Смертельное удовольствие.

сотни ночных дорог напомнят мне тебя. я в них терял свою любовь и заново встречал. Сколько раз он проходил по этим коридорам? Сказать честно, когда только строился весь план, и он только - только начинал вести переговоры с брюнетом, то ему казалось, что его приятель обязательно будет путаться в длинных и, чаще всего, не имееющих нормального освещения коридорах, однако как он ошибался. Достоевский ходил и изучал, пусть порой застывал у одной из дверей, смотря словно бы чрез неё и видя нутро помещения, но после разворачивался и обязательно прикладывал ладонь к двери своей комнаты, пока уста тянулись в довольной улыбке. Каждый изученный путь в возвышающемся над грешной землёй замке был для него некоторой победой, хоть и пустяковой. Быть может, он стал так радоваться мелочам на фоне смертной скуки, что, кажется блондину, повисла в этом замке уже давно и даже успела медлительно, как и его шаги по комнате в раздумиях, осесть на перила винтовых лестниц. – Пятьсот, – произносит еле слышно себе под нос Шибусава и тут же недовольно морщится. Хотел занять голову попытками вспомнить, как много раз он проходил по замку, касаясь укрытых пылью подоконников, а вышло что? Чужой образ с тёмными волосами и ярко - лиловыми глазами – кошмар на яву. Ноги сами собой по некоторой привычке подносят к широкому окну. Оно не покрыто пылью, ведь Шибусава сам над этим постарался. Вообще - то, по большому счёту он собирался сделать пятьсот шагов, а после воротиться в свою комнату и устроиться на заправленной постели, поджав колени, даже не соизволив отогнуть край излюбленного одеяла в ленивой попытке укутаться в него, дабы скрыться от мерзкого холода. Он вроде бы не чувствует, чтобы по комнате гулял сквозняк, как в коридорах порой, однако этот холод... Порой мысль его заставляет издать нервный смешок, либо же более тоскливо оглядеть свои владения. Что за мысль? Не раз до его ушей доносились слова, да и в книгах он читал, слова о том, что люди чувствуют едкий холод, когда за ними по пятам ходит смерть. Касается костлявыми и значительной длины пальцами складок одежды меж лопаток и проводит до самой поясницы, оставляя за собой россыпь мурашек, что со временем покрывают всё тело от самых ног и до кончиков ушей. Оставляет за собой что - то большее. Оно проваливается сквозь кожу, проскальзывает меж костей, меж рёбер, искренне созданных для защиты органов, для защиты сердца, и обволакивает собой всё, словно бы противная слизь. Что - то похожее на грязь по цвету, но более вязкое и облипающее собой всё хрупкое сердце, пока капли тягуче - медленно с характерным звуком спадают вниз, тем самым распространяясь по всему нутру. Все мысли смахиваются плавным движением руки. Тацухико хоть и бледен, как усопший, готовый погрузиться на два метра под землю, но особого желания, да и причин для смерти не наблюдает, так что рано ему думать об объятиях загробного мира. Хотя он и сам не знает, хочет ли или нет? Не думал, ведь это бессмысленно. — Пятьсот первый, – срывается с уст под бесшумный разворот Тацухико. Он сначала не считал шаги и даже не задумывался над этим, но когда в голову начали залезать очередные пауки, дабы сплести прелестную паутину, что узором своим вырисовывала бы хлоднокровную персону, то ничего более умного ему не приходит, кроме как занять свою голову подсчитыванием шагов с чётким вырисовыванием цифр у себя в голове с целью лишения пауков времени даже между произнесением чисел. Он вновь ступает, совершенно не спеша передвигая ноги и останавливая подсчёт шагов, ибо его захватывает это едкое чувство. Чувство неизбежности и осознание, что ему некуда бежать. Да, у него весьма неплохие владения, но в них не спрятаться. Не спрятаться за очередной дверью в хорошо известной взгляду комнате. Да что там. Не спрятаться даже под его одеялом, в которое он, имея на то возможность, кутается каждый вечер и ночь, тычась носом в него. Порой забирается с головой под одеяло, чувствуя некое умиротворение, расползающееся в груди, и ощущая себя маленьким ребёнком. Ребёнком, который сначала весьма долго бежал, чувствуя очередной прилив страха только от мысли о том, что вот сейчас, быть может, стоило бы хоть обернуться и проверить. Ребёнком, который остановился лишь у своей постели и без всяких раздумий в спешке забрался на неё, натягивая одеяло на голову, сворачиваясь калачиком, словно бы кот в коробке в дождливый день. Ребёнком, который правда верит, что под одеялом его никто не найдёт и не тронет. Что одеяло его.. Защитит, в конце концов? Станет какой - то непробиваемой оболочкой, покрывающей его с ног до головы. «Холодно, холодно, холодно, холодно, холодно, холодно, холодно, холодно, холодно» – мечется в голове из стороны в сторону, ударяясь об стенки и вызывая тем самым боль, пока Шибусава тянет уголки одеяла, натягивая на подрагивающие плечи. Кажется, брось он своё никчёмное тело в огонь – всё равно бы ощущал этот холод. Он не хотел возвращаться в комнату на постель даже после пятиста сделанных шагов, потому что.. Это же не нормально – то, что он чувствует по отношению к Фёдору? То, что он так много думает о нём, и то, как он думает о нём? Не нормально же, верно? – Гм, Шибусава, это нормально для обычных людей. Для них это нормально, – произносит блондин в ответе на свой вопрос, задумчиво оглядывая вытянутую из - под одеяла руку, – а для таких, как мы, это нормально? Костяшка на запястье более заметна.. Он не знает, чувствовал ли ранее что - то такое сильное или подобное тому, что поселилось в его груди. Или не помнит? Не имеет значения. Это что - то тёплое. Что - то хрупкое, как и сам Тацухико, что походит на изысканную фарфоровую куклу на первый взгляд из - за бледности собственной кожи. Оно видется каждой ночью ему чем - то таким выбивающимся из его душевной составляющей. Почти что лишним, хотя, быть может, уже и не почти что, ибо на данный момент это чувство вынуждает только морщиться, когда всплывает в голове, приносит только одни проблемы, без которых ему и так не особо сладко живётся. Хотя он просто перестал называть проблемами свои проблемы, как бы это глупо не звучало, – те для него уже являются неотделимой частью всей сущности. Но сейчас его не особо волнует цвет своей души, будь та черна до нитки или всё ещё с просветами. Если, конечно, это можно так