Настоящий рок-н-ролл!

      Мы с Кэтрин сразу же помчали к Кагомэ. Сквозь заспанность, во взгляде американки проскакивал шок. Снаружи дул холодный ветер, как бы подгоняя нас в метро. Для меня новость о смерти Синдзи-сана не стала очень уж неожиданной, и я долго не мог понять, почему. За поездку мозг сто раз возвращался к тому единственному разговору с покойником, выдёргивал реплики, искал потаённые смыслы слов — бесполезное, по правде говоря, занятие, ведь отец Кагомэ напрямую признавался в своих суицидальных намерениях. На выходе из метро ветер завыл ещё сильнее, в небе сгустились тучи.       Кагомэ даже не двинулась от скрипа двери. Она сидела сгорбившись, и хотя в руке дымилась сигарета, не курила, а только сбрасывала пепел себе на ноги. Вонь ментола задушила привычный аромат фиалок. Стояла гробовая тишина, и чтобы не нарушать её, мы с Кэтрин подошли как можно медленнее, осторожно подсели рядом, и оба не знали, с чего начать. Я старался смотреть куда угодно, только не на Кагомэ: её стеклянный взгляд отсвечивал страшнее лезвия смертельной косы. Девушка затушила сигарету, так не сделав и затяжки, мигом зажгла новую и вдруг спросила:       — Вам нравится запах ментоловых сигарет? — я пожал плечами. — И мне нет.       Под её глазами торчали мешки — судя по всему, не спала. Вокруг радужек лопнули капилляры. Губы пересохли, ногти искусаны. Кагомэ глянула на ноги, тоскливо вздохнула и стряхнула с них пепел. Я не выдержал унылого тиканья часов и спросил:       — А мать где?       — Пьёт в баре возле дома, — Кагомэ иронично ухмыльнулась. — Она предлагала мне пойти с ней, но я только рюмочку выпила и вернулась.       — И как?       — Стало только хуже.       Она сделала затяжку и тотчас встала:       — Пойдём. Свожу вас к отцу.       Трупная вонь ещё не успела проявиться, но какой-то холодок сразу пронизывал моё тело. Покойнику уложили руки вдоль туловища, закрыли глаза и сменили одежду на более парадную. Костюм, чистая рубашечка. На губах и коже вокруг поблёскивала вода. В вазе на тумбочке поникли четыре белых лилии. Я сразу вспомнил, как впервые увидел мёртвых родителей, и меня охватило жуткое дежавю.       — Он умер сегодня под утро, — Кагомэ на секунду посмотрела на меня. — Передозировка. Покончил, наверное, с собой. Он, видите ли, узнал от матери, что у меня был концерт вечером. Я ей просила не говорить, но… Папа обрадовался, сильно обрадовался. Мама сказала, что после той автокатастрофы ещё не видела его таким счастливым. Я когда домой пришла, тоже обалдела: он аж светился от радости. Поздравлял меня, за руки тряс, говорил, как гордится. Под конец папа пообещал, что бросит колоться, и тут я почувствовала что-то неладное, — она хмыкнула, чуть-ли не срываясь на плач. — Потом я проснулась часов в шесть утра, пошла выпить воды и решила к нему в комнату зайти, а там… — отбросила слезинку и хлюпнула: — Он же даже никогда себе уколы не ставил, всегда просил или меня, или маму.       Я присмотрелся к губам Синдзи-сана и заметил: они застыли в улыбке.       По моей просьбе Кагомэ и Кэтрин оставили нас с покойником наедине. Я сел на краешек кровати и осторожно всматривался в мертвеца, будто боялся, что он вот-вот вскочит, живой и здоровый. Одежду, судя по её идеальному состоянию, готовили заранее. Отчего-то мне захотелось закатать ему рукава и взглянуть на вены, проверить, сколько добавилось синяков, но я сдержался. Волосы Синдзи-сана были вымыты, щетина лишь капельку отливала синевой: мужчина будто специально ждал банного вечера, чтобы покончить с собой. В глаза снова врезались его губы. Сначала улыбка отца Кагомэ показалась мне добродушной, но теперь, с другого угла, она словно сверкала иронией. Насмехалась то ли надо мной, то ли над самим покойником, то ли над судьбой. Рядом с поникшими лилиями всё так же стояла гора пузырьков. Часть — пустые. Отдельно от препаратов лежал шприц, спрятанный за вазой. «Нет, его желчная ухмылка всё таки была улыбкой радости», — я убедился в этом, когда проморгался и ещё раз взглянул на мёртвые губы.       