Несказанное

      Говорят, что в следующей жизни человек рождается с лицом того, кого любил больше всего на свете. Если это правда, Мадара хотел бы родиться с лицом Изуны. С мягкими темными волосами, топорщащимися на затылке, и смазливым личиком, чтобы по нему сохли все куноичи.

***

      Мадара далеко не сразу понял, как он на самом деле одинок.       Сначала было некогда, потом, после смерти Изуны, было просто больно. А потом был Хаширама со своей глупой самоубийственной выходкой, и Мадара, дурак, не понял, что всё это было ради мечты, но не ради него.       А потом начались спасительные будни, заполненные дурацкими волнениями и работой в таком количестве, что было не продохнуть. Мадара пытался провести учёт документов, раз за разом пересматривая сведённый бюджет, но в итоге просто сдался и решил переписать документы наново — всё равно в них изменений столько, что старые проще сжечь, чем редактировать. Потом шла общая организация Конохи и процессов в ней, договоры на землю с даймё, постройка зданий и утверждение какой-никакой, но системы. Денег на всё эти удовольствия, конечно, требовалось немерено, но за счёт сокращения расходов на другие нужды вся эта безумная затея с деревней стала возможной. Мадара даже подумывал сходить на несколько миссий подороже, если представится возможность, а за неимением других занятий просто просиживал штаны у себя в кабинете.       Он тогда плохо понимал, как сильно это вредит его репутации.       — Извини, ты не мог бы пересмотреть сводки по миссиям? Они не учитывают некоторые моменты… — Хаширама, тогда ещё не хокаге, мнется и отводит взгляд. Конечно, он ненавидит бумажную работу так, как Мадаре и не снилось.        — Пересмотреть? Во второй раз? Куда тебе больше?.. — Мадара ворчит и хмурится, смотрит в документы, пытаясь понять, что именно не так. На его несчастье, Тобирама тоже здесь, и уж этот мгновенно нашелся с ответом:        — Ты слишком много миссий направляешь на клан Учиха. Нам следует их распределять поровну.       Хаширама в ужасе округляет глаза, одним взглядом прося брата умолкнуть. Мадара молчит.       С Тобирамой он мирился, как мирился со своей совестью. Иногда Мадара желал ему смерти, иногда, когда было слишком плохо одному. Но во всё остальное время предпочитал не замечать.       Вот и сейчас Мадара молчит, кивает и со вздохом обещает переделать. Тобирама презрительно морщится, когда думает, что Мадара его не видит. Хаширама же выдыхает, довольный уже тем, что избежали конфликта.       Мадара был взрослым и разумным, и знал, что его брата убил не этот безмозглый альбинос, а война. И Мадара был тогда достаточно взрослым и разумным, чтобы эту войну наконец, чёрт возьми, прекратить.       Правда в том, что после этого не стало лучше.       У него было даже не желание — потребность кого-то защищать и о ком-то заботиться, вбитая в него, как старшего в роду, намертво, в подкорку. Он физически не мог быть лишним — но каким-то образом им и оказался, как для деревни, в которую вложил душу, для семьи, ради которой сражался столько лет, так и для лучшего друга. Он даже не стал нукенином, его вынудили им стать враждебные взгляды прохожих и недоверие старейшин. И собственная боль, конечно, тоже.       Он не годился на то, чтобы защищать Коноху. Хаширама и правда подходил лучше: он был добрее, ему доверяли, его не боялись, да и сама Коноха, такая, какая есть, была его идеей и существовала только благодаря его решимости.       Однажды, еще в Конохе, Мадара заговорил с ним об этом.       — Эй, хокаге-сама, — окликнул он его тогда. Хашираме и правда шла эта глупая красная шапка. Возможно, он вообще единственный, кому она шла бы, потому как являлась форменной безвкусицей, свойственной Хашираме.       — Т-ты же знаешь, что меня можно так не называть… — Хаширама хмурится и смеется, чувствуя неловкость. Мадара точно знает, почему.       — И каков будет ваш первый приказ? — Мадара издевается, но по-доброму, усмехаясь. В те времена он отдал многое, чтобы иметь возможность так разговаривать. Не «отдал бы», а именно «отдал», но кому какое дело.             — Давай ты никогда не будешь такое спрашивать?       — Давай. Только для этого мне надо четко понимать, что мне-то делать.       — В смысле? — Вопрос Хаширамы такой дурацкий, что Мадара невольно приподнимает брови.       — В прямом. Я второй день сижу без дела — твой брат перевалил всё муки с бухгалтерией на себя.       «И это очень плохо», мысленно добавляет Мадара. Он не может не думать о будущем, и будущее вырисовывается нерадужное.       — А, прости, я не подумал, — Хаширама смеется и пожимает плечами, и пускается в объяснения. — Понимаешь, мы вчера после собрания обсуждали процесс передачи биджу в Скрытый камень, и…        — Что?..       