Настоящий рок-н-ролл!

      Кэтрин всё-таки согласилась помочь нам с альбомом. Удивительно, потому как я ни разу не спрашивал и не просил её об этом после отказа. Просто в одну из ночей девушка разбудила меня звонком и протараторила:       — Я вам помогу.       Мой мозг не успел и проснуться, когда Кэтрин резко сбросила трубку. Я не знал, сколько от пианистки на самом деле будет толку, учитывая, что у нас не было синтезатора. Хотя, чтобы творить музыку (или править чужую), инструменты оказались ей ненужными.       Кэтрин сидела на краешке дивана. Ладонь закрывала рот, зубы иногда покусывали синеватые ноготки; лицо выражало глубокую сосредоточенность. Девушка толком не успела ни с кем познакомиться, как уже раздавала указания:       — Тут в партии баса надо поменять ноту на полтона, а то звучит слишком мажорно. В другую сторону, Ник!       Если я к её командованию относился снисходительно, то остальные еле сдерживали эмоции.       — Здесь нужно гитарное соло укоротить. Чересчур длинное.       Особенно негодовал Майкл, который в принципе не был в восторге от идеи позвать кого-то с «музыкальным образованием»:       — И что?       — И то. Слушатель уснёт, пока дождётся его конца.       — Оно же меняется специально, чтобы не уснул!       — На пару нот?       — Большего и не надо.       Наверное, я стал свидетелем первого в истории спора между американцами на японском языке. Будь Майкл безрассуднее, а Кэтрин — язвительнее, они бы уже давно подрались.       — И добавь ещё в третьем такте доминанту, а то не звучит.       — Доми-что?       — Доминанту. Ноту соль, в твоём случае.       Майкл развёл руками:       — Слышишь, Нико? Я и ноту соль не с первого раза на грифе найду, а она мне про доминанты свои, — он повернулся к Кэтрин. — Да и вообще, музыка — это не про ноты и доминанты. Она литься должна из рук, понимаешь?       — Как же. Берёт — и льётся сама по себе.       — Так и есть, или ты думаешь, Маккартни или Кит Ричардс сильно парились насчёт нот?       — Может и не парились, но точно про них знали. А если и не знали, то чувствовали их подсознательно.       — Так я, — гордо приосанился, — как раз и чувствую!       Кэтрин чуть сморщилась и закачала головой. Майкл фыркнул.       Ко второму часу репетиции Кэтрин вообще хотели выгнать. Её спасло лишь красноречие:       — Ребята, я всё понимаю, но вы же сами меня позвали, — я не говорил ей про тогдашние протесты Майкла, — чтобы я помогла вам с музыкой. Я не говорю, что ваши песни — хрень, и их нужно подчистую переделать. Нет! Многие наоборот звучат хорошо, особенно как для первых наработок; их просто нужно немного подправить. Да и вообще, был бы у меня под рукой синтезатор, я бы могла какие-нибудь свои партии написать, чтобы было ещё живее.       Майкл уж было хотел огрызнуться, но его опередил радостный голосок Эли:       — Договорились! К следующей репетиции мы достанем тебе простенький синтезатор.       — Что?! — Майкл обомлел.       — А что? У нас же цель написать песни как можно круче, и только Кэтрин нам может с этим помочь.       — И кому какое дело, — он обиделся, — до моего мнения, правда?       — Др-рынь, ваше мнение засчитано! Двое, нет, — Эли посмотрела на меня, — трое против одного. Кагомэ-сан, ты как думаешь?       Барабанщица всё это время сидела в углу комнаты и курила ментоловые сигареты:       — Мой голос всё равно ничего не решает.       — Нет, ты скажи!       — За Кэтрин, — и едко улыбнулась, взглянув на меня.       — Четверо против одного, Майкл.       Он снова развёл руками.       — К чёрту. Только лазать по барахолкам ради синтезатора я не собираюсь.       Мы угробили с Кэтрин пару дней на походы по музыкальным магазинам. Даже самый дешёвый синтезатор обошёлся мне в копеечку, поэтому я в том месяце запретил себе покупать новые пластинки.       — Я буду считать это подарком на полгода наших отношений, — и поцеловала в щёчку.       