назвать, но тогда уж цвет того, что осталось от души. Его волнует то, что он не может перестать думать о Фёдоре. Он знал, что у него проблемы с властью над собой и контролем, но чтобы так.. Блондин никогда не старался рассмотреть всё до мельчайших деталей, хоть и знает, что чаще всего детали имеют важную роль, а замок свой знает весьма хорошо лишь от смертной скуки. Никогда не пытался, а сейчас начал. Любой, кому такое скажи, тут же воскликнет, мол, да это же хорошо, чего ты паришься? Было бы хорошо, если бы чрезмерная внимательность стала присущей ему чертой, но она лишь распространяется по отношению опять же к кому? К Достоевскому. А остальное наоборот потеряло какой - либо смысл, и он правда сейчас не хочет думать над тем, имело ли ранее, ведь скорее всего мысли приведут его к тому, что даже его жизнь не имеет и не имела совершенно никакого значения, и хоть это не печалит, но, согласитесь, ощущение не из приятных. И вот в голове проскальзывает вопрос. А присутствие Достоевского, видимо, что, значение в его жизни имеет? – Глупость, – сходит с уст следом за вопросом, что так и повис среди тьмы в голове, прописанный яркими алыми буквами, как и его глаза. Обычно цветом подобным пишут что - то, имеющее чрезвычайную важность и, быть может, даже опасность. То, что нужно заметить и пропустить нельзя. – Чёрт, – блондин буквально шипит и стискивает край одеяла в ответ на свою мысль о том, что, мол, да, Тацухико, ты глуп, ибо рядом с Фёдором ты чувствуешь что - то помимо скуки, а когда он уйдёт, – а он уйдёт, – то ты будешь мучаться не только от всепоглощающей скуки, но и от тоски по тем чувствам, что он вызывал у тебя. От возможной тоски по его присутствию рядом. Что это за чувство? Что это за чувства? От которых создаётся впечатление, что у него в груди за место сердца, а то и души, – лишь пара брёвен, и стоит брюнету бросить слово в его сторону, то словно бы то не слово вовсе, а спичка с подожённым концом, и вот у него в груди уже оказывается разведён костёр. И когда Фёдор рядом, то жар приносит лишь боль, не лаская, а небрежно обжигая и без того, кажется, хлипкую кострукцию его внутреннего.. Мира? Скорее, мирка. Который сгорает, окрасившись в красный, и тогда, когда его предмета воздыханий рядом нет. Нет, не то чтобы он не разбирается в этих чувствах, о которых столько написано, сказано, спето и обещано каждой влюблённой парой.. Он просто не понимает.. К какому известному чувству отнести своё мученье? Или боится признавать, что то, что его волнует, можно отнести к этому? Нет, ему не нужно знать, ему нельзя знать. Меньше знаешь – крепче спишь. Время позднее. Как часто он садится у окна, укладывая бледные ладони на подоконник и вглядывается в представившейся взгляду алых глаз вид? Тьма. Непроглядная тьма, и вновь он находит в ней того, кто нарушил его покой. Фёдор – это словно бы и есть воплощение тьмы. Воплощение всех грехов людских и карателя за них. И, кажется, протяни блондин руку в эту тьму, робко коснись он её пальцами, поведя ладонью в сторону, словно бы пытаясь раздвинуть не явившийся глазу занавес, либо же в попытке отодвинуть темень, в попытке заставить её пошатнуться и раствориться, как дымку. Сделай он это, и тогда нет ему дороги назад, тьма ухватится за доброжелательно протянутую руку и утянет за собой. Тьма поглотит его. Взгляд на удивление остаётся пустым, безразличным, так и мажет туда - сюда по пласту темени, пока он поводит плечом. Хочется открыть окно, чтобы попробовать уловить хоть один звёздный огонь, однако тогда его затрясёт с новой силой. Ему всегда нравились звёзды. Порой, когда он ходил поздней ночью, то тьма нагоняла на него ужас. Она была везде: с боков, словно бы готовая в любой момент напасть, выпрыгнув из - за одного из кустов зелёной листвы, листья чьи колыхаются от ветра, холод чей обдаёт кожу даже через одежду; сзади, преследующая его с самого начала пути и прячущая нож за спиной; даже впереди, смотрела на него и манила к себе, желая более близкой встречи. А звёзды... Невинные и чистые, наблюдали за этим с неба. Сейчас у него мелькает мысль, мол, звёзды молчаливо ждут, когда очередная жертва попадётся в костлявые пальцы тьме, однако, когда он бродил в ночном мраке, то звёзды словно бы говорили, что мы смотрим, что если что – мы тут, рядом. Он бы мог сравнить себя со звездой, когда облачён в белоснежное одеяние, будучи с бледной кожей, не имеющей не единого недостатка, являясь выделяющимся звеном из темноты. Однако это всего лишь оболочка. А внутри — внутри у него ни тьма, и не чистый свет, от которого так больно режет глаза: там нет ничего. Выходит, не схож он со тьмой, не схож с невинностью звёзд, он понятия не имеет, с кем он схож, кто он сам. Вновь поводит плечом с недовольством от своих мыслей, вдыхая полной грудью и ощущая всю ужасающую красоту ночи. Ветер за окном давит на деревья, некоторые из которых имеют мощный ствол, а другие же весьма хрупкие на вид. И с одной стороны кажется, что те пытаются убежать от нагнетающего ветра, склонив голову в бок, потянувшись в сторону. Но это не так. Каждое из них гордо держится на одной ноге, и как только ветер позволяет себе отвлечься, то зелёные макушки трепыхаются в противоположную ему сторону, показывая свою гордость и превосходство, однако же ветер тут же давит сильнее с озлобленным завыванием, вынуждая бедные деревья сталкиваться, путаться ветвями, лишаться листвы, а порой и обламывать то, на чём она. И листья вынужденно срываются, пролетают в сторону, делают петлю, наконец, падают на холодную землю и даже на ней не находят покоя, гонимые ветром в ту же сторону, что и деревья, – их прошлый дом. Скучно. Он всё ещё знает, что бессмысленно бежать, оглядываясь по сторонам, в попытке найти потайную дверь, которую с воодушевлением называют выходом из любой ситуации. Но вот сейчас, когда он вновь идёт по коридорам замка в приглушённом свете, он хотя бы имеет возможность отвлекаться от спутанного комка мыслей в своей голове на то, чтобы произнести очередное число шагов, стремительно меняющееся. Блондин мысленно подмечает, что не может найти причины, по которой выхода из любой ситуации – из его ситуации, – не существовало бы. Нет, он далеко не оптимист, но у человека весьма тяжело отнять веру, трепещущую в груди до самого того момента, пока этого человека не затянет до