Мадара думает, что ослышался.       — А, я не рассказывал? Мы условились о передаче биджу другим странам в целях…       — Ты сумасшедший?       Хаширама замолкает на полуслове, а Мадара сверлит его взглядом. В первую очередь, удивленным взглядом.       — Мы решили, что это будет лучшим методом поддержания мира, — нашелся со словами Хаширама.       — Какого мира? Скрытый камень со дня на день капитулирует, мы это обеспечили ещё две недели назад…       — Ну, зачем нам война? Мы ведь за мир, помнишь? — Хаширама снова улыбается, а Мадара гадает, кто из них идиот. Передать биджу врагу в целях мира. Это не укладывается в голове.        — Вы установили перемирие?        — Ну да.       — И ты решил передать им биджу?       — Я же так и сказал. Эй, не надо так смотреть! Мы потребовали за него хорошую цену!       Мадара прикладывает ладонь к лицу, сдерживая гнев, после чего разворачивается.        — Эй, ты куда?       — В Скрытый камень. Исправлять твои глупости.       Тогда Мадара толком не осознавал, что простой шиноби листа не имеет никакого права исправлять глупости хокаге. По возвращении в родную Коноху его ждали только замечания от Хаширамы, который никак не в силах уразуметь, как безопасность деревни связана с передачей биджу, и осуждающие взгляды Тобирамы, которого брат, похоже, таки выдрессировал не раскрывать лишний раз рот. Свой выговор Мадара выслушал тоже молча, кивнул, развернулся и вышел, и следующую неделю провел в одиночестве, не имея желания разговаривать с идиотами.       Хотя бы безопасность Конохи была обеспечена на какое-то время. С такими правителями — ненадолго, конечно.       Следующая неделя оказалась едва ли не худшей за всё время. Мадара перестал выходить на улицу, работал с людьми и документами, сколько дозволялось, а остаток времени посвящал тренировкам. Он не мог выносить страха в глазах жителей деревни, поэтому предпочитал их не видеть, но такой же страх после последней битвы поселился и в глазах его собственной семьи. Дурацкие истории, как Мадара разметал всю армию в одиночку, из тешащих самолюбие превратились в раздражающие.       Но всё это — это была только одна сторона проблемы. Вторая сторона была в том, что Мадара даже не мог попросить себе миссию, чтобы уйти подальше. Он прекрасно понимал, что никто его никуда не отпустит.       И это Мадара сам до этого довёл своим идиотским доверием. Ошибка, звенело в его голове, ошибка, ошибка, ошибка. За неимением лучших занятий, он раз за разом прокручивал в мозгах события последних лет, пытаясь понять, что именно он сделал не так и как надо было поступить вместо этого.       Выводы были ещё более неутешительными, но когда Мадара с этими выводами попытался обратиться к клану, его, главу клана, просто никто не послушал.       А потом была скрижаль, и всё встало на свои места. Пожалуй, единственное, за что Мадара готов благодарить этот проклятый клан Учиха.       Клан, клан, клан. Клан, о котором Мадара не просил, клан, от которого Мадара безмерно устал, клан, который в своих идиотских войнах отнял у него отца, мать и четверых братьев, ничего не предложив взамен. Мадара всю жизнь не мог скинуть с себя ответственность за этот клан, как бы ею ни тяготился, и теперь, когда клан сам отказался от него, чувствовал себя почти свободным.       Мадара никогда не стремился скинуть эту ответственность, потому что думал, что, как ни бежать, от себя убежать не получится.       Скрижаль клана Учиха считала иначе.       К своему стыду, Мадара после обретения мангёке на неё ещё даже не смотрел, не думая, что там что-то может решительно поменяться. В тот вечер, когда он от нечего делать снова спустился в подвал со скрижалью, изменилась сама его жизнь. Он провел там ночь и половину следующего дня, пытаясь осмыслить прочитанное. О нем так и не побеспокоились.       На первый взгляд всё это было просто идиотской легендой. На второй взгляд тоже. И, тем не менее…       За исключением части с риннеганом, всё остальное в принципе не было сложным. Не для него.       После этой мысли Мадара решительно встал и пошёл освежиться, чтобы глупости в голову больше не лезли. Но, в конце концов, между пустым бдением в кабинете и скрижалью Мадара сделал свой выбор.       Он думал о том, что всё это напоминает массовое самоубийство. Но куда больше массовое самоубийство ему напоминало решение клана Учиха остаться в Конохе. Он думал и думал, пытаясь найти лучший выход, раз за разом, как делал это всегда. Лучшего выхода не было. Выхода в принципе не было.       Если чему его и научила жизнь в Конохе, так тому, что этот хвалёный мир — всего лишь тихая форма конфликта.