Несмотря на то, что мы виделись с Синдзи-саном всего раз, меня пробило на слезу. Стараясь не создавать шума, я аккуратно вышел. В гостиной Кагомэ плакала в плечо Кэтрин. Американка что-то приговаривала ей на ухо, попутно гладя по голове. Как только Кагомэ заметила, что я вернулся, то тут же прекратила реветь. Она неудачно попыталась собрать мокрой салфеткой слёзы, но только размазала их по щекам.       — Нико-сан, — Кагомэ максимально приглушила эмоции в голосе, — я собираюсь бросить музыку.       Тишина. Часы тик-так, тик-так.       — Проблема не в вас, ты не подумай. Я уже объяснила Кэтрин-сан: всё было прекрасно, нет, отлично! Просто я не смогу играть дальше, — она постоянно всхлипывала. — Музыка всегда была для меня способом отвлечься. Проблемы в учёбе, со сверстниками, инвалидность папы, стресс от работы —кошмар по всем фронтам. И только музыка помогала забыть, в каком жестоком мире я живу. Мы с тобой в этом похожи: только тебе помогает не столько музыка, сколько алкоголь. Ну, неважно, каждый справляется с жизнью как может. Не осуждаю. Вот я и убегала от реальности последние годы. Конечно, я всё равно пыталась помочь папе с мамой изо всех сил, но… Мне кажется, у меня не вышло. Да, я устроилась на работу. Да, приносила в семью деньги. Да, часто подменяла мать, когда та валилась с ног от усталости. Но всего этого оказалось недостаточно, и осознала я это только недавно. Знаете, когда? — она прошерстила все карманы и достала новую пачку сигарет: — Когда я пришла домой, а мама пьяная вдребезги. Спрашиваю: «Откуда деньги?». Отвечает: «Со своих запасов». Я поверила, сделала все процедуры и уложила отца спать сама. Прихожу на следующий день, ситуация повторяется. Опять не призналась, откуда деньги. Прихожу на третий — она снова лежит пьяная. Я уже злая, не выдерживаю, спрашиваю: «Откуда, признавайся, деньги?!» Говорит: «Из похоронных». Я тогда чуть половину дома не разнесла. Представляешь? Я откладывала с каждой зарплаты, там накопилась уже приличная сумма — и тут оп! И как бы я потом не прятала эти деньги, мать их всё равно находила. А если не находила, то ползала потом за мной на коленях и слёзно клянчила. Ты, кстати, можешь сказать, что собирать на похороны живому человеку —это эгоистично. Так-то оно так, но папа, по правде, мог умереть в любой момент, и с нашим скромным бюджетом нужно было всегда держать сумму наготове, — Кагомэ иронично хмыкнула. — Додержались, что уж. Так, что на отпевание даже не хватит, только на кремацию и ублюдскую могилку где-то на затворках.       Затяжка. Тик-так, тик-так. Ядовитое облако ментола.       — Так вот, что мы имеем. Мужчина-инвалид, который нуждается и в физической, и в моральной поддержке, потому как кроме ног потерял ещё и свой смысл жизни — работу археолога. Его жена, которая с каждым месяцем всё больше налегает на спиртное. Его друзья, которые практически сразу отвернулись от него. И его дочь, которая днями пропадает то на учёбе, то на работе. Одиночество потихоньку съедало папу, а так как мать заботилась о нём всё меньше, оно его и погубило. Когда отец узнал, что я нашла себе рок-группу, то невероятно расстроился, хоть и жаждал показать всем видом, что невероятно счастлив. Он почувствовал, как последний человечек на Земле его бросил. Я ведь раньше проводила почти всё свободное время с ним. А потом этот концерт… Я для него тогда как будто окончательно отдалилась. Все его поздравления, обещания бросить морфин — это же был крик о помощи! «Я буду хорошим, только останься со мной, не уходи!». Но я этого не услышала, — в глазах сверкнули слёзы, — как и его последнего вздоха.       Кагомэ расплакалась, и Кэтрин снова принялась её успокаивать. Мои щёки неловко горели в ответ. Вскоре японка вернулась в прежнее положение и продолжила:       — Так что теперь я не могу заниматься музыкой. Во-первых, в память об отце, во-вторых… я чувствую, мне пора перестать убегать. Хватит. Нужно продолжать жить дальше. Сама, если честно, своим словам не верю, но это так. От моей матери вряд-ли будет много толку, на нормальные похороны, наверное, придётся брать взаймы. Да и как бы там ни было, нужно будет брать откуда-то деньги, на что-то жить, а музыка, — запнулась. — Не самая прибыльная вещь. Да и даже как хобби, она будет забирать много времени.       