Quick, Draw!

Нью-Йорк

      Коснувшись ручки энкодера на магнитоле, Хенджин выкручивает громкость до желаемого, погружая автомобильный салон в приятное звучание понравившейся с первых секунд песни. Удовлетворенный настроенным результатом, он продолжает скромную трапезу, откусывает ролл, к своему удивлению жмурясь от непредвиденного восторга, в полете небывалого наслаждения издавая протяжный стон и откидывая голову на водительское кресло. Донельзя похожий на знакомый и с детства привычный вкус кимпаба — услада не только для жгучего голода, но и для соскучившейся души. В груди от вкушения такой, до боли любимой и простой комбинации ингредиентов возрождается жгучая тоска по родине, окунающая в теплые воспоминания из прошлого.       — Это даже лучше, чем секс, — уверяет он себя, смакуя почти позабытый вкус. — Определенно.       Постигнув гастрономический оргазм, слизнув капельку масла с уголка губ, Джин начинает подпевать на неразборчивом английском, скорее мыча с набитым ртом, нежели выдавая целостные слова. Настрой песни ему донельзя по душе, вкус еды ему донельзя по душе. К тому же, очередной день сурка, приближающийся к своему завершению, вышел намного лучше предполагаемого — стабильно херового.       Не заботясь о том, что в руке кимпаб, жующий и витающий в блаженстве, он постукивает ей по рулю, не имея возможности воспротивиться вдохновенному порыву, в то время как пальцами другой производит попадающие в такт музыке щелчки. Все больше ему начинает казаться, что окончание дня уже ничего не испортит, что сегодня он отделается от угнетающей обыденности с легкостью. Но как же Хенджин ошибается.       Подлинное наслаждение продлевается недолго, чрезвычайно резко притупляясь необъяснимым, но еще никогда не подводившим предчувствием. Темный экран отброшенного на пассажирское сидение айфона вспыхивает вполне себе ожидаемо, начиная мелькать чередой коротких скорых уведомлений.       Хенджин с опаской хмурится, переставая жевать, уже и не слыша кульминационного отрезка понравившейся песни. Переводит настороженное внимание на непотухающий от сообщений дисплей, где отправителем высвечивается имя «Карина».       Ну и чего этот суетолог опять удумала?       В следующее мгновение он ловит себя на мысли о том, что пиздецки удобно, когда наслаивающиеся друг на друга иконки появляются без звукового сопровождения. Утром прогностически выставленный режим на «бесшумный» сейчас мало-мальски вынуждает похвалить себя хотя бы за это — порадоваться за нехитрое действие, спасшее как нельзя вовремя, — песня закончилась, а тишина перед следующей композицией неуместно затягивается.       Взвалив вину на слабый контакт, Джин бьет кулаком по магнитоле, пока сообщения от подруги стабильно и настойчиво не убавляют скорости. Неугомонная трель при таком машинном наборе окончательно бы добила его изнеможенное бессонницей, работой и учебой психическое состояние, стерев окутавшую атмосферу удовольствия в удушливую пыль.       Взяв телефон в руку, Хенджин свайпает большим пальцем по экрану, вытягивая иконки с уведомлениями лишь от одного отправителя, и по неосторожности открывает беседу.       Уголки запачканных губ уныло ползут вниз, а брови удивленно вверх, морща гладкий смуглый лоб.       — Он был идиотом, — раздосадованно заключает Джин о себе, цокая и закатывая глаза.

Сообщения в секретном чате зашифрованы и будут удалены после прочтения.

Сэм, кинули предоплату.

Десять штук каждому. Прикинь.

Для такого, как ты, дело расплюнуть.

В общем, я уже согласилась.

Всего-то взлом и обнародование данных сотрудников.

Пустяк.

      «Ну, конечно же, пустяк», — язвит внутренний голос на такое безрассудство.       Хенджину очевиднее некуда: там, где водятся огромные деньги, непременно сокрыты подводные камни, а значит проблем по завершению работы не обобраться. Но, видимо, это неочевидно Карине.

Ты же только за?

Блять, скажи да.

Не хочу отдавать львиную долю Дереку.

И вообще иметь с ним дела.

Ответь мне уже.

Чего читаешь и не отвечаешь, дурень?

Английский забыл?

ㅅㅂ…

저기요 님아.

왜 답장 안해?

*눈으로 욕하는 중*

      Стиснув зубы в раздраженном шипении, Хенджин выгибает затекшую шею, начиная разминать напряженные мышцы и убеждать себя, что правда пытается не вестись на указанную сумму предоплаты. Всего ничего поразмыслив, тяжело выдохнув, просматривает диалог с бесконечной чередой сообщений, пишет единственное:

