Quick, Draw!

      Окутанное дождливой пасмурностью утро запомнилось Джину на всю жизнь. Проснулся он от настырно досаждающей трели, отзвуками вытянувшей со дна глубокого сна и продолжающей изощренно бить по черепным нервам. Телефонный звонок, что к его дремавшей бдительности был уже восемнадцатым по счету, не прекращал тушить купавшуюся в приглушенной серости тишину. Хенджина то и дело погружало в полудрему и болезненно выдергивало вновь, издевательски разрывая на части. Усталая злость вскипала в нем буйным накалом негодования, пробудившись первой — намного раньше его самого. Доводила до зубного скрежета, до пульсирующей в висках боли, яростно побуждающей избавиться от шума любой ценой, лишь бы прекратилась трезвонящая пытка.       В воцарившееся веселое звучание вторглось неразборчивое мычание из обрывков слов и полувздохов. Стараясь беспорядочно нащупать телефон где-то рядом с собой, Джин умудрился переворошить одеяло вдоль и поперек, не понимая, что звон настырно продолжался с другой стороны кровати. В ненавистной утренней агонии Хенджин терпел одно за другим, по его соображениям, — самое что ни наесть сокрушительное поражение, вынуждающее обрастать злобой пуще и изнеможенно простонать:       — Как же бесит эта дребезжащая срань!       Телефон резко замолкнул, позволив выдохнуть и даже сомкнуть веки, но на издевательски короткое мгновение. Новый входящий вызов продолжил истязание.       — Да блять! — перетягиваемый то сном, то явью Хенджин, заторможено соображая, что уже героически отлепился от подушки и приподнялся на локте, наконец верно вычислил источник шума. Потянулся к прикроватной тумбе, неразборчиво ворча и посылая проклятья вчерашнему себе, кто не поставил айфон на бесшумный режим, и сплошняком покатился с кровати, утянув за собой белоснежную простынь.       Пал победно, с телефоном в руке, вовремя успев за него ухватиться.       — Чего тебе?! — рассержено ткнув носом по экрану, хриплым спросонья голосом пробурчал первое, что пришло на ум. Рассудок по-прежнему утомленно блуждал в полусонном тумане, голова от давившей боли раскалывалась по черепным швам, а тело сковал утренний озноб.       — Почему тебя нет в университете? — мрачно бросила в трубку подруга, ее вопрос доносился пусть и с откровенным раздражением, но шепотом: по всей видимости, звонила она прямиком на лекции. Что даже не удивило Хенджина, продолжающего упорно скрести по сусекам внутреннего мира. Потому что это Карина. Ей в слове «недозволенно» незнакома ни одна из букв.       Ему сказать было нечего. Изнеможденный вчерашней сменой в клубе, он лишь жалобно застонал, собирая по крупицам мутные воспоминания. Возникшая потребность узнать, что же с ним произошло, почему он проспал пару и почему состояние паршивее, чем обычно, ударила буквально под дых.       Хенджин потер лицо ладонью, пытаясь привести разум в чувства, зачесал пятерней взлохмаченные волосы назад, при всем этом не лишая себя подвернувшейся возможности лениво позевать и проморгаться с непривычки от серого, но довольно яркого света. В завершение привычного ритуала воскрешения после тяжелых рабочих дней он размял шею, неосознанно встретившись с собственным отражением в ростовом зеркале.       Потупленный взгляд смотрел на себя с тотальной потерянностью.       — Какого хуя?       — Ну что там у тебя опять? — все так же, агрессивным шепотом, поинтересовалась Карина. — А-у, Сэм? Ты меня слышишь?       Мельком осмотревшись, Джин начал приходить в себя, принимая необремененную дремой реальность, где он сидел на полу гостиничного номера полностью обнаженным, а позади — на кровати — спал вчерашний посетитель клуба, с которым из корыстных побуждений он решил лично продолжить прошлую ночь тет-а-тет.       Несдержанно ругнувшись, Хенджин нервно выдохнул.       — Твои вздохи — это последнее, что я хотела бы слышать от тебя, — раздалось в динамике, и насколько бы сильным не было его желание завершить вызов, чтобы любое слово не звучало как ненавистное оправдание, ему не позволил резкий вопрос:       — Ты отвечать собираешься?       — Я вчера малость перебрал. Буду ко второй паре! Завершаю выз-       — Не будет никакой второй пары, дурень. Ты видел время, дебила кусок? — от Карины послышался настолько избитый вздох, что Джин отчетливо на себе ощутил все бремя самой близкой подруги: кажется, она вечность с ним нянчилась, как с младшеньким, и голос ее отдавал нескончаемым безнадежием.       — Знаешь, твои вздохи — это…       — Сэм!       — Блять… — начал с искреннего раскаяния, — я совершил очередную ошибку, окей? — отстранив телефон от уха и обнаружив на вспыхнувшем экране, что подходит полдень, он вытаращил глаза, несколько раз проморгал видимое, чтобы убедиться, что ему не показалось, а затем, вобрав воздух носом, смиренно прикрыл веки. — Ри, почему ты не позвонила раньше?       — Заюш, я звонила, девятнадцать, мать твою, раз. Давай, тащи сюда свою задницу! На последней паре нужно быть любой ценой. Ты и сам знаешь профессора Дугласа. Жи-во, Хенджин!       — Да-да, знаю-знаю. Уже собираюсь. Я пулей!       Закончив разговор, Хенджин тут же приступил к операции «ускользнуть незаметно», выискивая разбросанные по гостиничному номеру вещи, подбирая и стараясь прямиком на ходу натянуть на себя. Обойдя кровать, последний искомый и самый волнующий элемент одежды — брюки — обнаружил возле прикроватной тумбы со стороны спавшего мужчины.       — Вроде даже не разорваны. Как скучно, — с насмешкой дав предварительную оценку прошлой ночи и наклонившись, Хенджин по неизведанной ему причине начал прислушиваться к подозрительной тишине, но как бы ни старался навострить слух — сонного посапывания или хотя бы простого дыхания ночного любовника он не расслышал.       Решив толкнуть спящего, чтобы развеять страшные догадки, он дотронулся плеча и тут же пошатнулся назад с глухим вскриком. Наступив на болтающуюся штанину, запутался в собственных ногах и плашмя приземлился на пол.       — Твою же мать… — хриплым полушепотом сорвалось с его онемевших губ. — Чел, ты… решил сдохнуть на одной кровати со мной?! За-е-бись, хуепляска дропнулась.       Сейчас, сидя в полицейском участке, глядя в глаза, уставившиеся на него с профессиональным потрошением, он не помнит, как судорожно набирал 911, стараясь связать слова в цельные предложения, налету забывая принцип английской грамматики, панически задыхаясь, но продолжая отчаянно глотать воздух дрожавшими губами. Не помнит, как отполз к углу, схватившись за голову, шатаясь корпусом вперед-назад, отправляя душу в мнимый моцион. Тело оставалось в номере с трупом, а он пребывал в обманчивом неведении. Не помнит даже, как в номер зашли парамедики, которых пропустил портье. Не помнит, как его окружили возвышающиеся безликие тени, пытавшиеся пробудить единственным вопросом:       — Сэр, вы меня слышите? — кружится до сих пор на задворках памяти.       Эти слова прозвучали ровно перед тем, как он вогрузился в обморок.       Очутился Хенджин в полицейском участке, где его терзали весь оставшийся день, пытаясь нещадно заполучить информацию о голубом метамфетамине, от передозировки которого, по словам агентов, и скончался его малознакомый любовник. Сквозь слезы и жалобный скулеж он клялся, что не принимал никаких наркотиков, что в помине знать не знал ни о каком голубом мете, но полицейские поубавили свой пыл лишь тогда, когда пришли результаты его анализов.       — Чистый, как стеклышко. Ну надо же, — перевернув лист и скользнув пальцами по строкам с показателями, разочарованно заметил агент DEA, поднимая на морально истощенного подозреваемого испытующий взгляд исподлобья. — У нас все. Пока свободен, придурок.       Сигнал к освобождению прозвучал с отчетливо недовольным рыком, пробравшимся к истокам психической стабильности Джина поражающими корнями. Кажется, после этого инцидента он так и не смог выдохнуть спокойно, терзаясь в воспоминаниях от прикосновения к испустившему душу человеку, от единственной мысли, что той ночью он мирно спал рядом и был ближе всех. Ближе всех к смерти.       