конца, и из тёмного оттенка жижи не будет выглядывать даже кончик пальца руки, протянутой вверх в ожидании помощи. – Тридцать пять, – тело обдаёт холодом. Хорошим, свежим, болезненным. Но как? Он определённо закрывал все окна. Тогда как? Ах, да неужели же умудрился Тацухико на время даже не думать, а забыть, забыть о том, стук каблуков чей порой разносится рядом в этом здании? Одна из бровей привычно принимает вопрошающий и возмущённый изгиб. Он не забыл, он просто не понимал, как брюнет мог такое сделать. Не раз же видел то, как беловласый, шмыгая носом с некой печалью на лице, то сжимал, то разжимал ладони, пытаясь отвлечься от холода, когда окна открыты. И заставал Шибусаву, обнявшего себя самостоятельно левой рукой за талию, поочерёдно с довольством на лице лишающего холодный ветер какой - либо возможности заполонить здание. Глупо было бы притворяться неосведомлённым, но зачем тогда было открывать окно, да и в такое позднее время? Большее количество времени Достоевский проводит у себя в комнате, и блондин особо над этим не задумывался. Думалось ему, что, должно быть, его приятель всё ещё занят более правильным продумыванием плана, либо же его прокручиванием в голове. Шаги с одной стороны твёрдые, уверенные, а с другой – аккуратные, прислушивающиеся. И с каждым шагом всё холоднее, всё ближе. Недовольство плавно сменяется удивлением, когда Шибусава, словно бы статуя замирая, останавливается в паре шагах от брюнета, что размыкает тонкую линию уст и выпускает колечко дыма изо рта. Ранее ему не предоставлялась возможность заставать того курящим. Сам брюнет не доставлял ему такой возможности или не мог, ибо желание держать меж пальцев сигарету накрыло только сейчас? Взгляд скользит по знакомой фигуре рядом с окном. Шибусава испытал и недовольство, которое испытывает редко, а если часто, то часто только на себя, и удивление, и смирение, а вот Фёдор, видимо услышавший шаги блондина ещё до того, как представилась ему возможность его лицезреть, даже не дёрнулся, когда его спину начал изучать взгляд алых глаз. Тацухико знает, знает, что на него не смотрят, и это должно облегчать, но его охватывает ощущение, словно бы чужой взгляд сковывает в возможностях. И он делает самое ожидаемое, что может, перед этим смахнув с лица прядь светлых волос, а с ней и эмоции, что, в целом, сами уже собирались уходить, постепенно теряя свою яркость. Пара шагов, и вот бледная ладонь опускается на подоконник рядом с чужой, аккуратно проводя пальцами, словно бы бережливо оглаживая, ведь всё в этом замке для него уже что - то родное, быть может, что - то единственное в этой жизни своё. Довольно быстро приходит осознание того, что, кажется, на этом его возможности заканчиваются. Он не знает, что делать дальше. Есть лишь предположение, что брюнет, скорее всего, сохранит между ними молчание и, возможно, даже не подаст в целом вида, что замечает его, ибо это бессмысленно, ибо это не нужно. Зачем ему лишнее взаимодействие с блондином? Причин на это нет. – Шибусава, – неверно. Кажется, не будь он всё же где - то внутри готов к своим просчётам, то точно бы вздрогнул, издавая шум тем, что нервно повёл бы ногтями по подоконнику с нажатием, однако не в этот раз. Светлая макушка оказывается повёрнута в сторону того, кто произнёс его имя, оповещая о том, что он весь во внимании, пока пальцы же переплетаются, сцепляя ладони в замок. Слышал ли Достоевский то, что человек чувствует превосходство над собеседником, когда оставляет руки в таком положении, как сейчас у Тацухико? – Ты когда - нибудь думал, что ночью происходит то, что днём нам кажется лишь сном? Что сны – это вовсе не сны? – Ты находишь это занятным? – во взгляде плещутся нотки вопроса, и Шибусава позволяет брюнету увидеть их, ведь не так легко догадаться о совершенном непонимании собеседника, быстрее подумаешь, что он просто вопрошает, мол, это тебе так интересно? Не понимает? Нет. Интересуется. – Нахожу в этом то, что люди ещё более глупые, чем я думал, если порой не могут отличить выдумку своего разума от реальности, – следует затяжка. И блондин не знает, что ответить. А требуется ли ответ? Должно быть, Достоевский просто хотел поделиться своим заключением о людской глупости? Нет, у него нет причин на то, чтобы делиться с кем - то своими мыслями. Тацухико знает, что у него были люди рядом, хоть и не всегда, но всё же, и он.. Уверен? Он не знает, но он почти что уверен, что в брюнете никогда не просыпалось особого желания делиться своими мыслями и рассуждениями с кем - то, кто рядом. Неужели ему так скучно в этом потрёпанном временем месте, что решил разбавить смертную скуку болтовнёй? По крайней мере, Фёдор никогда не стал бы делать ничего просто. Все мысли, бегущие нескончаемой строкой в голове, разом оказываются размыты, словно бы его отражение в воде, когда Тацухико повёл по ней кончиками пальцев. Он хорошо, даже слишком хорошо и, кажется, слегка обжигающе ощущает на своём лице чужие костлявые пальцы, словно бы той самой смерти, что сдавливают скулы и заставляют повернуться, вцепившись пальцами в подоконник. Перед глазами предстают чужие лиловые, и они пугают. Они. Они опять затягивают. Блондин постепенно ослабляет хватку пальцев, стискивающих подоконник, вновь просто спокойно укладывая ладонь и тянется. Тянется слишком уверенно для его положения от желания разглядеть лучше, ближе. На скулы давят сильнее, словно бы говоря, что нельзя, а Шибусава слушается, даже не задумываясь над чужим молчаливым «нельзя», выраженном в жесте, просто как - то инстинктивно. И, кажется, – ах, нет, не кажется, – ему правда всё равно, что на него смотрят так... Никак? Грубо держат, не давая возможности отвернуться, да и помни о своём положении Тацухико, то стал бы пытаться отвернуться и уйти? Стал бы, но знал бы, что это бессмысленно, ибо хоть и сил у Достоевского, должно быть, не так много, но роль тут играет хорошая смекалка – как и где лучше схватить блондина, чтобы свести до минимума возможность выбраться и желание брыкаться, а со смекалкой у брюнета всё хорошо. Слишком хорошо. Лицо весьма неприятно обдаёт едким дымом, что выдыхают прямо в него, и Шибусава, к такому неготовый, вдыхает, дёргается, кашляет. В голове всё более мутнеет, словно бы спрятанное теперь за пеленой сигаретного дыма, пока хватку на лице милостиво ослабляют, давая