앵 도랏나…

      И рассерженно отбрасывает айфон на пассажирское сидение.       Для начала он выбирает тактику молчания. Теперь заставляет себя думать, что просто наслаждается кимпабом, шармом новой композиции и подыгрывающим ему, опускающимся к горизонту лучезарным солнцем. Стоически игнорирует вновь ежесекундно возникающие строки на телефонном дисплее, от которых виски начинает разрывать нервным треском. Уведомлениям уже предшествует не блаженная тишина, а призрачная, будто вблизи звучащая нотация близкой подруги. Вскипающее негодование и осуждение Джин ощущает на себе даже на расстоянии, слишком хорошо зная Карину. Однако на этот раз, что не может не пугать, просьбы подруги настойчивее и куда более опасны. Группа компаний, которую она ранее упоминала в будничном разговоре за бутылкой пива, — отнюдь не десятая спица, а государственный концерн.       Черт.       Жуя уже не кимпаб, а собственные губы, Хенджин сдувает со лба ниспавшую каштановую прядь, бредя по нерастяжимой нити душевного маятника, колошматящего изнутри.       Соглашаться?       Лишние деньги, пусть и заработанные таким, грязным нечестным путем, крайне необходимы для обучения в университете, в жертву которому ему приходится выворачиваться в вечных подработках.       В надежде затушить возникшую тревожность никотином он тянется за пачкой сигарет, клятвенно пообещав себе, что хорошенько взвесит все за и против, придет к самому оптимальному выводу и только после ей ответит что-то благоразумное. А пока, просто чиркает спичкой по мятому коробку, подкуривает сигарету от ярко зашипевшего огонька, ощущая как никотиновый дым, начав привычно обволакивать горло, оседает в где-то легких.       Хенджин не торопится, медленно выдыхает дым в открытое окно, повернув голову на зелень цветущего парка в самом центре каменных джунглей. Сверкающее солнце опускается за горизонт, раскидываясь по гладкому асфальту лучистой кровавой россыпью и заливая стекла высотных зданий играющимся бликами светом. Последние два-три заказа, и Джин помчится в самый популярный фешенебельный клуб, но не развлекаться, как праздные богачи, а на злоебучую подработку, отбирающую по крупице души. После чего поспит от силы три-четыре часа и вновь отправится на отторгаемое всем нутром, дорогостоящее обучение. И от мыслей этих приближающееся окончание тяжелого дня совершенно не прельщает. В сравнении с пылающей алым огнем округой его безрадостная жизнь кажется особенно тусклой, чрезмерно обремененной тленом и мраком.       Люди никуда не торопятся. Нашедшие свое, пусть и паршивое, но стабильное место под солнцем, пусть и с потрепанным видом, в не таких, как ранним утром — с иголочки, костюмах, неспешно покидают офисы, заполняя обрамленные деревьями Олмстеда тротуары в ловле такси. Джину необходимо поторопиться с перекусом и найти своего клиента, но наперекор разбуженной внутренней спешке, отчего-то он не шевелится, задумывается о самых простых вещах, ради которых каждые сутки так старательно стирает себя в порошок.       Как назло, будто умышленно отбить желание двигаться дальше, окружение в данный миг видится ему верно размеренным, точно четкий отлаженный механизм, а у него в голове неукротимым огнем палят лишь насмехающиеся, плюющие в душу вопросы: «Почему у меня все не как у людей? Настанет же когда-то покой? Идеальное равновесие».       Докурив сигарету, Хенджин тушит окурок в машинной пепельнице и уже не с таким предвкушением кусает кимпаб, притворно расслабленно откинувшись на спинку кресла. Отягчающие неотступные мысли, воссоздающие картинки смутного будущего, пленяют собой все внимание и бдительность, мерзко скребут по сердцу, перекрывают кислород, душат настолько, что он не замечает, как в размытом боковом поле зрения кто-то второпях открывает дверь автомобиля. Виска тут же касается холодный металл, а сразу следом — в еще притупленное мироощущение на грани реальности — вторгается резкий грубый голос:       — Заводи тачку, мудила, если не хочешь, чтобы я тебе мозги вышиб! — диктует без колебаний, без единого намека на шутливый тон.       Застывшему Хенджину с приставленным к виску дулом из-за медленного оцепенения остается с немой опаской покоситься вбок, в начале было не поняв: «Что за злоебучий розыгрыш?». Но когда глок надавливает на висок больнее, когда сердце учащенно дребезжит по ребрам, а тело лихорадочно содрогается, руководствуясь лишь безотчетным страхом, от возникшего в горле нервного спазма Джин непроизвольно выплевывает еду, едва не подавившись ею. Паршиво дело.       — Ухтыж… Блять! — некрасноречиво срывается с его онемевших губ, запачканных маслом и кусочками моркови.       Паника от оглашенной угрозы бесконтрольно нарастает. В таком хаосе умудрившись верно распознавать чудовищный набор букв, а главное — принять на свой счет смысл донесенного, Хенджин не дышит, кажется в данный момент прощаясь с собственной жизнью.       Нахальный «клиент» тем временем, укоризненно вскинув бровь, показательно снимает пистолет с предохранителя, выдавая свое непреклонное намерение. В притворной улыбке уголки его очерченных губ ползут вверх, откровенно насмехаясь над чужой беспомощностью и настигнутым врасплох, перекошенным выражением лица.       Хенджин, и сам не понимая толком причины, настороженно продолжает коситься, жадно впивается в него немигающим, ни на секунду, взглядом. Наперекор всем принципам вселенной ему страшна вовсе не чужая насмешка, не способный в любой момент опустошить обойму глок, а то, что неистово хочется губами к губам.       Вдалеке, разнося обыденный городской шум в пух и прах, свистят полицейские сирены. По мгновенным и невольным расценкам Джина где-то в паре кварталов от них раздается визг шин, в заносе скользящих по асфальту.       — Это, блять, что? — аккурат по щелчку вынырнув из прострации, вгорячах выпаливает он, мгновенно вырисовав всеобщую причинность, ведущую к сидящему рядом человеку. — Копы? За тобой?!       — Вышибаю мозги и еду с твоим трупом, — всего-то равнодушно оповещает незнакомец, щуря пронзительные карие глаза, наперекор миловидному лицу кричащие об угрожающей опасности, вынуждающие беспрекословно подчиняться. — Повторять не стану.       