thiam lol

      В восемь лет, когда ты всё ещё купаешься в одной ванной с сестрой, нагота не имеет такого значения, как нагота, когда тебе шестнадцать и ты стягиваешь футболку перед человеком, который тебе нравится до дрожи в коленях.       У Тео не было второго, не было ни дрожи в коленях, ни малейшего представления о сексуальности или красоте. У Тео была кровь, смешанная с ртутью, прогнившая плоть на сотни раз сломанных костях, чужое сердце в груди и кожа, натянутая на тело, с фантомными шрамами и ранами, что давно заросли, но всё ещё отдаются глухой болью — нереальной, но такой настоящей, до истошных криков по ночам.       У Тео были пыльные книги по психологии, десять лет на то, чтобы научиться выглядеть как человек, вести себя как человек, притворяться человеком. Тео показали, как убивать, как манипулировать, как заставить кого-нибудь убить за тебя, сделать так, как хочешь ты. Тео научился понимать чужие эмоции, использовать их, пока свои он даже не может различить.       Стеснения не остаётся, когда приходит осознание, что ты вещь. Стеснение — это эмоция; у вещей эмоций нет, иначе вещь в понимании Врачевателей считается сломанной, непригодной для дальнейшей работы — она считается провалом. Вещи выполняют определённые функции, достигают поставленных целей безошибочно, следуя указаниям, заложенным протоколам и инструкциям, делая ровно то, что скажут. Вещи не имеют права на ошибку или собственного мнения; их можно заменить, а Тео не хотел быть выброшенным, не хотел быть убитым, поэтому он старался изо всех сил, он прятал свои эмоции глубже, убеждал себя в том, что их вовсе нет, и в какой-то момент поверил в это настолько, что просто забыл, каково это — чувствовать.       Тео важно было производить хорошее впечатление, и он знал, как это сделать, знал, как красиво одеваться, и ему это действительно нравилось, потому что одежда скрывала его уродство, становилась второй кожей, прирастая к телу. И под этой кожей не было гнойных ран, она не чесалась, её не хотелось содрать, потому что она была чужой, она делала из Тео того, кем он хотел притвориться, — друга, сына, возлюбленного, человека. И каждый раз Тео срывал с себя её, чувствуя, будто отдирает с мясом, оголяя нервы, вновь испытывая отвращение к самому себе. — Ты красивый, — говорит как-то Лиам, и Тео отвечает сухим «спасибо», потому что так отвечают на комплименты.       Тео не привык к зеркалам, и ему странно рассматривать себя, но ему так же необходимо изучить то, что называют красотой. В полумраке комнаты Тео видит прекрасно, благодаря тому что он не человек, безразлично рассматривает идеальную кожу, которая чешется до болезненного зуда, которую хочется содрать с себя — до того Тео отвратительна его оболочка, и он просто не может понять, как это — бракованное, изувеченное, изуродованное изнутри творение Врачевателей — можно считать красивым.       Лиам просто не видит его уродства, предпочитает не видеть — так думает Тео, потому что это единственный возможный вариант, почему Лиам находит его красивым.       Тео — мраморное изваяние, бездушная плоть, сердце которой даже не принадлежит ему и бьётся лишь потому, что у Тео не хватает сил и смелости собственноручно вырвать его из груди, ведь это последнее, что осталось от Тары.       Тео с трудом понимает, что он чувствует, но одна эмоция с ним была всегда — ненависть. И Тео точно знает, что себя он ненавидит, но вот Лиама — нет; Лиам — полная его противоположность, а значит и чувство по отношению к нему Тео испытывает противоположное, вот только он не уверен, что ему позволено его чувствовать.       Монстры же не умеют любить — им недозволенно, иначе они перестанут быть монстрами, а Тео именно такой.       И от этого ещё противнее, ведь теперь Тео не может совладать со всем тем, что чувствует, что рвётся наружу вперемешку, одновременно, вместе с истериками и слезами по ночам.       А Лиам красивый и внутри, и снаружи, но не так, что на него просто хочется любоваться, — Лиам идеальный для Тео, он живой, настоящий, и от этого в нём Тео не видит чего-то мерзкого, как в себе. Лиама хочется касаться, хочется любить его, дышать им, быть рядом с ним, потому что иначе Тео не может — кажется, уже никогда не мог и не сможет. — У тебя зелёные глаза, — вдруг говорит Лиам, на секунду наклоняясь слишком близко.       Тео лишь приподнимает брови, сохраняя хладнокровие, выглядит привычно безразлично, ожидая продолжения от Лиама, явно о чём-то задумавшегося. — Я раньше не замечал, — наконец добавляет тот. — Красивые.       Они грязно-зелёные, Лиам, наполненные ртутью, мертвенно-стеклянные и холодные, так почему же ты этого не видишь?       Лиам знает, что такое уродство, что такое ненависть к себе, неспособность измениться, как бы ни хотелось, — своё уродство Лиам может лишь стыдливо скрывать, подавалять симптомы, но от него не избавиться — оно часть Лиама, насколько бы сильно оно ни было ему же отвратительно.       Когда Тео плачет, ему кажется, будто это гниль стекает по его щекам, потому что его слёзы незаслуженные, они обжигают кожу, срываются крупными каплями с подбородка, и Тео не может остановиться, даже если знает, что это отвратительно. Тео ненавидит быть слабым, ненавидеть быть уязвимым, но рядом с Лиамом ему кажется, что он может позволить себе быть таковым, может показать своё уродство, лелея надежду, что Лиам не отвернётся.       А Лиам видит его целиком: видит его кровоточащие раны, которые спрятаны под кожей, видит гниль, видит Тео и любит его, потому что всё это — его изуродованная красота — ему не противно.       Лиам сцеловывает слёзы Тео, прижимая его к себе аккуратно, нерешительно, отчего у Тео в груди всё сжимается — Лиам боится его поранить, боится сделать хуже, потому что знает, что Тео хрупкий. — Ты полюбишь себя, — шепчет Лиам — его ладони горячие, прикосновения мягкие, и Тео чувствует, как проваливается, но не под землю — он тонет в собственных чувствах, не успевая различать страх и трепет среди сотни других. — Дай себе время. А пока ты ещё не можешь этого сделать, тебя любить буду я, — обещает Лиам, целует в висок и заглядывает в по-прежнему красивые зелёные глаза, в которых стоят слёзы, тут же срываясь вниз влажными дорожками, когда Тео жмурится. — Я люблю тебя, Тео.