склонить голову к своему плечу. Обманчиво (?) ласково большой палец скользит по щеке альбиноса, стирая слезу, что сначала лишь проступила на глазах, а после скатилась из - за того, что блондин слишком жмурился. И лучше бы, видимо, жмурился дальше, избежал бы тем самым большего шока. Глаза оказываются приоткрыты, голова робко приподнята самостоятельно, временно не зависимая от ладоней, до сих пор покоящихся на щеках. – Фё.. – Нет. Никаких лишних вопросов. Слова здесь не требуются. Достоевский не считает нужным отвечать на чужие вопросы. Шибусаве так и не предоставляется возможность понять, в какой ситуации он оказался, а главное – почему и зачем. Да что уж там, ему рот - то закрыть не дают, который он приоткрыл в желании спросить, мол, Фёдор, а что происходит? Его губы накрывают губы брюнета, а чужой язык сразу же оказывается у него во рту. Когда он последний раз целовался и с кем? Не помнит. – Угх.., – мокро. Чужие губы обветренные.. Грубые? Приятные. Возмущение перетекает в стон, пока с боков его стискивают всё те же руки, руки, кажется, его смерти, а сзади уже до боли давит подоконник, в который он вжимается в попытке отклониться назад, отцепляя свои уста от других, что жадно пожирают. Второй стон, что, кажется, срывается чуть ли не на писк. На писк, который в ужасе издало бы большинство людей, оказавшись зажатыми в угол кем - то устрашающим. Его нижнюю губу кусают, так ещё и тянут на себя, вынуждая зажмуриться. И губу больно саднит, когда брюнет наконец отстраняется, облизывая свои уста и смотря всё также никак на представленное ему выражение лица. У Шибусавы ресницы подрагивают, смущения нет, зато более выраженная бледность лица, словно бы смерть увидел и, конечно же, его заслуга – капли крови, проступающие на губе. Что ж, Бог любит троицу, Федь? — Я.., – рука вновь поднимается с подоконника, но на этот раз с опаской. Кажется, вот он сейчас дотянется рукой до лица, коснётся худыми пальцами своих пунцовых губ, посмотрит на кровь, что останется на пальцах от прикосновения и поднимет взгляд, полный вопросов, страха и потерянности, но... Как только движение руки оказывается замеченным, то запястье вновь обхватывают пальцы, укладывают на подоконник, давят и, кто бы мог подумать, Достоевский склоняется к нему, к шее. Шибусава пытается спрятаться: начинает опускать голову, поворачивать в стороны, и на ладонь давят сильнее. Голова послушно всё же приподнимается, и влажный язык брюнета ведёт по молочной коже, вызывая табун мурашек и дёргающуюся под напором ладонь. ...Но нет. Чужие руки скользят по одежде, порождая на той складки. Кажется, Фёдор пытается найти то, где проскользить к коже, однако это выходит лишь тогда, когда пальцы ловко справляются с золотой пуговицей, а плащ сползает с острых плеч. Тацухико охает, дёргается, вжимается в подоконник – от чего же и болезненно мычит. Ладони задирают тёмную водолазку и наконец - то касаются открывшихся участков кожи. Тонет. Касания обжигающие, но с тем и до боли приятные. В прямом смысле до боли. Хотя.. Скорее, сложившаяся ситуация приносит дискомфорт. Потому что он не помнит, когда подпускал кого - то так близко. И подпускал ли вообще? Здесь речь идёт не только о физическом. Вот руки брюнета медленно проходятся по бокам, на которых виднеется очертание рёбер, задирая тёмного цвета ткань. Перекочёвывают на грудь, случайно, нет, далеко не случайно, а специально задевая соски, на что Шибусава лишь поджимает губы в тонкую линию и отводит в сторону голову. Одна из ладоней останавливается на середине груди, и брюнету предоставляется возможность отчётливо ощутить то, как загнано бьётся у Тацухико сердце. Он не может не поднять взгляд. Взору лиловых глаз предоставляется дорожка крови, что уже, кажется, подсохла на чужом подбородке. Сбитое, учащённое и прерывистое дыхание. Вновь подрагивающие ресницы, из - под которых еле - еле выглядывают алые глаза, что оказываются опущены, очевидно для того, чтобы не столкнуться взглядом с глазами напротив. Ладонь перестала дёргаться под напором его, что лежит поверх. Вот он. Шибусава, что сейчас словно бы оголённый провод. Тонет. Ладонь слегка смещается, пальцами проходясь по розовой бусине соска, и с чужих губ срывается вздох, после чего воздух жадно втягивают. Так не может продолжаться. Тонет. Он контролирует себя? Контролирует себя сейчас, когда колени подгибаются, и тело начинает сползать вниз? Ему не дают этого сделать так легко, тянут в сторону, давая сползти теперь уже по стене. Алые глаза временно оказываются совсем закрыты, скрывая от Достоевского один из источников нужной ему сейчас информации. Ноги облегчённо вытянуты на полу, а голова опущена. Тацухико выглядит подобно тряпичной кукле. И брюнет лишь окидывает всё тем же вовсе не читаемым взглядом тело у ног, но стоит ему отвести задумчиво взгляд в сторону, как слышится тихий стук. Ранее опущенная светлая макушка теперь соприкасается затылком со стеной, а выражение лица Тацухико всё ещё даёт понять, что резко откидывать голову назад – не самое лучшее решение было. Он не открывает глаза, нет, даже когда слышит шорох рядом с собой и понимает, что Фёдор что - то делает, и это не вызывает страха, а должно ли было? Ноги как - то инстинктивно оказываются согнуты в коленях, когда он чувствует, как их случайно затрагивают, устраиваясь меж них. Вот пальцы касаются его колена, так невесомо, и ведут вниз по голени, оглаживая. И есть в этом жесте что - то говорящее, еле уловимое, но блондину вновь недостаёт времени для раздумий. Вновь тихий шорох разносится рядом с ним, и вскоре он чувствует тёплое дыхание на своих губах. Вот они, желанные губы, совсем рядом. Тонет. Глаза так и не открываются, даже на миг не предоставляя возможность прочитать хоть что - то в них. Ослабевшие руки тянутся вперёд, вот холодные пальцы касаются тонкой шеи брюнета, а его уста уже накрыты чужими. И Тацухико действует уверенно, даже по - хозяйски толкается в его рот языком, проходясь им по ряду верхних зубов. Закрытые алые глаза лишают собеседника слов, но и лишают самого блондина возможности прочитать удивление в лиловых глазах, что, кажется, помутнели и лишь слегка выглядывают из - под полуприкрытых век. Фёдор не был бы собой, если бы его колено легко не проскольнуло бы вперёд, проходясь меж чужих ног, а после он не подовольствовался бы реакцией