне так это нравится! Будь собой, Ньют! — он помолчал и совсем тихо, робко добавил: — И называй меня «Томми», пожалуйста. Сердце Ньюта чуть не разорвалось от его несчастной интонации. Господи, каким же он был идиотом! — Томми, — сразу же сказал он, и чужая улыбка чуть расширилась. — И, слушай… Почему ты раньше никогда не рассказывал мне об этом? — вновь погрустнел Томас. — Ты мне не… — он замялся. — Не доверяешь, что ли? Ньюту захотелось приложить его об стенку головой, чтобы в эту самую голову больше не приходили такие глупые мысли. — Я тебе доверяю больше, чем себе, — честно ответил он. — Просто ты ни разу не называл меня милым до этого, поэтому я даже не вспоминал, как сильно… комплексовал раньше. С тобой я словно забыл обо всем, потому что ты полюбил меня даже в странной одежде и с чрезмерной эмоциональностью, но… — Но одно слово — и ты все вспомнил, — закончил за него Томас, прочитав его мысли. — Мне жаль, извини, что так расстроил тебя и заставил делать все это, — он махнул рукой, — зато теперь я смог объяснить тебе, что стоит слушать себя и свое сердце, а не мнение других. Ведь смог? Еще никогда раньше Ньют не чувствовал такую легкость и свободу. Еще никогда раньше он не чувствовал себя таким… Таким собой. Он мысленно прокрутил в голове свой план, а затем исправил последний пункт. Теперь все правильно.

Шаг пятый: наконец-то стать не милым собой.

— Эй? — встревоженно позвал его Томас. — Ты чего застыл? Ньют сразу же встрепенулся, выныривая из своих мыслей. — Конечно, — прошептал он. — Конечно, Томми, ты смог. Ты все можешь, Томми, спасибо… Ресницы Томаса задрожали, когда он зажмурился, шумно выдыхая. — Черт, — пробормотал он сдавленным голосом. — Это слишком даже для меня. — Что «слишком»? — усмехнулся Ньют. — Давай, скажи это. Разрешаю. — Слишком мило, — застонал Томас, но тут же заткнулся, потому что Ньют закрыл ему рот поцелуем. — Предлагаю убрать разбитое стекло, — предложил он спустя пару минут, когда обнаружил себя сидящим на столе с полурасстегнутой рубашкой, — а потом к чертям выбросить эту дурацкую одежду. Где моя любимая футболка с котенком, сидящим на огромной клубничке?! — А я всегда думал, что это очень-очень маленький котенок на обычной клубнике, — приподнял левую бровь Томас, следуя за ним в спальню и наблюдая, как он роется в шкафу с вещами, выбрасывая из него все серые, черные и белые вещи. — Э-э-э, это моя выходная рубашка, оставь! — завопил он, вовремя вырывая ее из рук вошедшего в раж Ньюта. — Спокойнее! Тот только демонстративно фыркнул, неохотно разжимая пальцы, и принялся натягивать ярко-оранжевые штаны. Подойдя к зеркалу, он покрутился перед ним, осматривая себя, и довольно улыбнулся. Он выглядел ярко. Он выглядел потрясающе. Он вновь был собой. Оставалось только поржать над какой-то глупой шуткой. Томас с легкостью дал ему повод для смеха, с долей замешательства спросив: — Так ты кота хочешь или нет? Я что-то не понял. Ньют радостно расхохотался, падая в его объятия. — Хочу! ⠀