К несчастью, для него что-то подобное повторилось — то, что затягивает в бездну неопределенности до сих пор. В памяти тела живо мерцают ощущения от запредельной концентрации адреналина в крови, чувство дикого страха, играющего наперегонки с искусственной эйфорией. От короткого воспоминания томных глаз, дающих искру неукротимому пожару в сердце, становится мучительно. Расширенные зрачки придают им хищнический голод, который Хенджин обуздал бы с огромным удовольствием. Но теперь все это лишь призрачные следы — вереницей плетущиеся всполохи, в которых одни обрывки накладываются на другие — более пугающие. Свист ветра, визг шин, звон сирен и бархатистый смех затмеваются густыми чернилами, предвещая казнь его свободы, где к завершению чужого пира — стоило проехать пару кварталов гетто, — Хенджина окружают полицейские машины.       — Не двигаться, — звучит строго, как приговор, после исполнения которого собственная жизнь замрет, превратится в бесцветное существование.       Джину больно и жутко. Офицер жестким толчком припечатывает к капоту машины, надавливает на лопатки и заламывает руки за спину, сковывая запястья холодом металлических наручников. Чужие грубые руки хлопают по щиколоткам, ведут вверх по икрам, бедрам, ягодицам, забираются за джинсовую куртку, обыскивая на наличие огнестрельного оружия и, конечно же, наркотиков. Все дело в них.       — Вы арестованы по подозрению незаконного распространения наркотиков.       Полнейший провал. Су-ка.       У Хенджина от презрительного шипения с зажатыми до скрипа зубами сводит судорогой челюсти. Он готов захлебнуться в собственной злости, но лишь вынужденно начинает хвататься губами за влажный воздух, давясь горячими слезами.       — Вы имеете право хранить молчание. Все, что Вы скажете, может быть и будет использовано против Вас в суде. Вы имеете право на присутствие адвоката во время допроса. Если Вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен Вам государством, — монотонно диктует офицер полиции без единой запинки, а эти слова, все теми же густыми чернилами, мажут по собственному существованию с перчинкой особой везучести.       Потому что блядский Феликс все тому виной.       — Если Вы не являетесь гражданином Соединенных Штатов, Вы можете связаться с консулом Вашей страны, прежде чем отвечать на любые вопросы.       — М-мне больно, офицер, — шипит Джин, чувствуя тупую боль в правом плече.       — В тюрьме будет еще больнее, сынок, — усмехается беззлобно коп, толкая его в полицейскую машину. — Берегите голову.       В красно-синем мерцании проблесковых огней Хенджин опускается на заднее сидение. Тонкие тени от решетки, разделяющей автомобильный салон, ложатся на его побледневшее безучастное лицо. Беспомощно уставившись куда-то в пустоту, мимо лобового стекла, он теряется в смазанных силуэтах снующих перед машиной полицейских, не видя их, не слыша их, лишь чувствуя разрастающуюся дыру в груди. У него будто оторвали важную часть, никогда ему не принадлежавшую по праву, — и от этого только больнее. На короткий эпизод обманчиво наградили блаженной неземной негой, позволили заглянуть за горизонт, а потом предательски подставили.       По телу пробегает нервная дрожь, к горлу подступает тяжелый ком. Теперь ему боязно и одиноко.       Где этот ебучий Феликс, когда за все это должен отвечать именно он?

🚓

      Крепкие жилистые кулаки со стуком взгромождаются на металлическую поверхность, впечатываясь так грузно и угрожающе, что Хенджин, изломанно дернув плечами, от резкости действия попятился назад, вжавшись в спинку стула до пронзающей в позвоночнике боли.       Корпусом тела «плохой полицейский» подается вперед, перекрывая свет от единственной тусклой лампы комнаты допроса, затмевая запуганного парня тенью, жаждущей расправы в жертву справедливости. Джин замер в ожидании моральных истязательств, рот от сковавшего шока не закрывая и насупившись наблюдая за копом.

«Питер Хан. Агент DEA. NY».