чужой на это, состоящей в мычании прямо в его губы. – Малыш Шибусава принял мою игру? Умничка. Хороший мальчик. Тонет. «Это же просто похвала, просто похвала, Шибусава», – твёрдо восклицал его внутренний голос, и утвержение болью отзывалось, ударяясь об стенки черепа, да вот только. А это просто колено Фёдора, которое массирует уже возбуждённый член блондина сквозь ткань брюк и белья под ними. Казалось бы, всего лишь. Озвучь Шибусава свои раздумия вслух, и в ответ ему попалось бы простое: «когда кажется – креститься надо», но брюнету сейчас слегка не до этого, как и самому алоглазому, чьи мысли меркнут и притупляются, а на смену им приходит лишь шум, похожий на это затяжное и жалостливое пищание дефибриллятора, уведомляющее о завершении жизни очередного несчастного. Однако, кто бы мог подумать, Тацухико, не пожалев своих сил, даже на этот шум отвлекается, далее оказываясь от него отвлечённым чужими губами на шее и лёгкой болью при том, как его запястья сжимают, придавливая к полу. – Пусти руки, не одному же тебе меня лапать. На удивление его слышат, хватка ослабевает, но руки не убирают просто так – плавно проскальзывают исхудалыми пальцами по тыльной стороне ладони, тем самым вызывая мурашки, что начинаются от того места, где недавно, вот - вот совсем недавно, пару секунд назад, были кончики чужих пальцев, а теперь с этого места срываются мурашки и постепенно охватывают всё тело блондина, пока он, заворожённый недавним скольжением пальцев по своей коже, смазанно пытается понять, почему тот жест показался ему чем - то выходящим за грани. Опять. Опять его мысли обрываются, как и изображение на воде становится нечитаемым для людского глаза, поведи человек от эмоций по ней ладонью. И Тацухико даже не знает. То ли Фёдор не позволяет себе должным образом прикусить бледную кожу по той причине, что это только начало. То ли.. Он намерен не выказывать своих извращённых сторон и быть аккуратным? То ли он просто разогревает себя и придаёт лёгкими укусами некую пикантность, дожидаясь, пока внутри от них рёбра не начнут ласкать языки пламени. Он вообще сейчас хоть что - то знает? Проскальзывает мысль, что он сейчас ставит под сомнение всю реальность происходящего, а если и реально, то правда это происходит с ним? – А - а.. Агм.., – ладони обладателя лиловых глаз вновь проскальзывают под чёрную ткань водолазки и гладят, гладят, гладят, а Шибусава мысленно хнычет, внешне лишь закусывая губу, да позволяя себе выгнуться, хотя он только думает, что до сих пор что - то себе позволяет и противоположно в силах ставить запреты, пока Фёдор то ли подлинно, то ли ради самого осуществления данной картины говорит, что расценивает чужой неконтролируемый прогиб как то, что блондин поддаётся в руки, от которых веет.. Приятной? Прохладой. Тонет. Под своё же тихое мычание блондин теперь оказывается не только без накидки, что, к слову, попачкается, лёжа на полу, но и без того, под чем недавно гуляли чужие ладони. Кожу приятно обдаёт холодным ветром, дотянувшемся до него из всё ещё открытого окна. Тацухико думает, что это странно, что он на время смог забыть о пронизывающем холоде с улицы, но зацепиться за эту мысль не выходит, как и за другие, хаотиточно проскакивающие в голове. Странно ли то, что сейчас он задирает голову, желая, чтобы шею обдало прохладой, и теперь холод ласкает его разгорячённое тело, пока на него смотрят пожирающим взглядом? Теперь, когда он пылает, когда он изнемогает от жара внутри, теперь он еле - еле сдерживается, чтобы не заскулить в желании подняться и склониться, проскальзывая за границы оконной рамы, подставляясь потоку ветра. Неужели он может мыслить трезво, только окутанный смертным холодом? Мыслил ли он тогда верно, лёжа некоторое время назад у себя в постели? Чужие ладони устраиваются на боках, стискивают, вынуждают сдавленно простонать, и Шибусава никогда не подумал бы о том, что это так приятно. Что так приятен контраст его пылающего тела и прохладных ладоней на нём. И теперь он правда поддаётся, но и сам, освободив руки, находит им дело. Бледно - розовые губы брюнета обхватывают сосок, обводя его языком, а в ответ приходит лишь безобразное скольжение ладоней по телу. Тацухико в спешке пытается найти хоть одно чувствительное место. Проходится по выпирающим рёбрам, спускается ниже, перемещает руки на поясницу, более внимательно её оглаживая и, так и не добившись нужной реакции, оставляет на всего - ничего красные полосы от ногтей, когда Фёдор смыкает зубы на соске, на это получая не только царапку, как и при их первой встрече, но и доносящийся до слуха глухой стук – Шибусава откидывает голову назад и ударяется затылком об стену. Жмурится, поджимает губы и чувствует то, как разгорается большее пламя, и лёгкая боль от удара.. Возбуждает? Он определённо странный. Тонет. Шибусава позволяет себе отдаться. Позволяет себе плавиться под руками, что по - хозяйски разгуливают по его телу. Позволяет себе пытаться притянуть ближе, будучи на большее неспособным. Ему хочется ближе. Ему хочется дольше. А хочется ли ему больше? Кто знает, задумался бы он об этом вопросе вообще, если бы сейчас ловкие пальцы не справлялись бы с пуговицей на его брюках. Дёргается, словно бы с него не брюки вскоре стянут, а недавно пощёчину дали. Пальцы бесконтрольно стискивают ткань одежды на чужих плечах, и это не остаётся незамеченным. Достоевский останавливается, оставляя застёжку на брюках расстёгнутой на половине пути и заглядывает в алые глаза. Блондин более не имеет сил, не считает нужным и, быть может, даже не хочет скрывать то, что можно прочитать в его очах. Волнение. И страх. Фёдор внимательно наблюдает, изучает новое состояние Тацухико, а тот же в свою очередь быстро ведёт языком по губам, а после.. После хватается одной рукой за запястье чужой, отводя её в сторону, лишая некоторого процента опоры. Тянет захваченную в свой плен руку вниз, вынуждая склониться ближе к полу, а после и вовсе соприкоснуться с ним грудью, падая на него из - за того, что блондин ловко отводит одну его ногу в сторону, лишая ещё больше возможности устоять. Мгновение – беловласый чуть елозит, пытаясь более удобно устроиться на чужой пояснице, пока одна ладонь оглаживает лопатки, другая же, а если быть точнее, то её пальцы – проходятся меж лопаток. Как только пальцы заканчивают свой путь