***

      Давно, ещё не имея мангёке шарингана, ещё в юности, Мадара прочёл на скрижали следующее:       «В поисках спокойствия, единый бог разделился на инь и ян, и действуя вместе, эти две противоположности порождают всё сущее.»       О чем, в конце концов, так беспокоился этот единый бог, что ему захотелось разорвать себя на части? — вот какой вопрос задал он себе тогда и не нашел ответа.       Теперь, потеряв отца и брата, доверие Конохи и собственной семьи, Мадара точно знал ответ.       Ему никто и ничто не мешает просто попробовать. Ответственность за окружающих сама отслоилась и опала, хоть Мадара и был готов дальше её нести. Коноха больше не дозволяла ему заниматься ничем важным после случая со Скрытым камнем, но Мадара остался при своем мнении: если бы не его действия, Конохе грозили бы огромные потери, так пусть лучше их понесет противник и его, Мадары, репутация.       Мадара уже не был уверен, что его жизнь имеет смысл теперь, когда он никому больше не может принести пользу.

***

      Когда Мадара ушёл из Конохи, он уже чётко знал, что делать. От этой четкости даже дышалось легче, и на лицо вернулась улыбка. Впервые за свои тридцать лет жизни Мадара принял решение самостоятельно, не оглядываясь на ответственность перед семьей, кланом, деревней.       Разузнать побольше о легенде — это раз. Найти ей подтверждения в других источниках — это два. Найти следы или остатки Божественного дерева — это три. И найти какого-нибудь биджу посильнее — это четыре. Всё это, безусловно, требует времени, и времени немалого, но теперь Мадара предоставлен самому себе — и это прекрасно.       Отловом биджу для Конохи Мадара занимался и раньше, поэтому примерно представлял, кого у него есть шанс найти. И, естественно, не будучи полным идиотом, Мадара ещё при создании Конохи не все агентурные сети этой Конохе раскрыл. Трудно передать, как чесались у него кулаки после новости о том, что Восьмихвостый, его лучшее достижение, передан в собственность Скрытого облака. Складывалось ощущение, что биджу он ловил исключительно для того, чтобы теперь Хаширама имел возможность их разбазаривать.       Хаширама же… Что же, на его счёт тоже были свои планы. Если легенда о чакрах Мудреца правдива, то чакра Хаширамы будет жизненно необходима для пробуждения риннегана. Нет смысла даже пробовать договариваться с ним по-хорошему: со своим непробиваемым оптимизмом он просто объявит Мадару сумасшедшим, даже не попытавшись понять, и Мадара потеряет всякий шанс на достижение цели.       Сама мысль о том, что Мадара собирается провернуть, тревожила его, но и зажигала одновременно. Не то чтобы это был первый раз, когда он планировал врать Хашираме в лицо до последнего… В той последней битве он тоже прикрывался ложью, не рассчитывая ни победить, ни выжить, желая только излить свой гнев хоть на кого-нибудь и желательно умереть в процессе. Как видно, не умер, и кто знает, к лучшему ли это.       Теперь придется врать иначе. Спровоцировать Хашираму на бой, украсть частицу его силы и исчезнуть вместе с ней… В который раз пришлось рассматривать все возможные варианты.       