      Блестит на бейдже, прикрепленном к кожаной портупеи.

      — Ну что, кишечный любитель, вновь нашел приключения на свою смуглую задницу? — скалит белоснежные зубы агент, настоящее имя которого задержанному в принудительном порядке пришлось выжечь на собственных нервах, терзаемых издевательствами в прошлый раз, терзаемых Хан Джоном.       Хенджин погряз капитально, погряз в вязкой трясине проблем, где вновь все повторяется. В участке он второй раз.       «Опять он», — сокрушенно молвит Хван про себя, а вслух вдруг порывисто закашливается, да так сильно, что сгибается пополам.       — Да я угораю, расслабься, — насмехается Джон, на этот раз решив пожалеть хрупкую психику парня, однако агент славится своей непостоянностью на допросах. — Хотя нет, пока рано, — желание взглянуть на жалостливое смазливое личико моментально берет над собой верх: — Ты знаешь, что тебе будут предъявлять в суде?       — В с-суде?! Поверьте мне: я его знать не знаю! — Хенджин давится собственными словами, хватается пальцами за край стола и выпрямляется, о чем тут же жалеет, встречаясь на одном уровне глаз с предупреждающим взглядом копа. — Н-не з-знал… никогда.       — Тебя обвинят за соучастие, Сэм, — с обманчивым спокойствием Джон вводит каждое слово точно под кожу. — Ты поджидал своего напарника возле центрального. Так? Был с ним заодно. Так? Помог сбыть наркоту. Это так?! — закричал что есть силы, яростно стукнув кулаками по столу он.       Останавливая себя в убережении, чтобы не вмазать этими кулаками в насупившееся личико допрашиваемого, отступает на несколько шагов назад, расправляя плечи и скрещивая на груди руки.       — Да нет же, говорю вам! — протестующе поелозив на стуле, Джин поджимает губы и обреченно закатывает глаза к беленому, с полопавшейся штукатуркой, потолку, проклиная Феликса всем вдрызг обозлившимся, помрачневшим нутром.       Выкрашенные грязно-графитной краской стены на него давят. Этот «плохой коп», которому он бы с нечеловечной радостью втащил по челюсти с самодовольным оскалом, давит. Даже лампа, бесперебойно мелькающая из-за резкой траектории движений Хана, давит.       Джин изводится на месте, испытывая на собственной шее весьма ощутимое удушение призрачной петли, готовый и сам стянуть ее потуже, чтобы провалиться в обезболивающее забвение. Лишь бы больше не просыпаться, не оставаться наедине с выдрессированным полицейской службой псом Джоном.       — Что, даже нет никакой полезной зацепки для полиции? — угрожающий вид агента с напрочь обезоруживающей насмешливостью приводит в тупик.       — Нет. — Хенджин задумывается на секунду, мажет растерянным взглядом по стене за спиной копа, но как мантру повторяет то же самое: — Нет.       — Каких-то вещей или, быть может, того, что тебя удивило? — Джон гнет свою линию, прогибает под себя с таким голосом, будто в нем оживает сама сталь, раскаляясь и вынуждая подозреваемого зашипеть от ожогов, причиняемых каждым, насильно вдавливаемым в воспаленное сознание словом.       — Думаю, нет, — настырно, с отважной неколебимостью хрипит Хенджин, а внутри его человеческого храма плавятся органы, тело от лавинной энергетики офицера готово испустить душу. Напряжение такое, что он вот-вот лопнет, оставив после себя густые кровавые разводы на стенах, повидавших разных сортов отчаяние.       — Ты единственный, Сэм! — Джон переходит на басистый крик со звериным рычанием, от которого выжигаются бывалые остатки надежды на спасение. Теперь Джину точно можно испускать душу и встречать белый свет. Белый ли?       — Повторюсь, единственный, кому довелось подобраться к преступнику так близко. Его разыскивают федералы, а ты хочешь сказать, что нет никаких зацепок, твою-то мать?! — агент басит так, что Хенджин готов поклясться, что чувствует дрожание предметов, лежащих на столе, в числе которых ручки, грязные бокалы с растворимым кофе и звукозаписывающие устройства.       — Именно так, — с жалким писком проговаривает он, из-за спазма в пересохшем от жажды горле шумно проглотив вязкую слюну. И он, должно быть, конченный безумец, раз продолжает взирать в черные глаза с плещущейся на дне свирепой яростью и не договаривать.       