по хорошо ощущаемой ямочке позвоночника, то тянутся выше и вплетаются в смольные волосы на затылке. И без того взбудораженная кровь начинает, кажется, просто кипеть в Шибусаве от чёткого понимая, что Достоевский сейчас под ним. Сейчас под ним возмущённый Достоевский, неуспевший сразу толком среагировать, как должен был бы по своему мнению, и предпринявший некоторые трепыхания под весом чужого тела. – Отпусти, – следует дёрганье руками в попытке вцепиться в чужие ноги, но Тацухико лишь ехидно улыбается, готовый весь лужицей расплыться в довольстве собой, и ловко заводит руки над головой, стискивая в одной ладони. Тонет. По правде говоря, он пусть и редко за свою жизнь, но очень ярко ощущал чувство власти. И редко не от того, что у него не выходило заполучить власть, а от того, что он сам чаще всего в этом не заинтересован был, да и в его тлеющей от скуки жизни не предоставлялось таких ситуаций, где надо заполучить власть. Она почти всегда по щелчку пальцев оказывается у него в руках, бороться не надо. Пьянеющее и распирающее изнутри чувство толкает на действия. Свободная от удерживания брюнета рука оказывается в уже изученом ранее другой рукой месте – затылке. Пальцы нежно впутываются меж прядей и даже как - то аккуратно касаются кожи головы, чуть оглаживая. Довольное выражение лица не собирается меняться на какое - либо ещё, и его, конечно, сохраняя, Тацухико медленно клонится вниз, вскоре уже имея возможность ткнуться в волосы Фёдора носом и вдохнуть тяжёлый, тягучий и таинственный запах, причину которого разгадать не удаётся. Табак и.. И что - то ещё, не понимает. Минута раздумий с поджатыми губами – на большее терпения не хватает. Ведёт головой вбок и опаляет горячим дыханием ушную раковину. – Не дёргайся, тебе понравится, – ласковый, приторный, даже с нотками бережливости шёпот. Он Достоевскому не нравится, как и его положение в целом. Брюнет знает, что у Шибусавы кишка тонка, и нет у того никакого желания причинять боль. Ну, может лишь лёгкую, но за сохранность своей задницы беспокоиться не стоит, тёмноволосый почти уверен, что его милейший друг предпочтёт смотреть на выгибание его тела, изнывающего от удовольствия при попадании члена по простате, и слушать раскрепощённый скулёж, что послужило бы как награда за его действия. В случае же со слезами и дрожащим телом, то, кажется, у блондина даже капля жалости проскользнёт, мол, такого исхудалого да с болезненным видом и изводить жалко. Но как бы то ни было, Фёдор оставлять всё в чужих руках не собирается. Пальцы, впутанные меж прядей волос, не держат, ласково поглаживают, и это играет Достоевскому на руку. Одно резкое движение головой – со стороны Тацухико слышится тихое несдержанное шипение – удар затылком по носу. Блондин инстинктивно вскидывает голову, выпрямляясь, и выпускает чужие запястья из хватки, устраивая пальцы на переносице с мычанием. Брюнет времени зря не теряет, стискивает зубы, собираясь с силами, и брыкается, что, по правде говоря, выглядит так глупо. Он словно бы рыба, которую волнами выбросило на берег или, как говорят, – уж на сковороде. И не принеси никакого результата его, можно сказать, – жалкие трепыхания, то он ощутил бы себя ужасно, но вот Шибусава заваливается назад с протяжным «ох», больно ударяясь поясницей и стараясь не залечь полностью назад, пользуясь руками для опоры. Вес чужого тела всё ещё остаётся в районе двух его голеней, и труда не составляет выбраться полностью. Шибусава начинает осознавать, что под ним более нет тела – только лишь холодный пол. В груди начинает зарождаться тревога. Медленно отводя руку в сторону от носа, ранее зажмуренные от боли из - за удара глаза наконец приоткрываются, блондин успевает даже пару раз похлопать ресницами, пытаясь понять, что, где и когда, но не тут - то было — следует удар в грудь, вынуждающий соприкоснуться с полом и лопатками, и затылком, ощущая боль теперь в нём. — Не дёргайся, тебе понравится, – на лице Фёдора ни единой эмоции, и только одному ему известно, что теперь он испытывает это обжигающее рёбра чувство торжества над кем - то. Тонет. Кажется, у Тацухико в голове сейчас всё, но и ничего. На фоне многочисленных мыслей, нечётких пробегающих картинок вновь этот противный протяжный шум. Губы сжаты в тонкую линию, глаза плавно скользят за резкими и в чём - то даже грубыми движениями Достоевского, который уже.. Минуты три назад? Расправился с застёжкой на брюках и сейчас рывками стягивает их. Спустя пару минут его лишают последнего элемента одежды, последнего элемента.. Что до сей поры скрывал его хоть как - то и защищал? Теперь уже всё его тело оказывается обласканным прохладой, понять бы ещё, нравится ему это или нет. То он ёжится, отворачивая голову в сторону и со слабым нажимом ведёт ногтями по поверхности пола, чувствуя ужасное желание спрятаться от холода и лиловых глаз. То, чувствуя новую волну мурашек, позволяет себе прогнуться и рвано выдохнуть, ощущая до сих пор сохраняющие свой холод ладони, скользящие по бёдрам. Вот пальцы стискивают голень и задирают ногу, ловко запрокидывая ту себе на плечо. – У тебя красивое тело, Тацухико, – вновь отсутствие эмоций, пристальный взгляд ничего не выражает, и блондин смотрит в ответ также, ожидая, когда тонкая линия, наверное, желанных бледно - розовых губ растянется в лёгкой улыбке, ведь ему кажется, что Фёдор улыбается. Улыбается мысленно, внутренне, но так и не позволяет себе выдать этого внешне, заставляя вновь сомневаться, а правда ли он сдерживается или сдерживать на деле нечего? Кажется, уголок губ насмешливо приподнимается ровно на пару секунд – не более, а после тёмная макушка разворачивается, и уста касаются лодыжки, специально ранее для этого согнув ногу в колене больше. И этот жест кажется для Тацухико таким.. Интимным? Таким трогающим и чувственным. Вот меж верхней и нижней губами виднеется чужой язык, что скользит от лодыжки до каблука ботинка, что, к слову, как бы то странно ни было, но до сей поры на нём оставались ботинки, которые вот сейчас Фёдор, вновь приподняв уголок губ, поочерёдно с него стянул и отбросил за спину, а те же отозвались на такую грубость глухим ударом об пол. Странно ли то, что блондин вовсе позабыл о собственном возбуждении? Однако вот взгляд чужой цепляется за раскрасневшийся возбуждённый член. Надо же что - то с этим