spring days

Сегодня Сычен позвал её в свое любимое кафе, что было недалеко от дома Ино, но о котором она ничего не знала. С виду оно было ничем не отличающимся от любого другого заведения на этой улице, нарочито обычным, как, собственно, и дизайн интерьера внутри, донельзя простой и до ужаса похожим на остальные сотни кафе. Но девушка сразу поняла, в чем состоял весь шарм этого места: люди на фоне этой тривиальности казались отчего-то уникальными, неповторимыми что ли. Было не так много народу, но свободных столиков осталось всего четыре. Минамори молчала поглядывая на незнакомые лица; особое внимание ее привлекли мужчина с грузной фигурой, с нахмуренными толстыми бровями, плотно сжатыми губами, и рядом сидящий худощавый мальчик, уплетающий мороженое и что-то активно рассказывающий, по всей видимости, своему отцу. Мужчина что-то писал в тетрадь, то и дело показывая мальчонке свои записи. И Ино догадалась, что, вероятно, отец помогает ему с уроками. Губы дрогнули в легкой, но грустной улыбке: папа ее умер два года назад, а значит — как это бывает, смерть близкого человека в сознательном возрасте еще долго остается наболевшей раной. Молодая официантка, подошедшая к ним, также казалась кем-то особенным. То ли дело было в том, что черная рубашка, такого же цвета брюки и фартук показывали достоинства ее фигуры; то ли дело в том, что ее непримечательная одежда делала акцент на главном — на лице. Карие глаза, казавшиеся еще темнее от густых длинных ресниц, смотрели на нее дружелюбно и внимательно остановились на Минамори. Ино тут же почувствовала себя неловко: свою внешность она считала невзрачной, как и это кафе. Записав заказ, девушка удалилась. — Ну, что у тебя с фотографированием? — спросил Винвин, который очень интересовался искусством и придавал этому огромное значение. — Да, никак… — Как это «никак»? Ты же увлекалась этим. Может, мне просто показалось, но я видел, что глаза горят у тебя, когда ты берешь в руки фотоаппарат, Минамори. — Нет, уже не горят — я бросила, — уныло ответила Ино. — Жалко! — промолвил Сычен, нахмурившись, — У тебя хорошо получалось. Мне очень понравились те фотографии, которые мы с тобой сделали. Минамори в оправдание стала рассказывать, что из-за болезни и осознания своего крайне бедственного положения, фотографировать ей хотелось все меньше и меньше. Таскаясь по врачам, она чувствовала усталость и сил не было даже на то, чтобы просто встать. Официантка вновь подошла к их столику, принеся заказ. Она приветливо улыбнулась Винвину, ставя перед ним тарелку с салатом. Сычен смотрел на нее, глаза его весело заблестели, и он задумался, улыбаясь. Увидав эту улыбку, Мианамори дрогнула, как от физической боли. Ино старалась не придавать этому особое значение, однако организм так или иначе, начал реагировать. Конечно, она не признается, что ревновала, но приближающийся приступ, кажется, расскажет даже больше. — Мне нужно в уборную, не подскажешь, где она здесь? — в спешке пробормотала девушка, пытаясь держаться ровно. — Направо от барной стойки, — ответил юноша, догадываясь, что сейчас происходит. Ино резко встала, чувствуя подступающую тошноту, и, словно полупьяная, на шатающихся ногах быстро побрела к туалету. Её бил озноб, и она ладошками растирала открытые, как будто раскаленные, участки кожи на руках. Сильно сжав металлическую ручку, она впечатала свое тело в дверь, но та оказалась заперта. — Твою мать, — прохрипела Минамори, одной рукой хватая свое горло, а другой тарабаня по холодной поверхности, чтобы заставить человека поторопиться. Она сделала глубокий вдох перед приступом кашля. Кашляла она сильно и громко, из-за чего образовались желудочный спазм и отвратительная тошнота усилилась. Горло саднило. Ладонь била уже не так мощно, но все ещё быстро. Слезы затуманили глаза и обжигали щеки. Сильный кашель обернулся кровью. А в ушах гремело и грохотало, оглушая девушку. Наконец, когда она, обессиленная повалилась на грязный пол, все ещё держась за дверную ручку. Она уже привыкла к приступам, но это не избавило ее от накатывающий волн ужаса и страха. Лепестки вышли. Три. Пять. Семь. Она думала о том, какой, должно быть, жалкой она кажется для всех в этом кафе. Все ее тело было как бы разбито. Девушка положила локти на колена и подперла обеими руками голову. Из туалета вышли и недовольно посмотрели на Минамори, но, увидев струю крови, плавно скользящую по подбородку, и прилипший лепесток на губах, ахнули. — Девушка, вы в порядке? — задал глупый, но стандартный для таких вопрос ситуаций женский голос. Ино медленно кивнула и хило улыбнулась, понимая, что ей осталось, кажется, гораздо меньше, чем две недели. Дун стоял неподвижно и плакал беззвучно, не понимая, что делать в такой ситуации. У него похолодело сердце, когда он увидел Минамори, сидевшую на холодном полу и устремившую неподвижные глаза на угол стены напротив себя. Ино взглянула на парня и холодное, несколько уставшее выражение лица не изменилось. Он слушал ее громкое дыхание, и ему было невыразимо жаль ее. — Давно ты здесь? — спросила она, подавая ему руку. — Я? Недавно, то есть только что… В смысле, как услышал кашель, прибежал сюда, — ответил Винвин, не сразу понявший от волнения вопрос, отчего смутился и покраснел. — Тебе лучше? — Да, гораздо, — закивала девушка, как бы в подтверждении своих слов, вымучено улыбаясь. Сычен приблизился к ней с робостью и притянул ее к себе, обнимая. Это были те объятия, которые не давали тепла или защиты — они просили прощения. Грустно смотреть на него: жалкий, трясущийся юноша вымаливал спокойствия у полумертвой девушки. "Всё должно было быть не так, но тогда, — думал он. — Как же иначе? Все шло совсем не к этому, совсем."

А к чему все шло?