Агент злобно ухмыляется, отрицательно качнув головой и облизнув нижнюю губу. Наваливается кулаками на столешницу, вновь перекрывая свет подозреваемому, продолжая потрошить уничижительным взглядом.       «Не сдается паршивец, а на вид болтающаяся на соплях смазливая педовка, что сразу во всем сознается», — думает он, сжимая челюсти до проявившихся желваков и набухших на висках вен.       Повисает молчание, призрачной мглой обнимает за плечи, ликуя в хвалу безысходности догорающей души Хенджина. Офицер Хан продолжает уничтожать, до тех пор выдерживает тлетворность, пока не приоткрывается дверь, рассеивающая его пристальное изучение подозреваемого.       Из коридора доносится грозный голос Карины:       — Вы не можете так долго его задерживать, он — жертва, а не соучастник!       В помещение, внося за собой живительную прохладу, заходит старый друг Хенджина — Ли Минхо, обучающийся в магистратуре юридического, по совместительству его вынужденный адвокат. Встреча должна вселять крохотную надежду на спасение, но Джин по-прежнему не может выдохнуть с облегчением, яро ощущая жжение в намокших висках, и не зря…       — Давай ты оградишь меня от проповедей и скажешь, что было на самом деле, — спокойно диктует Минхо, подгибая под себя подол длинного пальто и опускаясь на соседний стул возле Хенджина, который глаза от парализовавшего в одночасье шока вытаращивает.       Хвану понадобилось некоторое время, чтобы убедить себя в том, что ему не послышалось, и наконец, в пробудившемся возмущении, начать хвататься губами за спертый воздух помещения.       — И ты туда же, Хо? Да вы, блять, ахуели! — отрезает со злобой он, складывая руки на груди и отворачиваясь к противоположной от соседа стене, куда-то в пустоту безжизненно исповедуя: — Мне было страшно. Ясно вам, недоумкам?       — Это максимум, что смог впитать твой не шибко развитый мозг? — беззлобно усмехается Минхо, хлопая по его плечу — призывая взглянуть на себя.       — Поверить не могу! — скалится в нервной усмешке Хенджин, брезгливо смахнув руку Минхо со своего плеча. Пораженный до глубины души таким поведение друга, он хаотично качает головой и яростно выдыхает воздух из пекущихся легких, стоило обернуться и заглянуть подлецу в лицо: — Хо, ты помогать мне пришел или издеваться?       — Конечно, помогать, но если ты и вправду… — делая акцент на последнем слове, его адвокат прекращает говорить, искоса взглянув на грозного агента с расправленными плечами, возвышающегося над ними словно хозяин не просто своей жизни, а их жизней, и наставительно продолжает: — Если замешан в этом, то проще признать вину, скосить срок чистосердечным признанием, а, возможно, и вовсе — потребовать условное осуждение взамен на предоставление DEA важной инфо-       — Да ты совсем ебанулся на своем юридическом, господин «белые штаны-не заляпанная задница»?! — злобно перебивает Джин, хотев было и дальше продолжить покрывать адвоката ругательствами, но не успевает рта открыть для нового слова, как и его перебивают.       — Как интересно получается, — теперь в разговор вмешивается поджидавший своего вступления с орлиной бдительностью Джон, возвращаясь к хмурому истреблению подозреваемого, — сначала твой любовничек умирает от передозировки голубым амфетамином, а потом его создатель садится к тебе в машину, и вы, весело хихикая, колесите по городу, дразня полицию, — вены на его широкой мускулистой шее вздулись, смуглая кожа покрылась крупными каплями испарины.       Стены комнаты допроса сотрясает чудовищно громогласный крик:       — Смешно вам было?! Чуть не посшибали людей! Признавайся, подонок! Не тяни мое и свое время — ты с создателем заодно! Клянусь, я упеку вас за решетку, где такой погани самое место, — плохой коп орет недуром, что даже выработавший к стрессу резистентность Минхо, поморщившись от запредельного шума, отворачивается к двери, мечтая побыстрее оказаться на свежем воздухе.       — Я говорю вам правду! — рычит от предательского бессилия Хенджин, резко развернувшись всем корпусом к Минхо и хватаясь за лацканы его пальто. — Это чертово совпадение. Я его не знаю. Блять, не знаю! Хо, ну хотя бы ты мне поверь, — пытается изобразить примирительный тон, а в тайне, как никогда, помышляя въехать кулаком в гладко выбритый подбородок друга, чтобы пробудился черт окаянный.       