Я прикусил губу.       — Кагомэ-сан, ты, конечно, знала его в сто раз лучше меня, — я чувствовал себя канатоходцем, у которого каждый шаг мог стать фатальным, — но ты кое-что упустила. По твоему рассказу выходит так, что Синдзи-сан был чёрствым эгоистом, да простит меня его душа, и только и делал, что требовал заботы. Ни капли вины или сочувствия к вам с мамой. Требовал, чтобы ты уделяла всё свое свободное время исключительно ему. Но что, если это совсем не так?       Кагомэ озадаченно уставилась на меня.       — Когда ты пригласила меня посидеть с ним, мы неплохо разговорились. Синдзи-сан рассказал мне, как мучился от одной только мысли, что он приносил вам боль, отрывал от привычной жизни. Эта роль обузы — а может, неспособность её изменить, — разрывала его изнутри. Знаешь, с каким придыханием он рассказывал про тебя раньше? Счастливую, с улыбкой на лице. А как он описывал свою радость от новости, что ты нашла себе группу! Что, хочешь сказать, он мне наврал? Или это была лесть? По мне — самая что ни на есть правда. А ночью, узнав о концерте, он обрадовался снова — истинно, без подвохов, иронии и «криков о помощи» — и потому принял большую дозу. У наркоманов, как и у алкоголиков, такое бывает. Когда в жизни происходит какое-то потрясение, неважно, позитивное или негативное, им нужна доза. Будто без неё невозможно прочувствовать все краски события. Не хочу судить, специально он выбрал смертельную дозу, или так вышло случайно — но ты в этом всём явно не виновата. Он мне ещё тогда говорил, что хочет покончить с собой. Не от одиночества, опять таки, а от чувства вины.       Тик-так. Я захотел метнуть пепельницу в часы. Тик-так. Кагомэ склонилась и закрыла глаза ладонями:       — Может, ты и прав. В любом случае, это не имеет никакого значения. Музыка всё равно не вписывается в мою новую, хоть и нежеланную, жизнь.       Кэтрин сочувственно посмотрела на меня. Наверное, до этого она сказала Кагомэ то же самое. Японка внезапно встала, вынула из шкафчика возле входной двери книжечку и протянула мне:       — За несколько дней до смерти отец просил передать её тебе. Я как-то забегалась и забыла, но лучше поздно, чем никогда.       Кафка. «Превращение». Та же, которую я читал в тот раз.       Мы попрощались, попросили Кагомэ звонить в случае чего и вышли. Каким невыносимым было молчание по дороге домой второй день подряд. Душа жаждала выпить, но слова Кагомэ, что мне лучше помогает алкоголь, а не музыка, запретили и думать о бутылке: «Ведь я не зависимый!» Как только мы с Кэтрин вернулись ко мне, тут же заурчал желудок. Только я собрался прервать тишину вопросом, хочет ли девушка на обед курицу, зазвонил телефон.       — Ник, ты занят? — голос Эли был веселее некуда.       — Нет.       — Много времени всё равно не займу, не бойся! Моему знакомому, ну, который клубом владеет, очень понравилось наше выступление, и он приглашает нас выступить ещё раз, в выходные. Уже в другом месте, там всё будет серьёзнее, и даже денег получим! Немного, иен тысячу на каждого, но получим!       Моя подавленность требовала заткнуть её пулемёт.       — Ты Кагомэ уже звонила?       — Не-а.       — У неё отец сегодня умер.       Когда я положил трубку, то услышал, как обувалась Кэтрин.       — Уходишь?       — Прости. Думаю, и мне, и тебе лучше побыть сейчас одним.       Остаток вечера я провёл сидя на диване. Проигрыватель без конца вертел «Pornography» от Роберта Смита. Я обшарил всю квартиру, но не нашёл никаких отцовских заначек, кроме, разве что, ирландского виски — но его решил оставить на потом. Ближе к ночи я открыл «Превращение». Со страницы 153 — одной из последних — выпал листочек. Я поднял его и сразу прочитал:       «После 250-го прочтения дарю её тебе.       Спасибо за всё, Николай-сан.       Ивамура Синдзи.»