Повторять и не нужно, дрожащая рука машинально находит ключ зажигания и заводит автомобиль. От возникшей из ниоткуда одиозной личности, даже в такой, рискованной для его жизни ситуации, Хенджин отводит взгляд в самый последний момент. Ровно тогда, когда нога, беспорядочно нащупав педаль, зажимает газ в пол. Автомобиль выезжает на полосу дорожного движения, с визгом заносимый за ограничительные черты белоснежной разметки. Набирая обороты, двигатель обезумевши ревет, совсем как побледневшая, расщепляющаяся на атомы душа Джина, который всего-навсего хотел спокойно закончить подтаксовку и отправиться в клуб на ночную смену.       Называется, пожаловался себе на жизнь нахуй.       Незнакомец, вложив глок в левую руку, упирает дуло ему в бок, отодвинув им край его джинсовки. Убедившись, что останавливаться он не намеревается, даже напротив — лихо обгоняет машины, сосредоточенно держась за руль обеими руками и хмуро испепеляя дорогу, опускает стекло со своей стороны и высовывается в окно.       Влажный апрельский ветер развевает блестящие синие волосы, кровавые блики гаснущего солнца ложатся на веснушчатое молодое лицо, проникая вглубь медовой радужки глаз, обрамленных отбрасывающими тени длинными ресницами. Рука с двумя разноцветными кольцами на указательном пальце складывается в кулак, демонстративно отодвигая только средний и показывая сверкающим где-то позади фарам полицейских машин весьма недвусмысленный фак.       Незнакомец заливается мальчишеским смехом, агрессивно выкрикивая:       — Сосните, ебучие фараоны! Вам, ублюдкам, меня никогда не догнать!       Глубокий тембр голоса и не сочетающийся с ним заразительный хохот, звонко прорезающийся между свистом от ветра и визгом заносимых на скорости шин, оглушают салон автомобиля, вытесняют из поля слышимости Хенджина все прочие шумы без остатка. Так даже гораздо приятнее. Сладкий смех словно окрашивает патовое положение насыщенной гаммой, перекрывая яркими красками мрачную реальность. Но ненадолго — дуло глока мгновенно и больно приземляет воспарившую душу обратно, теперь упираясь Джину в бедро, отчетливо давая понять, что он по-прежнему на мушке, и выхода, кроме как следовать инструкции, у него попросту нет.       — Слушай сюда, значит, — прекратив нецензурные выкрикивания, незнакомец возвращается в салон, поворачиваясь всем корпусом. — Двигаешься по шестьдесят пятой Восточной, выжимая из этой колымаги максимум. Сворачиваешь на Йорк Авеню, следом на шестьдесят третью. Выезжаешь на автомагистраль FDR и мимо южной через Авеню оф Финест к «NYPD», чтобы передать копам мое пламенное «идите нахуй». Не вздумай останавливаться. Не вздумай сдаться фараонам, иначе прикончу тут же. Поня…       — Понял! — перебивает его Джин, неприязненно рявкнув, и намертво сжимает руки на руле. — Понял я, блять, все!       Покорно смирившись с безвыходным положением, он старается сосредоточиться на планируемом обгоне и довольно отчаянном подрезе мешающейся на их пути машины. Прямо сейчас успеть бы свернуть перед красным, не застряв в блоке потока, иначе все пропало. Хенджин даже не замечает, как собственный, ставший ему незнакомым голос переходит на обессиленный крик:       — Черти ебанные, очевидно! Нужно уйти от погони, — вбивает себе в голову, как жизненно необходимое разъяснение единственной задачи, убеждает себя насильно, потому что нервы на пределе, а от одного неверного движения легко сорваться и влететь в угол первого же здания.       Маршрут в голове строится автоматически, а значит, как подвернется ситуационно, а значит в полнейшем хаосе. Дороги Джин знает от и до, но не помешало бы везение. И на самом-то деле, пусть преступление грешить на свою рассудительность в такой момент, ему не совсем понятным остается не утрачивающая своей навязчивости мысль:       «Какого хуя в погоне от полиции этот конченный ставит пунктом назначения полицейский, мать его, департамент?!».       Это прямое самоуничтожение, перекладываемое на плечи ему, и послать копов будет равносильно тому, что потом уже они пошлют весело и надолго… в тюрьму.       «Меня что, вместе с ним за соучастие? — заживо сжирает себя ахуевающий Хенджин, вытаращено уставившись на дорогу, боясь даже покоситься на незнакомца рядом и ощущая, как внутренности выворачивает наизнанку. — Блять, блять, блять!».       — Какой умница, — усмехается невозмутимый пассажир, поправляя разлетевшиеся от ветра волосы, а заодно — насколько это возможно в заносимой на скорости машине — подается ближе к интуитивно дернувшемуся Джину, ласково заправляя ниспавшую каштановую прядь ему за ухо. — Все понял, сладкусик, — шепчет точно змей-искуситель, смотря на него, как на самый подходящий и действенный инструмент в его игре на перегонки. — После NYPD вернешься к FDR и через Queens Midtown Tunnel проедешь к сорок первой улице Бруклина.       «Точно конченный», — рычит про себя брошенный в холодный пот Хенджин.       Когда за стеклом показывается департамент полиции, девиантный ушлепок рывком высовывается в окно, накрепко вцепляясь пальцами в автомобильную дверь и крича мирно покуривающим возле крыльца людям в полицейском форме:       — Эй, уебки! Я ебал вашу систему, мудозвоны. В Америке любят независимость. Слыхали? Дайте мне свободу или метамфетамин, прогнившие выродки!       Опешившим от представшего вида с визгом разворачивающегося такси мужчинам потребовалось некоторое время, чтобы сообразить и принять факт того, что мимо проносится разыскиваемый, тотально законченный наркоторговец Оксумаре, совершенно не пытающийся скрыться от правительства. Уйти в тень не для него, в противовес он играет на нервах, как на расстроенной скрипке, выкрасившись в синий, чтобы насмехаться в лицо государственным служащим каждой экстраординарной выходкой. Внезапным появлением и таким же внезапным исчезновением, будто его и вовсе не существует в этом мире.       Когда на хвосте такси показывается нагоняющий полицейский патруль, растерянные мужчины в форме, окончательно сложив детали пазла в единое целое, бросают недокуренные сигареты, устремляясь врассыпную к машинам, чтобы безоговорочно подключиться к операции по поимке. Вдруг на этот раз получится?       Руки Хенджина сжимаются на руле до предела, кожа натягивается до белых костяшек, а сердце уже готово не просто пробить ребра, а обратить их в щепки. Адреналиновый выброс заставляет кровь в венах закипать бурлящей концентрацией гнева.       — Какого черта ты делаешь?! — не выдержав запредельного накала, свирепо рычит он, судорожно мельтеша расширенными зрачками по боковым зеркалам автомобиля, на короткий фрагмент встречая в них свое поверженное лицо.       Одна за другой машины с включаемыми мигалками и сиренами покидают территорию департамента, выезжая на дорогу вслед за ними, пока преследующие на хвосте разворачиваются, твердя в полицейский рупор сдаваться.       — Я так прикалываюсь, — мягко смеется ебучая причина сердечного приступа Джина, заприметив между делом пачку сигарет в кармане водительской двери.       Незнакомец тут же действует, приближается вплотную к готовому взорваться Хенджину, оперевшись рукой с пистолетом о сидение между его разведенными бедрами, и победно хватается за нее.       — Какого хуя ты творишь?! — протестует Джин куда-то в синюю макушку, пытаясь выглянуть из-за головы незнакомца на дорогу. — Блять, а если сейчас…       Глок выстреливает, пуля попадает в солнцезащитный козырек над водительским местом, руки от испуга тут же слетают с руля, а машину круто ведет вбок. Хенджин в душащем ужасе косится по сторонам, пытаясь на бешеной скорости среагировать, а главное понять: «Куда, сука, попала пуля?».       Может все-таки в него, и он наконец умер? Легко бы отделался.       — Выстрелит, ты хотел сказать? — отстраняется от него пассажир. — Ой, — и бровью не пошевелив, продолжает первую и уже подтвердившуюся его мысль со звонким хохотом, а вот Джину нихуя не до смеха. Ему стоило немалых усилий, буквально скользнувших по тонкому лезвию их шаткого положения, чтобы вновь ухватиться за руль и в потоке удержать машину ровно, не влетев в барьерное ограждение и не задев соседние автомобили.       — Недурно, — беззаботно дает заключение «клиент», зажимая выуженную из пачки сигарету между губ и подкуривая зажигалкой, которую достал из кармана своего кожаного жилета. — Не тянешь ты на обычного работягу, раз куришь престижку. Учишься где?       — Ты серьезно сейчас? Может еще-че спросишь? — рвет и мечет внутри запертого себя Хенджин, пристально следя за дорогой и пытаясь внаглую втиснуться между машинами, в которые он чуть ранее не вмазался. — Да, блять, только не это… Твою же мать, мы не успели на зеленый!       — Забей, выезжай на перекресток — люди подождут. Нахуй их.       — Нет! — ведомое гневом, твердое и решительное, слетает сквозь плотно сжатые зубы.       — Ничего не забыл? — издевательски властвует над полудохлым сознанием Джина бесцветный смешок, в то время, как дуло пистолета больнее упирается в напряженное бедро, отчетливо напоминая о себе.       — Если бы я не учился, ничего, абсолютно ни-че-го из этого сейчас не было, — Хенджин давит на газ, рык отчаяния врывается в протяжный скрежет шин, оставляющих на белоснежных полосах перекрестка темные горячие следы.       Похуистически покуривающий пассажир лукаво взирает в окно, насмехаясь над разбегающимися в дичайшем ужасе по сторонам людьми. Определенно его все устраивает, веселит, будоражит, но словно по соседству присутствует некое, настырно мешающее ему окунуться в омут безумия с головой, и он, безоговорочно следуя этому, тут же мрачнеет, отравляет ауру автомобильного салона заражающей тьмой.       Изменение без промаха затрагивает обостренно восприимчивого Джина, что на резкое изменение, претерпевшее падение с вершины беспощадного хохота в бездну гробовой тишины, реагирует чутко. За делом взглянув на боковое стекло с пассажирской стороны, мимолетом мазнув по незнакомцу, он блюстит за машинами и видит виднеющийся далекими обрывками парк Сейнт Вартан, где девиантному типу — психопату с пушкой — уж точно не представляется возможным, как все, понежиться на зелени газона. По его невольному, за каким-то чертом прозревающему соображению именно это наводит вселенскую тоску, темным по светлому цветущую на веснушчатом молодом лице.       Неужто жалеет, что ведет такую жизнь? И нахуя он меня вообще заботит?       — Приходится рыть бабки на учебу? — задает вопрос незнакомец, не соизволив отвернуться от распускающихся деревьев и проносимой мелькающими указателями улицы. Выверенно насквозь, прямым попаданием ему удается прошить безрадостные, погрязшие в единственной задаче мысли готовящегося на упокой Хенджина. — Отчаянные времена требуют отчаянных мер?       Удивленно вскинувшему брови Джину кажется, что в данный момент «клиента» беспокоит лишь зажигалка, которой тот ухитряется беззаботно щелкать в такой ситуации. И сигарета. К ней тот лениво притягивается, не заботясь о собственном, покачивающемся из стороны в сторону теле на очередных крутых поворотах. Как будто для него из сверхудивительного ничего не происходит.       — Откуда такая уверенность в себе, черти тебя дери?! — вскипает Хенджин, выискивая диким взглядом в зеркале заднего вида мигающие сирены, оценивая проделанный маневр и просчитывая разрыв. — Они могут оцепить район, если уже этого не сделали!       — Ты за дорогой, придурок, смотри, — с укором в низком голосе подмечает водительскую рассеянность пассажир, начиная глубоко и сладко смеяться, стоило взглянуть на взмокшее, забавляющее его лицо. Очевидно, он ловит истинный кайф от такого расклада событий, довольствуется происходящим донельзя, и это явственно ощущает Джин. Пропускает через себя, как миг, скользящий по салону прохладным ветерком, пьянит незнакомца до одури, передающейся на поражение неизвестным вирусом и ему, доводит до сумасшествия, распитого уже на двоих, до приятно разливающегося чувства скорости внизу живота.       — Сейчас поверни на сорок первую, мы проедем через гетто.       — Это еще зачем?! — Джин при упоминании гетто пугливо напрягается, хотя, казалось бы, дно встрепенувшейся нервозности пробито напрочь.       — Мои люди их задержат, — все так же, беззаботно наставляет пассажир, выбросив окурок в окно. Он медленно выпускает никотиновый дым губами, точно смакуя последние секунды завершающегося мгновения, сползая вниз и откидывая голову на спинку кресла. Хенджин ему ненавистно завидует, на физическом уровне претерпевает его приятное расслабление в теле, что бесит донельзя, бесит пуще, когда тот томно мычит и, блаженно морщась, неторопливо проговаривает: — Черт. Как же хорошо.       — Очень на это надеюсь! — выпаливает с нескрываемой злобой и обидой на ситуацию Джин. — Надеюсь, что задержат… Проблем мне не нужно.       — Боишься, из университета выпрут? — гаденько насмехается озорной голос, а его обладатель оживает ему подстать, приковывает пристальное изучение к профилю ведущего машину Хенджина, который скромно отвечает:       — Это, в том числе.       — Просто веди тачку и получай наслаждение. В чем проблема? — искренне недоумевает пассажир, вопросительно изогнув бровь.       «Он ебнутый?», — также недоумевает Джин, хмуро поморщившись в отрицании происходящего.       — Когда еще так повеселишься? — продолжает растворяющийся в лукавой улыбке незнакомец, скользя пристальным взглядом по чужим пухлым губам, жадно опускаясь к покрывшейся испариной шее и, неспешно — воочию растягивая для себя еще один миг — к выступающему кадыку.       — Ахуеть, весело, конечно! — огрызается взмокший Хенджин, по-прежнему проверяя, не сидят ли на хвосте полицейские. Сейчас ему кажется, что гул адских сирен до сих пор их преследует.       — На кого учишься, правильный мальчик? — интересуется «клиент» с насмешкой, слегка наклоняя голову на бок, увеличивая поле для лицезрения прекрасного.       — На программиста, — безотчетно отвечает правду Джин, готовый даже расплакаться от абсурдности ситуации, а быть может, и от разъяренного адреналина в крови, еще никогда с таким не сталкиваясь.       Вся жизнь проносится перед глазами, где он изо дня в день проходит обучение на ненавистной сердцу, вплоть до тошнотворного презрения, специальности, незаконно «вскрывает» компании и отдается в объятия совершенно незнакомым ему мужчинам на сменах в клубе. Из-за такого, поневоле сделанного выбора он не жалеет своего здоровья, убиваясь на ебучих подработках.       И что теперь? Когда с риском, отчетливо заявившим об угрозе в висок, может потерять все, в том числе собственную жизнь. Чего ожидать от угрожающего пистолетом психопата?       Единственное связующее с настоящим, буквально бьющее пощечиной, говоря о том, что рано себя хоронить, что он по-прежнему жив, — это самая близкая подруга. Наверняка, ему ежесекундно продолжают прилетать сообщения и звонки от настойчивой Карины, которая и в аду достанет, но добьется своего.       Хенджин горько усмехается, думая о подруге даже в шаге от бездонной пропасти, пусть и образной, но яро ощутимой.       — А на кого бы хотел? — продолжает интересоваться пассажир, пронзительно решетя никак душу, но на удивление переставая издеваться насмешливым тоном, теперь спрашивая серьезно и, кажется, с мелькнувшей ноткой сочувствия.       По всей видимости, уловив эту самую нотку, Джин сходит с ума.       — На художника-иллюстратора, — чуть не воет он, ощущая накал необузданной обиды в груди. — Я хотел быть обычным, блять, художником! — в раздрае выпаливает, гулко выдыхая ртом и резко нажимая на газ, ведомый судорожной пульсацией в висках.       — Прям-таки обычным? — вскидывает брови довольный происходящим незнакомец, коварно ухмыляясь, ощущая всем телом приятное парение на скорости. — Я могу дать тебе пару уроков.       — Пару уроков? — задумчиво хмурится оторопевший Хенджин, но смысл предложенного всерьез не воспринимает. — Что ты несешь? — авто сворачивает на новую дорогу, когда он поворачивает руль и, с ужасом для себя лишаясь всех прежних мыслей, становится невольным наблюдателем огромного скопления людей, ликующих возле горящей полицейской машины.       — Я тебя всему научу, — пассажир скользит пытливым взглядом по напряженным жилистым рукам на руле, но тут же отворачивается, переводит его к дороге, по-прежнему наставляя: — Поезжай прямо до конца, затем сворачивай к амбарам. По ходу сам разберешься. Мы почти доехали.       — Про тех, что возле подожженной тачки копов, я даже спрашивать не хочу. А эти-то что делают? — нервно проговаривает Джин, испуганно замечая, как выходящие из домов с битами и ружьями люди провожают их машину далеко не с гостеприимством. Угрожая враждебно настроенным видом и намерением тут же действовать.       — Добро пожаловать в гетто, правильный мальчик, — расплывается в радушной улыбке нахальный «клиент», опуская стекло своей двери и рукой показывая знак «все ок» заполняющим улицу жителям. — Да не ссы. Они задержат полицейских. Если, конечно, те извертелись сесть нам на хвост, а то ты такой крутой, что я боюсь не устоять, — сладко понижает тон на последних словах, награждая пристальным интересом напрочь взмокшего Хенджина, который кроме пушек и бит с гвоздями, кажется, ничего больше не видит.       Страшно, что пиздец.       — Мы приехали, — насильственно вырывает его из думы грубый голос, и улица на удивление как-то быстро заканчивается огромной свалкой с амбарами и единственным коротящим фонарем. — Глуши тачку, ссыкло.       — Ахуеть… — хиленькое все, что сейчас может заключить Хенджин, стирая тыльной стороной ладони выступивший пот со лба. — Это пиздец, — глушит машину и обмякшим валится на спинку кресла, откидывая голову назад, не веря, что погоня закончилась.       Закончилась же?       — Это, блять, что было?! — вопрошает сквозь плеяду рваных выдохов.       — Моя игра, — по-сучьи улыбается отъявленный мерзавец и в самодовольной гримасе зажимает язык между белоснежными зубами.       Неутешительно, думается Джину, но весьма затейливый ответ вызывает нарастающий истерический смех, густо копящийся сначала в грудной клетке, заставляющий его молчаливо содрогаться, а затем покидающий иссохшее горло с единственным вопросом:       — По-твоему это смешно?! — морщась в диком хохоте и горячих слезах, он медленно оборачивается, хотев было переступить бурную истерику и высказать все наболевшее за последние, проведенные вместе минуты, которых ему хватило наперед, на всю его жалкую жизнь.       Но выговориться ему не позволяют. Начав говорить раньше и неоднозначно наблюдая за его реакцией, незнакомец перебивает даже им не начатое:       — Ну ты же смеешься, — с обворожительной ухмылкой констатирует он, а сразу же следом сурово и уверенно продолжает: — Нужно придумывать, как нагнуть систему, а не прогибаться под нее, дурень.       Их взгляды встречаются, с водительской стороны — напрочь обескураженный, с пассажирской — обезумевши испытывающий, как напарываются друг на друга, пуская невидимые, треском расходящиеся искры, въяве способные перезарядить весь район, включая досаждающий мигающий фонарь, который разъяренный Джин готов разбить к хуям.       Пользуясь ошарашенной рассредоточенностью, озорной пассажир, даже и не помышляя убираться из машины, нагло и юрко проскальзывает рукой под чужую рубашку. Указательным пальцем ведет от грудины влево под сопровождение взирающего на него с неподдельным шоком Хенджина, непонимающе изгибающего бровь, иступленно хлопающего ресницами.       Неспешно останавливаясь и нежно очерчивая границы прытко работающего органа, прекрасный мерзавец говорит с неприкрытым аппетитом, говорит так, словно точно понимает, что намеренно запускает по венам седативное мгновенного действия:              — Пусть твое сердце диктует чего ты хочешь. Так, чего же, м-м?       — Чего я хочу? — загипнотизировано повторяет Джин, на секунду другую и правда задумываясь, не отрываясь от чужой руки с переливающимися кольцами. Прикосновения для него феноменально и чудовищно приятные.       — Я знал, что встречу красавчика, но чтобы такого, — незнакомец откровенно пялится на его обтянутые плотной джинсовой тканью бедра. — Ну и как мне расплачиваться? — многообещающе вскидывает брови, теперь нагло скользя по распахнувшимся губам, блестящим от масла.       Хенджин в себя прийти до сих пор, кажется, не может, отворачиваясь первым и устало потирая виски. Он только что ушел от полицейской погони на тачке из таксового автопарка, а мужчине напротив, к слову, с испытанным, уже за сегодня выстрелившим глоком в руке, кажется, такое не впервые.       Может вовсе обыденное?       — Наличкой, — очухавшись с концами, и теперь проклиная себя и свое ничтожное положение, как заложника неоднозначной ситуации, Джин отвечает несколько озлобленно. Только сейчас начиная вспоминать про состояние собственного тела, переводит до сих пор не восстановившееся дыхание после истерического смеха и зачесывает взмокшие каштановые волосы пятерней назад.       — Почему так скучно? — с притворной обидой в голосе проговаривает незнакомец. — Что, совсем никаких идей? — укладывает руку ему на плечо, лицом приближаясь к пылающей от раздрая щеке. — Меня Ли Феликс зовут, а тебя как, красавчик?       — Хван Хенджин, — сам не понимая почему, называет ему свое настоящее имя, презрительно хмурится, тщетно пытаясь найти себя в этой реальности. Это точно он? Здесь и сейчас. В этой машине, с этим ебанутым на всю голову Феликсом.       — Джин-ни, значит, — произнесенное полушепотом родное имя закрадывается в самое сокровенное его внутреннего мира. Мягко и протяжно, низко и возбуждающе. На что напрочь опешив, Хенджин с растерянным удивлением вновь поднимает взгляд и угождает в хищно выжидающую ловушку. Тут же его приковывают чужие, лихорадочно блестящие глаза, а он, как пришибленный высоковольтным разрядом, даже на малость пошевелиться не может. Они голодные, высасывающие душу.       — Поиграем? — от претенциозного наглеца звучит как что-то самое иррациональное в его жизни, предвещающее беду, и только ее.       «По съебам давать надо», — вертится неотступно на периферии сознания, буйно пульсируя алым, но вопреки всему…       — Во что? — тупит взгляд с опаской Хенджин, не контролируя свои мысли. Неспособный. До ебучего безумия ему хочется послать этого странного чудика к всевозможным чертям, но взамен он охотно вступает в игру. По необъяснимым причинам его к нему отчаянно влечет.       — А ты недалек умом, да? — Феликс откровенно удивлен, прыская в кривой усмешке. — Ладно, сам все увидишь, — он тянется к сумке, от скорости упавшей к ногам на резиновый коврик, достает бумажный лист и металлический футляр, похожий на портсигар.       — Ну уж нет! Я не буду курить дурь, — выказывает свой категорический протест к таким вещам Джин, полагая, что девиантный наглец займется самокруткой с травкой или чем похуже. — Что бы у тебя там не было, даже не пытайся меня подсадить.       — Тебе этого никто не предлагает, — ухмыляется Феликс, укладывая на колени лист и принимаясь наносить выуженным из футляра углем похожие на человеческие фигуры штрихи.       Хенджин, хотев было открыть рот, чтобы высказаться о своем нежелании терпеть его дальше, да и о невозможности просто ждать, в силу поджимающего времени до смены в клубе, неожиданно для себя замирает. Неторопливо ведет пристально изучающим взглядом по сосредоточенному, точеному лицу художника, и он ему начинает казаться неописуемо красивым, феноменально желанным. С каждым штрихом все сильнее. Уже обезумевши жадный интерес приковывают умелые руки, ровно выводящие линии будущего рисунка, словно не на бумаге, а на подкорках, чтобы въесться и прочно осесть в его памяти.       Объемные шершавые звуки скольжения угля по поверхности выкручиваются на максимум, всклень перекрывая собой все посторонние шумы, в которых утопают отдаленные ликующие возгласы. С Джином происходит необъяснимая дичь, по злоебучему велению вытесняющая душу из собственного тела. Стоит ему проследовать вверх, по голым рукам Феликса, до упора в угол его нижней челюсти, как все думы разбиваются об изящную, без единого изъяна, шею. Он даже не замечает, как опаляет собственным дыханием медовую кожу, которая покрывается многочисленными мурашками, рисующими для него созвездия сводящего с ума искушения.       Осознав, что вытворяет, почти коснувшись той носом, Хенджин резко отодвигается, комкая слова в несуразное предложение:       — С-слушай, это, конечно, все весело, ты и я, но… давай расходиться? Ты мне ничего не должен. И я… — он болезненно проглатывает образовавшийся в горле ком, тоскливо ощущая, что проделанного ему оказалось чудовищно мало. Магнетически тянет обратно, жадно вдохнуть аромат теплой медовой кожи. Неподвластное разуму желание приказывает, остервенело рвет и мечет, коснуться губами заветного Феликса, который над ним несомненно издевается, выгибает открытую шею, подставляя под чужие ласки. — Б-буду только рад, если мы больше никогда не увидимся, — продолжая мямлить, Джин азартно поглощает мягкие черты, но не те, что остаются от угля, а подаренные природой в дар истинной красоте. Такому мерзавцу.       — Уверен? — подходя к завершению наброска, самодовольно усмехается Феликс, прекрасно понимая, что сейчас рождается.       — Что, блять, происходит? — Джин решает держаться прямолинейности, озвучивает тяготеющее внутреннее опасение, которое уже нещадно начинает затмеваться вожделением.       — Что? — бесцветно ухмыляется центр его вспыхнувшего сверхновой космического желания, закончив весьма прорисованный набросок. — Нравлюсь тебе?       — Неистово, — признается пропавший Хенджин, ощущая как под ребрами сгущается лютый пожар, учиняющийся прыткими сердечными скачками.       «Бедное мое, бедное сердце», — беспомощно твердит он себе и поделать с собой ничего не может.       — Взгляни и ответь, — откровенно испытывая своей выходящей за берега сексуальностью, издеваясь над мученически больным, Феликс интересуется совершенно спокойно, даже хуже — с пугающе хладнокровным лицом, на котором мягкими вспышками отпечатывается оранжевый рассеянный свет коротящего фонаря. — Что изображено?       — Ты, наверное, шутишь? — Джину стоит немалых усилий отлепить затуманенную вожделением сосредоточенность лишь на нем одном, превозмогая настойчивое полыхание не только за грудиной, но и под ширинкой. Стараясь не выказывать врасплох настигнутого вида, пусть и тщетно, он долго рассматривает рисунок, который, к своему ужасу, делает только хуже, заставляет внутренне застонать, заломив брови в гримасе тотальной потерянности.       Жадно и трепетно Хенджин отпечатывает под веками обнаженные изгибы изящного тела, сидящего на собственных, черт его возьми, голых бедрах.       — Не шучу, — мурлычет коварный Феликс, закусив нижнюю губу, ни на секунду не отрываясь от изучающего его рисунок, разгоряченного и готового на все красавчика. Стоит лишь перейти к действию.       — Ну пиздец, — жмурясь, томно выдыхает тот, кажется, приняв свою участь со всеми вытекающими.       Девиантным психопатом за каких-то пару минут нарисована весьма пикантная сцена, в которой из участников собственно они в наслаждении нежной прелюдией.       — Ты намекаешь на секс? — Хенджин поднимает на него помутненный, требующий конкретики взгляд черных, как ночное море, глаз. И Феликс бы с жадностью в них погружался, нежно забирая тело этого сладкого мальчика в свое подчинение с каждым толчком.       — А ты против? — мягко посмеивается он, ебучая причина безудержной жажды Хенджина. — Как не погляжу, нет. Ты пиздецки хочешь меня.       — Я тебя знать не знаю! — в протесте выпаливает Джин, когда с чудовищно малым опережением побеждает рассудок, берет верх, а сам он приходит к нехитрому осознанию: — Погоди… ты так расплачиваться будешь?       Феликс обольстительно улыбается, медленно скользнув языком по нижней губе, сконцентрировав щурящийся, пронизывающий взгляд на пухлых и манящих губах его сегодняшней судьбы. Он томно вздыхает, заламывая брови в тягучем предвкушении, а Хенджин, плутая звериным голодом по его лицу, проклиная себя, погибает, крошится внутри на мелкие частицы, следуя той дорогой, которой бы ни за что не последовал. Будь это кто-то другой.       Без какого-либо стеснения Феликс забирается ему на бедра, запуская пальцы в длинные каштановые волосы, оттягивая их назад и оставляя легкий, практически невесомый поцелуй на гладком лбу. Одно касание становится отправной точкой запустившейся по цепочке химической реакции, из-за которой из душевного пепла восстают все самые приятные чувства, доводившиеся Хенджину когда-либо ощутить в разных временных отрезках. А сейчас они бьют единым потоком, проникшим со свистом, как горячая пуля, в самое сердце.       Губы Феликса, с ровным аккуратным контуром, в меру пухлые, начинают казаться ему донельзя искушающе выразительными, требующими прикоснуться к ним, провести по верхней линии, ощутить приятную мягкость.       Хенджин морщится, мученически откидывая голову. Сил больше нет.       Блядский Феликс. Блядская эрекция.       — Оу, — ухмыляется, как позванный черт, Феликс, опуская озорной взгляд с беснующимися адскими огоньками. — Кому-то не терпится. ВОП огонь.       — ВОП? — Джин мученически закатывает глаза, отчаянно продолжая бороться с собой, все выискивая на потолке авто категорически необходимую точку опоры.       «Безнадежно», — болезненно бьет ему по лбу что-то явно свыше, что-то ебучее космическое, вне зоны его досягаемости.       То, что следует далее, похотливо звуча над ухом, напрочь заставляет про борьбу забыть.       — Выпуклое очертание члена, малыш, — потешающийся Феликс посмеивается так приторно и звонко, что Хенджин готов кончить прямо сейчас. Позорно, но сладострастно. Манящие выразительные губы теперь прямиком на уровне его глаз, влажные, соблазнительные. Коварный искуситель прикусывает нижнюю, медленно оттягивая ее зубами, издавая томительный, тихий стон.       — Да ты, блять, издеваешься? — жалобно взвывает Хенджин, наконец решившись положить ладонь на поясницу сидящему на нем мерзавцу, чтобы тут же грубо припечатать его к своему паху и торсу. — Ты откуда свалился на мою голову?       — Тебе ума не хватит, чтобы разгадать меня, красавчик, — ухмыляется Феликс, вкушая свой триумф над чужим телом и разумом. Губами он победно припадает к медовой шее, оставляя первый, прожигающий плоть поцелуй.       — Только не это, — низко стонет Джин от бессилия, распространяющегося сладким ядом по горящим венам. — Ох, дьявол!       — Для тебя я могу стать кем угодно: дьяволом, ангелом или просто смыслом жизни, Хенджин, — нежные и мягкие касания опаляют горячим дыханием, рисуют цепочку вниз, к ключице. Феликс пробует его на вкус с ликованием, с насмешкой провожая, как в тяжелом глотке дернулся кадык. Он возвращается вверх, добирается до чужих губ, упоенно дразнится, осторожно касаясь кончиком языка, готовый впиться до одури, но понимающий, что очень хочет выпотрошить из сладкого мальчика душу, а тело оставить на десерт.       — Еще увидимся, пимон-самон, — шепчет во влажные от слюны губы, слезая с бедер Джина так быстро, словно в такой тесноте его никогда не было.       — Постой, что? — тяжело дыша, остервенело провожая его с ошарашенным поражением, Хенджин не дышит, пока Феликс как ни в чем не бывало отправляет вещи в сумку и поспешно открывает дверь.       — Еще увидимся, сказал же. Мне пора.       — Блять, ты…       Разбил мне сердце, поднял мой член и съебал в закат?       — Вот мудила, — с горечью выдыхает Хенджин, изучая через лобовое стекло аппетитную задницу уходящего Феликса, отрываясь от нее лишь тогда, когда тот оборачивается, будто услышав его ругательный шепот.       — Сам мудила, — читает он по губам Феликса, в пораженном удивлении распахнув собственный рот.       Девиантный мерзавец лукаво ухмыляется, награждая средним пальцем, периодически пропадая в тенях потухающего фонаря, как воссоздавая жуткую сцену из фильмов ужасов.       — Ебанутый, ты, на всю голову, — шипит Хенджин, сжимает челюсти до зубного скрежета, ощутив ничто иное, как призрачную пощечину, и продолжает смотреть бессовестному черту прямо в глаза.       Послав отдаленно напоминающее воздушный поцелуй на прощание, Феликс быстрым шагом ретируется, растворяясь в повисшей над городом густой темноте, оставляя за собой необъяснимую пустоту на душе у Джина.       — Ну ахуеть, и что это было? — Хенджин оборачивается на опустевшее пассажирское сидение, где лежат пять сотен и его телефон. — За такое можно было и побольше оставить, — кривит уголок губ в судорожной ухмылке. — А лучше себя, — тяжело вздохнув, берет айфон в руку, чтобы посмотреть и прикинуть время, оставшееся до его смены.       На телефонном экране вновь высвечиваются последние сообщения от подруги.