Он резко разжимает пальцы на лацканах и щелкает перед его носом:       — Очнись уже, невиновен я.       Минхо щурится, мельтешит озадаченным взглядом, поочередно изучая его просящие об одном глаза, кажется, выискивая в них что-то для себя необходимое.       У Джина от истошного крика язык присох к нёбу, на висках и лбу густо выступили крупные капли пота, грудь тяжело и часто вздымается. В помещении душно и мрачно, кислород из воздуха будто выжжен напрочь. По спине, сопровождая чудовищную нервозность, пробегает наэлектризованная волна, паче накаляя нервную систему оказавшегося под жутким натиском, совершенно обезоруженного подозреваемого.       — Выдохни, — насмешливо хмыкает Минхо, к облегчению Хенджина теплея во взгляде. — Я верю тебе и поговорю с ним наедине, — утвердительно кивает, а затем оборачивается на агента DEA, смотря как на мусор, отправляя в него настолько презренный взгляд, что Джон, по неизведанной причине теряя бывалую сдержанность, отступает на пару шагов назад, но не сдает внутренних позиций, убежденно взвалив вину на духоту.       Услышав желаемое, Хенджин сердечно рассыпается в извинениях и глубокой любви к вернувшемуся на землю другу, подпрыгивая на месте.       — Иди, — продолжает хладнокровно Минхо, не переставая мысленно вдавливать агента в стену, — у них нет доказательств твоего соучастия, и действуют они незаконно. Не так ли, агент Хан? В этой смрадной конуре пахнет превышением полномочий. К тому же, — обернувшись и теперь с добродушной жалостью взирая на друга, — тебя ждет неприятный сюрприз.       — Что? — притормаживая на взлете покинуть эту сумрачную конуру, Джин оборачивается, хмуро сводя брови к переносице и быстро проговаривая на пониженных тонах: — Какой еще сюрприз, Хо?       — Тачка, Джинни-чанга, — криво ухмыляется Минхо, прекрасно понимая, во что вляпался его егозливый друг, а вот тот, по всей видимости, еще не до конца осознает, что уготовила ему судьба, и что поджидает впереди. — Ты видел ее состояние? Нет? Так иди глянь, пока я перекинусь парой ласковых с агентом Ханом.

🚓

      — Ну пиздец! — от вида исполосованной машины Хенджин опускается на корточки, безжизненно свесив руки с колен. — Это правда все я натворил?       — Это ты у меня спрашиваешь? — Карина, прикрыв ладонью невольно распахнувшийся рот, в шоке не меньше. — Тут одна только покраска обойдется в штуки две! Вот дерьмо, Сэм, как тебя угораздило?!       — Это не все, — вмешивается Минхо, покидая выход, примыкающий к полицейской парковке. Хенджин и Карина вопросительно на него оборачиваются, ожидая самого худшего. — Потерпевшие от твоей гонки просят компенсацию. Ты задел более десятка машин. Это обойдется тебе примерно в восемь-девять штук.       — А моя страхов-       — Машина, на которой ты работал, не застрахована и нарушала закон еще до твоей эпатажной выходки с разыскиваемым наркодилером.       Хенджин определенно не в силах будет подняться еще какое-то время, не в силах будет понять, что происходит в его жизни, обреченно достает из кармана джинсовки пачку сигарет и коробок. Глядя куда-то в прострацию, безжизненно чиркает спичкой, чрезвычайно замедленно прокручивает на повторе слова друга-адвоката. От зашипевшего огонька, загоревшегося после нескольких попыток, он поджигает кончик сигареты, тут же делает пару глубоких затяжек и понуро опускает голову, издавая неразборчивые звуки, больше похожие на бред сумасшедшего — на мешанину из придыханий, скулежа и приглушенного воя.       — Когда он сможет забрать машину, чтобы отогнать в автосервис? — Карина предусмотрительно совершает пару шагов в сторону Минхо, понимая, что к другу в таком состоянии будет не лучшей идеей приближаться и пуще раздражать его.       — Не… — начав было говорить, внезапно перебиваемый Минхо сурово хмурит брови.       — Теперь я хочу сам, лично, отыскать этого уебка и сдать его копам! — раздается на удивление связная речь за их спинами, заставив вопросительно обернуться на заговорившего Хенджина. Тот резко поднимает голову, ругаясь куда-то в прострацию, абсолютно мимо Карины и Минхо, будто бы их рядом и нет. — Какого хуя я? Почему он выбрал именно меня? А?!       — Не раньше чем через неделю, — продолжает начатое в сочувствующем вздохе Минхо, с досадой глядя на друга, отправляющего кулак в пустую темноту. По всей видимости поехавшего крышей. — В салоне наверняка полно отпечатков пальцев, а это существенно усложняет задачу.       — Постой, — замерев, Хенджин вдруг обращается к нему, — полиция так и не установила его личность?       — Конечно, нет. Иначе всей этой возни с машиной не было. Влепили бы штраф, обязали застраховать и всего-то.       — Тогда, я должен…? — нервно поджимает губы Джин, намереваясь выдать имя девиантного психопата, но все по какой-то причине сомневаясь.       — Стоп! — Карина ужасается назревшей мысли, неосознанно выкрикнув вслух и ворвавшись в поле уставленных друг на друга взглядов друзей. — В таком случае… Вот же пиздец! Получается, Сэм не сможет работать на подтаксовке, так? — в сиреневом сумраке ее потемневшие карие глаза округляются, старательно промаргивая эпизоды несветлого будущего близкого друга. — Учитывая, что машина на нем, по договору он должен платить каждый день аренду?!       — Выходит, что так, — пожимает плечами Минхо, таким жестом искренне отображая полную безнадежность ситуации. — К тому же, платить владельцу штраф-стоянки, с которым сотрудничает полиция.       — Блять, су-ка! — Джин упирается лбом о тыльную сторону руки с зажатой между пальцами сигаретой. — Вот ты мразь синеволосая. Из-под земли достану. Где бы ты ни был. Слышишь меня?!       Карина тут же подоспевает к нему, смахивая руку, чтобы тот ненароком не поджег растрепанные, развеваемые ветром волосы. Она заботливо собирает пряди с его лба и затягивает снятой со своего запястья резинкой в мальвинку.       — Все будет не так паршиво, Джин-и, мы все решим. Поверь мне, — мягко подбадривает, опускаясь рядом и обнимая рукой за плечи, а Хенджина от произнесенного таким образом имени переклинивает, отбрасывая в воспоминания, в которых томный голос взывал к его крайне жаждущему близости нутру. И от этого внутри все переворачивается вверх дном, даже в такой ситуации он по-прежнему желает вкусить того мерзавца. Бесится, желчью изводится, мечтая вновь оказаться перед ним, чтобы сломать его идеальную шею. На том самом моменте, когда тот уязвимым был, набрасывая рисунок. Хруст его костей Джин перетирает между зубами, скрежеща ровными рядами из стороны в сторону.       — А знаешь, что? — он резко поднимается, кидая окурок на асфальт и мстительно придавливая его носком черных конверсов. — Я даю согласие.       — Да ладно. Ты серьезно? — Карина опрометью поднимается вслед за ним, но недоверчиво щурится, пристально изучая его отчужденностью испитое лицо. — Или умом окончательно тронулся?       О смысле понимают только они вдвоем.       Минхо, беззаботно игравшийся с ключом от мерса, на котором сверкают три брелка с изображением его домашних питомцев, теперь поочередно смотрит сперва на нее, явно недопонимая, а затем на него.       — Да, — хмурит брови Хенджин, озадаченно озираясь на притоптанный окурок, — взъебем систему, подруга, — отвешивает шутливый кивок, сочетающийся уже с уверенным, даже несколько угрожающим видом.       Карина аж взвизгнула на радостях, тут же повиснув на нём в крепких объятиях.       — В таком случае, послезавтра маршируем на конференцию, — полуторжественно объявляет она, коварно улыбаясь и нагло забираясь ему на спину. — А пока донеси меня до машины Минхо, я ждала тебя в участке одиннадцать часов, — жалобно тянет тоненьким голоском, устало свешивая руки с широких плеч и вплотную прижимаясь щекой к его щеке.       — Ничего не хотите мне рассказать? — на заинтересованном лице Минхо блеснули пробирающиеся лучики восходящего солнца, но адвоката решили кинуть за борт, оставив без ответа.       Хенджин с Кариной на спине отправился спать к ней домой. Ему определенно следует хорошенько выспаться и восстановить силы.       — Вообще-то, я подвезти вас мог бы! — неохотно кричит Минхо вслед уходящим, но Джин лишь небрежно отмахивается рукой, опуская ее на бедро Карине и бросая другу короткое: «отсюда недалеко, и я тебе не плачу».