делать, да? Мельком окинув взглядов свои пальцы, одна из рук оказывается протянута к лицу блондина, которое, кажется, выражает детское любопытство. Кончики пальцев сначала лишь мажут по губам, а после застывают у них, как нежданный гость у ворот. – Соси, милый. Хочет он этого или нет? Пальцы, конечно, впускает в рот. Шибусава без уверенности в правильности своих действий начинает касаться языком то одного, то другого пальца и вскоре уже спокойно начинает скользит по ним, порой проворно проскальзывая и между. Если честно, то особого внимания процессу блондин не уделяет, делает всё отстранённо, пользуясь возможностью и мысленно обращая внимание на то, что он почувствовал тревогу, когда совсем недавно чужие пальцы задержались на губах, касаясь кончиками. Он помнит, как ощутил что - то вновь нечёткое и это нарастающее в груди волнение вместе с мечущимися сомнениями в беспокойстве. А было ли у него право поступить по - другому? Бы... Тонкая нить разрывается, когда с губ сходит тихое, кажется, недовольное мычание. Пальцы давят на язык, срывая с уст даже сдавленный стон, а после толкаются дальше. И Шибусава поднимает свои глаза из - под дрожащих ресниц, и цепляется рукой за запястье чужой. А когда его руки оказались вне плена крепкой хватки над головой? Он упустил этот момент, и в голове проскальзывают быстрые и короткие слова о том, что это не важно. А что тогда сейчас важно? Взгляд? Он повинуется одному только взгляду Фёдора, что словно бы требует стараться лучше, и он старается. Посасывает, играется с пальцами языком и перед тем, как опустошить свой рот, даже прикусывает в пылу неожиданно вспыхнувших чувств. Тонкая нить слюны растягивается между пальцами и губами Шибусавы, но вскоре оказывается разорвана благодаря языку, что заскользил по устам, которые слегка приобрели более яркую краску от усердных стараний. Тонет. Смоченные слюной пальцы плавно проскальзывают меж ягодиц и сначала случайно или якобы случайно задевают колечко мышц, а после уже намеренно обводят. Шибусава чувствует холод пальцев у ануса и ведёт головой в сторону. Он пытается понять, имеет ли для него значение сейчас то, что это его первый опыт с мужчиной, и он проходит так... Столь эксцентрично. Мысли прерываются тем, что блондин морщится и шумно выдыхает через нос. В него без спешки протолкнули один палец. Это всего один палец, однако ему так дискомфортно, дискомфортно, дискомфортно. И дискомфортно ему не только от некой заполненности внутри, не только от того, что палец так непривычно оглаживает мягкие стенки, но и от того, что он сейчас, совершенно обнажённый, представленный чужим глазам, не в силах даже будет скрыть своей боли. Он понял ещё тогда. Ещё тогда, когда его лишили верхней одежды и проскользнули вдоль груди, – казалось, словно бы рука чужая проваливается сквозь бледную кожу и касается чего - то внутри, чего - то куда более интимнее обнажённого тела. И сейчас он как раскрытая книга, даёт понять всё без слов. Второй палец всё ещё без спешки добавляется к первому, и Шибусава не знает, правда не знает, то ли из - за него по щеке катится слеза, поблёскивающая при тусклом освещении, то ли из - за осмысления, что дело – дрянь. Нельзя, нельзя таким, как он, говорить не словами с такими, как Фёдор. Теперь он в его руках? Теперь он потерян в нём? Взгляд алых глаз медленно скользит вниз, дабы взглянуть на Фёдора, который вот - вот недавно коснулся его коленки устами.. Ласково? Длинные пальцы свободной руки проводят по бедру, оглаживают, хотя, казалось бы, что Фёдору впору по своим желаниям стискивать до синяков и отвешивать шлепки, хотя что он знает о его желаниях? Неужели брюнет пытается утешить? — Утешить безутешного? – посмеялся голос в светлой макушке. Утешить того, кто был готов искать утешение листовками по городу? Кто знает, быть может, Фёдор – это и есть потерявшееся невесть когда на затопленных дождями улицах утешение? Это, по сути, ведь не должно быть столь дискомфортно, а уж тем более причинять боль? Если только лёгкую. Фёдор на удивление действует аккуратно, не царапает, а оглаживает стенки горячего нутра и уже разводит пальцы на манер ножниц, расширяя проход перед собственным вторжением в чужое тело, только уже не пальцами. И Тацухико понимает, что он, наверное, сам себе запрещает найти облегчение, которое уже должно было снизойти к нему, и сам он должен был привыкнуть к пальцам внутри. Вот он, кажется, уже лишается пальцев, но нет. Фёдор останавливается на одной фаланге, погружённой в нутро, а после толкается по самые костяшки, срывая с уст весьма громкий стон, а после учащённое дыхание. Шибусава, не контролируя толком себя, опускает глаза ниже, туда, туда, где сейчас горячо и мокро из - за чужих пальцев. Низ живота болезненно и одновременно приятно тянет, слышится мычание. Брюнет сделал то, что хотел. Напомнил о том, что он тут, вообще - то, не один должен изнывать от возбуждения, так ему ещё и ткань брюк давит на откровенный стояк. Напомнил о том, что, что бы его милейший приятель ни думал и ни считал, но его тело всё ещё пылает в ожидании касаний. Теперь можно спокойно покончить с растяжкой, что брюнет и делает, однако это повлекло вновь напряжение, заставившее блондина вернуться в состояние натянутой струны. А ведь он пару минут назад выгибался до острой боли в пояснице, а после расплывался по полу в сладкой неге, вынужденный на это телом, так ярко отреагирующим на уверенный толчок пальцев, и в целом оказавшись словно бы выведенным из чего - то, хотя, кажется, тело не могло перестать реагировать, однако сам Шибусава, погрузившись в свои навязчивые мысли, – да. Тонет. Фёдор легко расправляется со своими брюками. Сначала ловко выуживает пуговицу из отверстия для неё, а после слышится, как и с застёжкой покончено, а Шибусава тем временем задумывается сначала о том, что это совершенно нечестно, что он полностью раздет, а вот Фёдор в свою очередь.. Фёдор стягивает с себя полностью брюки, а взгляд алых глаз цепляется столь поздно за то, что чужие руки, вообще - то, не облачены в перчатки. Давно ли? В голове всплывает то, как его скулы стискивали чужие пальцы, и тогда он не чувствовал ткани перчаток. Неужели руки чужие были не сокрыты с самого начала? Он теперь, кажется, спокойно думать о длинных пальцах брюнета не может, сразу вспоминает захватившее ранее тело