На синтезаторе всё не закончилось. Кэтрин не устроило, что мы репетируем у меня дома (акустика, мол, плохая), и пианистка предложила снять гараж. На него скидывались только четверо — с Кагомэ денег решили не брать, — и скупые струны моей души ещё неделю дребезжали в душе. Я часто отказывал себе в покупке мяса, перестал ходить в кафе в одиночку, а в барах вместо коктейлей брал дешёвую водку или саке. Более того, я уже закончил с пирамидкой, а потому перешёл с дорогих «Кэмел» на сигареты попроще. Гараж, который впоследствии стал нашей импровизированной студией, Кэтрин обвесила какими-то звукоизоляционными матами и заставила нас с Майклом тащить всё оборудование и инструменты. На это даже на машине потребовалось несколько ходок. Наконец, уже к весне, мы перезаписали альбом. Качество звука всё равно оставляло желать лучшего, но от полудомашних условий никто большего и не ждал; эта убогость даже добавляла некого шарма. Вступление Кэтрин в группу сильно повлияло на наш стиль: он как бы уравновесился, а переходы между жанрами если и были, то обрели заветную плавность.       Весной Эли показала кассеты с альбомом кому-то из своих старых знакомых, и один из них внезапно пригласил нас выступить в своём клубе. Неожиданным это было только для меня — остальные в группе (даже Кэтрин) почему-то знали, что этот Мицуёси-сан владел каким-то подвальным заведением. Мы готовились к концерту две недели, и репетировали чуть-ли не каждый день — зачастую ночью, когда все освобождались от работы и учёбы. Наши руки довели творчество до автоматизма. Пальцы сами зажимали нужные лады, а сердце будто синхронизировалось с барабанами на фоне, и больше не приходилось судорожно следить за ритмом ударных.       За день до концерта Кэтрин осталась у меня. Она настолько часто ночевала у меня, что оставила на тумбочке свой будильник с Микки Маусом. Ребячество, конечно, но хоть какое-то напоминание про беззаботное детство на родине.       В ту ночь сон никак не шёл, и я просыпался несколько раз. Утром же организм не дал и провалиться в дремоту, точно поставил перед фактом: пора вставать. Я нехотя продрал глаза. Часы с улыбающимся Микки Маусом показывали 8:56. Четыре минуты до будильника. Кэтрин спала на боку, отвернувшись к стенке. Спина так грациозно вздымалась при каждом вдохе, что я еле заставил себя отлепить взгляд от её осанки. Снаружи небо затянули тучи, комнату залило серым. Из приоткрытого окна — кто-то забыл затворить его вечером — неприятно задувало. Я сел на край кровати, и босые пятки сразу ощутили сквозняк. Рука дотянулась до пачки дрянных сигарет. Горечь мигом заполнила рот, но так и не помогла проснуться. Недосып туго сжимал в районе затылка, словно не давая думать. Тем не менее, я чувствовал: какая-то навязчивая мысль уже успела поселиться в голове, и именно она всю ночь не давала мне уснуть.       Распознать её я смог, только когда зазвенел будильник с простенькой мелодией и голосом мышонка из мультфильма:       — Доброе утро, мышата! Четырнадцатое марта 1988-го года, понедельник!       Я застрял взглядом на плинтусе. Услышал, как сзади проснулась Кэтрин. Она сладко вздохнула, потянулась — а потом увидела сгорбленного меня:       — Ты чего не спишь?       Я не ответил.       — Перед концертом волнуешься, что-ли?       Продолжи я молчать, Кэтрин бы остановилась на этой версии, но её утешения по поводу нервов на публике только раздражили бы меня. Я сглотнул:       — Сегодня годовщина смерти моих родителей.       Кэтрин вызвалась поехать на кладбище вместе со мной. Мы быстро съели по тарелке риса, оделись в чёрное, и вагон метро отнёс нас на окраину Токио. Вокруг кладбищенского забора виднелись одинокие деревья. Без листьев, будто тоже соблюдая траур. Мы бродили минут десять среди нескончаемых могил, ухоженных, брошенных, с сухими иероглифами, что раньше обозначали целого человека, а теперь — только крупицу воспоминаний о нём в ещё живых умах. Наконец нашли нужную:       Здесь похоронены Виктор и Елена Анохины.       14.04.1947 — 14.03.1987;       29.06.1948 — 14.03.1987.       Меня сразу наполнил стыд за то, что я ни разу не посетил их могилу с похорон. Может, они — а точнее, их души — ждали меня всё это время, и по итогу подумали, что про них забыли. Хоть я и был скорее материалистом, эта мысль пробила меня на слезу. На лицо Кэтрин тоже налетела грусть. Она не говорила ни слова. Я присел возле памятника и погладил его гранитный бок. Холодный, зараза. Я отстранил руку и повернулся к Кэтрин:       — Дай, пожалуйста, сигарету. Мне стыдно курить свои дешёвки в такой момент.       Протянула. Закурил. Сизый дым мешался с пасмурным небом, жжение от табака на чуть-чуть приблизило меня к миру мёртвых. Я докончил сигарету до фильтра и растоптал окурок ботинком.       — Пойдём.       