🚓

      Хенджин на конференцию опаздывает. Карина уже давно там, наверняка про себя проклинающая, что в очередной раз — по своей же инициативе — ввязалась в страшное дело с любителем долго поспать.       Спикер, вещающий на огромную аудиторию влиятельных бизнесменов, занимает одну из высокопоставленных руководящих должностей того самого концерна, что маячит красной целью для двоих смельчаков с последнего курса программных вычислений. Большая часть зала, включая все первые ряды, занята под завязку. Джин с трудом отыскивает макушку Карины, однако пробираться к подготовленному рядом с ней месту, в самом разгаре вещания и идеально гармонизирующей тишины, он не решается, скромно опускаясь на крайнее место в одном из последних, абсолютно пустых рядов.       Двери позади, в несколько шагов от него, тихо распахнулись.       В этот самый момент в странствующие по пустым чертогам разума мысли Хенджина, кажется, единственного не вникающего в суть происходящего на визуализирующих темпы роста диаграммах, вскользь забредает осознание, что с дверьми кто-то чересчур аккуратно постарался. Из присутствующих совершенно никто не отреагировал, а ему хватает искрометной секунды, чтобы преисполниться странным предчувствием. Спикер продолжает лазерной указкой водить по экрану с графиками, сосредоточенно оглашая про экономические показатели, в которых Джин ни черта не смыслит, да и при всем желании на этом он теперь сосредоточиться не сможет. Кровь в жилах инстинктивно леденеет, кожей он ощущает на себе чужой тяжелый взгляд, тут же оборачиваясь и замирая. С немым ужасом на губах.       Первым, что привлекло его внимание — это направленное вверх дуло автомата, затем — корпус оружия, упирающийся на плечо, и наконец, приклад в руке со знакомыми, черным и белым, кольцами на пальцах.       Стремительно Хенджин проносится взглядом по рукаву кожаной куртки вверх и через жалкую долю мига впивается в его глаза.       «Пиздос», — единственное, на что хватает даже в мыслях, пока буйный пожар в сердце, воспламенившийся от пронзающего взгляда на него взирающего, отгоняет холодом облепивший тело, всеподавляющий страх.       Сам не понимая зачем, он с жадностью изучает его внешность. Словно скучал, и даже если это и так, ни за что себе в этом не признается. Синие волнистые волосы собраны в хвост, пару выбравшихся прядей обрамляют молодое, привлекательное для такого человека лицо. И человека ли? Хенджин алчно задерживается на его полных губах, которые растягиваются в ехидной, явно не предвещающей ничего милосердного улыбке, и, добровольно топя себя в будоражащих сознание грехах, не замечает, как Феликс с показным удовольствием опускается рядом, возложив автомат ему на расставленные бедра.       Никто. Абсолютно никто из заполненного людьми зала предательски не видит, как Хенджин вновь становится заложником обезнадеживающей своим трагизмом ситуации, имя которой ебанутый на всю голову Феликс.       — Привет, котенок. Соскучился?       И в бездонно потемневших, почти черных, глазах уже не просматривалось ни намека на насмешку.