Убивать Хашираму нельзя — на человека, убившего хокаге, начнется охота, и тогда о покое можно забыть. Договориться с Хаширамой тоже нельзя — этот идиот и не подумает выслушать, неясно на что надеясь. Победить Хашираму, не убивая, тоже нельзя — Мадару потом из-под земли достанет как сам Хаширама, так и вся Коноха.       Мадару пробрала дрожь, когда он нашел идеальный вариант, и поток адреналина прошелся по венам. Если нельзя победить и убить Хашираму, всегда можно проиграть и умереть.       Мадара отогнал эти мысли с усмешкой — какая глупость. Как будто этот добряк способен убить своего первого и лучшего друга. Уж в чем-в чем, а в Хашираме Мадара был уверен на все сто процентов.       Мадару как всегда подвела привычка рассматривать все варианты, и, собираясь на битву, Мадара сказал себе, что поставит отложенное изанаги просто на всякий случай. Позже он пожалел об этом.

***

      Приходя в себя, Мадара в принципе не мог понять, что произошло. На долю секунды он ударился в отрицание, но заставил себя проглотить эту реальность, не жуя, и каким-то образом переварить.       Было холодно. Это место, где бы оно ни было, чертовски холодное, и не видно ни зги. Вероятно, подвал, судя по отсутствию окон.       «Склеп», поправил себя Мадара, и стало дурно от одной этой мысли.       Осознавать своё тело заново было невероятно странно, но, похоже, так уж работала эта техника. Всё было… терпимо. Рана на груди и порезы на плечах отвратно болели, но уже не кровили, двигаться он мог свободно. Во рту мерзкий привкус крови — крови Хаширамы, не собственной. На пробу активировав шаринган, Мадара убедился, что темнота в склепе — не единственная преграда зрению. Левый глаз был полностью слеп, и о шарингане в нём можно забыть. Кажется, не получится больше применять сусаноо.       Мадара спокойно анализировал ситуацию, как привык, пока по спине бегал холодок, там, возле сердца, где в него вошёл меч Хаширамы.       «Не важно, что случится, я защищу нашу… нет, мою деревню!»       Дурак доверчивый, как будто кто-то собирался её атаковать. А ведь Мадара говорил, говорил ему, что невозможно увидеть, что в душе у другого человека.       «И если кто-то посмеет посягнуть на её благополучие — будь то мой близкий друг, член семьи, брат и даже родной сын… Я разделаюсь с ним, не задумываясь.»       Это и называется уметь жить в этом мире? Смириться с необходимостью жертвовать чем-то одним, чтобы сохранить другое? Это — правильно? Жертвовать — правильно? Похоже, Хаширама всё же сумел Мадару чему-то научить.       Мадара смеялся, прислонившись голой спиной к собственному гробу, в полной темноте собственного склепа.       Мадара был взрослым и уставшим, и знал, что его убил не его лучший друг, а этот мир. И Мадара был тогда достаточно взрослым и уставшим, чтобы этот мир наконец, черт возьми, прекратить.       Говорят, что в следующей жизни человек рождается с лицом того, кого любил больше всего на свете. Если это правда, Мадара хотел бы родиться с лицом Изуны. С мягкими темными волосами, топорщащимися на затылке, и смазливым личиком, чтобы по нему сохли все куноичи.       И, если уж боги настроены слушать глупые просьбы, пусть в этой следующей жизни он хотя бы немного будет кому-то нужен.