Мы так и молчали. Только когда уже доехали домой, заговорили снова; и то, наши диалоги касались скорее деловых моментов. Привели себя в порядок, в гараже сгрузили Майклу в машину инструменты, доехали к клубу. Там познакомились с ещё двумя группами, которые выступали с нами в один день, поздоровались с владельцем места. Для храбрости выпили по рюмке бесплатного ликёра. Мы, как новички, выступали первыми, так что сразу после обеда принялись настраивать аппаратуру. Готово. Засели в гримёрной, где занимали себя, кто чем мог. Я придумывал рифмы на английском, и застрял на существительном «betrayal». Майкл и Кагомэ забили головы японской игрой в слова, сиритори. Эли ходила взад-вперёд и часто пропадала в уборной, от неё страшно несло духами с ванилью. Кэтрин, несмотря на свой опыт, волновалась не меньше нашего. Она уткнулась в книжку Джека Лондона, постоянно перечитывая страницы по три раза. Настало время выходить, и каждый из нас крепко обнял друг друга.        — Ну, удачи! — Майкл затушил сигарету. — Я знаю, мы сможем. Размажем их, ребята!       Вышли на сцену. Толпа, пусть и не такая многочисленная, как мне представлялось, встретила нас аплодисментами. Девочки, мальчики; спортивные костюмы, кожанки, рубашки; шатены, блондины, — многообразие их нарядов и причёсок со сцены превращалось в сплошную размазню. Я зацепился взглядом только за пару молодых парней, и они жаждали драйва. Их энтузиазм тут же охватили меня. Нервы, которые я не мог покорить последние часы, вдруг испарились, а их место заняла неимоверная уверенность. Меня уже почти не терзал страх ошибки, не волновала реакция публики. «Я должен играть — и я буду играть».       Мы взяли инструменты, Эли подошла к микрофону. Взглянула сначала на Майкла, потом на меня, осмотрела зал. Наконец:       — Мы — группа «April in Tokyo». И пусть сейчас март, надеюсь, мы вам понравимся!       Рёв публики, кивок Эли, стук барабанных палочек — и мы начали. Страх окончательно сошёл, пальцы бегали по струнам на автомате. С усилителями подороже и другой акустикой наши песни звучали намного круче прежнего. Я иногда посматривал на Эли. Было видно, как она вся отдавалась музыке; намного больше чем остальные, даже чем Кэтрин. Девушка успевала и петь, и безошибочно играть на гитаре, и благодарить аудиторию между песен. Нас вызвали на бис. Разочаровывать слушателей мы не хотели, так что быстро сориентировались и сыграли перепевку на «While My Guitar Gently Weeps». Поклонились. Реакция аудитории была слишком бурной, так что мы быстро сбежали в гримёрную. Нашей радости не было предела. Обнимались, прыгали, снова обнимались, мы с Кэтрин целовались, сигареты уходили одна за одной. Эли была особенно весёлой. Мы решили не ждать выступлений других групп и тут же поехать в бар. Пока собирались, в гримёрную зашли те три японки, подружки Кэтрин. В то время, как двое жутко нас расхваливали, девочка с розовыми волосами стояла в сторонке и морщилась от сигаретного дыма. Я подошёл к ней:       — Извини, что у нас тут так накурено.       — Ничего, — смущённо улыбнулась.       — А ты почему отдельно от них стоишь?       — Это была их идея зайти сюда. Я не хотела.       Хмыкнул:       — Как тебе концерт, кстати?       — Неплохой, — улыбка стала ещё шире, — и это при том, что я музыку не люблю.       Я хотел вставить что-то вроде: «Да как так?» — но те две японки уже перестали хвалить нашу группу и ушли вместе с Химицу. Мы тоже надолго не задержались и свалили из клуба. Майкл отвёз инструменты в гараж, потом забрал нас и остановился у бара:       — Сегодня пьём за мой счёт!       — Это откуда такая щедрость? — заулыбалась Эли.       — Меньше вопросов — больше дела!       Вечер пролетел незаметно. Мы жутко напились: трезвой не осталась даже Кагомэ. Майкл оставил бармену кругленькую сумму и долго убеждал нас, что готов сесть за руль. Мы его усадили на такси, а потом и сами разъехались по домам. Кэтрин в ту ночь была особенно нежной со мной.       По пробуждению страшно гудела голова. До «доброго утра» Микки Мауса оставалось ещё пятнадцать минут. Я тихонько вылез из-под одеяла, напялил футболку и вышел на кухню. Там я быстро сделал завтрак и сварил кофе на двоих, а дальше сидел и пялил на циферблат в ожидании девяти часов.       Ровно за минуту до будильника зазвонил телефон.       — Нико-сан?       Кагомэ.       — Да?       Девушка чуть-ли не плакала в трубку, её голос колебался. Она наконец нашла в себе силы сказать:       — Мой папа умер.       На фоне очнулся будильник с Микки Маусом. Пятнадцатое марта 1988-го, вторник.