Я жду тебя в клубе, придурок.

Тебя ждет серьезный разговор.

      В этот же момент, аккурат судьбой приказано добить его окончательно, по округе разносится гул мощного взрыва, степенно становясь по-настоящему оглушающим, всеобъемлющим, а затем ликующие крики и засигналившие полицейские сирены вдалеке. Мигавшая обрывками лампа фонаря решает покончить самовозгоранием, хлопая яркими оранжевыми искрами, резко потухая, окуная округу в полумрак из моря дальних приглушенных огней.       — Пиздец! — расходится истерическим диким хохотом Джин, толчком подаваясь вперед, складывая руки с локтями на руле.       В поглотившем бессилии, отнимающем с каждой секундой возможность анализировать произошедшее с Феликсом, он упирается лбом в кожаную оплетку руля, мягко постукивая головой, но с каждым разом все навязчивее желая причинить себе физическую боль посильнее. Пробудить себя, вырвать из хаоса.       Нужно возвращаться в реальность, перечеркнув образ нахального мудака, и уже думать над тем, как отсюда выбираться. Но и это оказалось не последним актом театра ебучих жизненных поучений. Напугав до прыткого сердечного скачка и резкого отлета от руля с последующим впечатыванием в спинку водительского кресла, самопроизвольно заиграла «Queen – I want break free».        Хенджин, какое-то время шокировано пялясь с открытым ртом в яркий экран магнитолы, наконец подает голос, больше походящий на жалобный скулеж, кажется, продолжая сходить с ума.       — Я, блять, влип?       Что с этим ебанутым Феликсом не так?