удовольствие от толчка, так что в голову закрадывается мысль, мол, а что, если бы его растягивали в перчатках? Тёмная ткань столь неприятно тёрлась бы об мягкие и чувствительные стенки нутра, и это было бы, может, не доходяще до боли, но жутко дискомфортно, заставляя извиваться словно бы от пытки. Не поморщиться не выходит. Краем глаза блондин цепляется за что - то светлое, спавшее откуда - то сверху на пол. Обречённый вздох срывается с уст, когда взгляд скользит выше, и приходит осознание, что с острых плеч Достоевского спала накидка, оставаясь на полу пылиться у его ног. Он так и продолжил бы оценивающе окидывать взглядом Достоевского с мыслями, что спину чужую выйдет расцарапать всё равно только через ткань одежды, но взгляд останавливается на возбуждённом члене, который недавно высвободили из-под ткани нижнего белья, удовлетворённо закусывая губу. Такой глупый вопрос закрадывается в голову. Вновь морщится. Почему его уже не так будоражит осознание, что вот сейчас его отымеют прямо на полу в одном из длинных коридоров, измеренных его же шагами. А ведь он даже отстранённо не свёл колени вместе, пока чужая одежда постепенно оказывалась на полу, но бледные ладони, успевшие исследовать его тело, всё равно ложатся на колени и разводят шире, заставляя шумно сглотнуть. Смехотворно. Сам будоражил себя мыслями о его касаниях, сам желал ближе, а теперь подавляет желание попытаться отползти назад, когда чувствует головку, мягко мазнувшую по входу. Слёзы кажутся ему чем - то должным, так что внимание на них уже не обращают, а обращал ли кто - то кроме него ранее? Наверное, ему хотелось бы как - то по - другому. Наверное, как - то, как в смазливых романах, которым он умудрялся уделять своё драгоценное время на протяжении жизни. Но даже так, как есть сейчас, даже так он будет помнить и будет пытаться отмыть те места кожи, которых касались чужие пальцы, но теперь он пропитан. Он пропитан им. Тонет. Лёгкое движение бёдер и – нет, Достоевский не переступает черту дозволеного, ведь этой черты, кажется, просто нет, как и осознания в светлой макушке того, что он мог бы не позволить сделать брюнету. Ему сейчас всё равно на себя? Сейчас всё равно, когда тугие стенки расходятся под давлением члена, вошедшего плавно на половину в, к счастью, подготовленное нутро. А Шибусава всё равно дёргаётся, ведёт ногтями по поверхности пола, кажется, зарабатывая себе занозу, и сдавленно хнычет, кусая собственную губу. Что теперь? Что будет потом? Потом, когда его тело задрожит в оргазме, вновь распластается в сладкой неге, и через короткий промежуток времени его вновь накроет осознание произошедшего? Что будет тогда? Пути назад нет. Такое странное чувство заполненности, такое странное, когда чужие бёдра соприкасаются с его, и это свидетельствует о том, что член теперь уже полностью погружён в него. Блондин чувствует, как меж ягодиц стекает слюна, которую Фёдор любезно размазал по оставшейся длине, когда вошёл наполовину. Тацухико чувствует себя сейчас, как бы то странно и глупо ни было, он чувствует себя сейчас ребёнком, который в первый раз испытывает определённые эмоции, не имея понятия, что с ними делать, и от этого желает, чтобы ему помогли. Подрагивающие руки тянутся выше, одна из ладоней ложится на шею, а другая цепляется за плечо, стискивая, и он не может сдержать желания попытаться притянуть к себе, что и делает, надавливая на шею, смотря с просьбой и тяжестью. Брюнет склоняется, оглядывает лицо напротив и касается устами щёк, на которых до сих пор ощущаются дорожки от солёной влаги. – Потерпи, малыш, скоро станет легче и даже приятно. Тонет. И Шибусава слушается, пару раз быстро кивнув и сглатывая, словно бы пытаясь сглотнуть слёзы и себя. Он старается избавиться от переполняющих чувств ради того, чтобы просто пережить или от желания получить своё, раз уж решился? Низ живота тянет, когда головка члена так приятно давит на простату, и блондин елозит, ощущая желание потеряться, хотя бы на время потеряться и утонуть, ибо. А будет ли у него ещё когда - нибудь возможность выгибаться под его руками? Будет ли у него ещё более хороший вариант побега от себя? Размеренные толчки заставляют кусать губы, но это, конечно, не в силах сокрыть стоны, да и Тацухико не пытался, терять ему нечего, однако стоны, прерываемые скулежом от неперстававшего переполнять удовольствия, более похожи были на стенания, отяжелённые притупившимся осознанием происходящего. Поступающие толчки создают не совсем приятное трение спины об пол, и в голову прокрадывается мысль, что после всего этого у него будет жутко болеть поясница с тем, как он без передышек остаётся выгнутым дугой. Фёдор позволяет себе приостановиться, когда видит, что Тацухико жмурится при каждом толчке, заставляющем слегка проскользит по полу вперёд, а после назад за членом и ладонями, стискивающими бёдра. Шумный выдох через нос служит ответом на опустошённость. Чего - чего, а этого он ожидать не мог. Да кто в такой ситуации вообще стал бы ожидать, что его, прервав процесс, подхватят на руки, вынуждая тут же испуганно забегать глазами и шею обвить ослабевшими руками, до сих пор захваченными дрожью? Непонимание происходящего вновь неприлично возрастает. Кажется, он до такой степени жалко выглядел, что даже дотрахать его терпения не хватило у брюнета? С губ сходит тихий смешок, очевидно слышный только ему, точнее — он хотел бы, чтобы этот смешок был слышен только ему. Не поддаться желанию откинуть голову назад и истерически засмеяться, а лишь рассматривать свои собственные бока, слишком реалистично вырисовывая у себя то, как по ним недавно пробегались чужие пальцы. Тацухико как обычно пропустил что - то, пусть и не особо важное сейчас, да и, должно быть, в целом, но он теперь упустил возможность пронаблюдать за Фёдором – вот и думай, шёл ли тот уверенно и чётко знал, где комната блондина или порой оглядывался по сторонам, стараясь сориентироваться. Поясница уже отзывается лёгкой болью, когда лопатки касаются постельного белья, чей цвет очевиден, и первая мысль, проскользнувшая в помутнешвей голове, – то, что было бы, должно быть, весело и приятно запачкать светлую ткань. Не выказывает никакого сопротивления, когда под поясницу подпихивают подушку, а после вновь разводят ноги в стороны. Значит, он не так жалок в своих бессмысленных метаниях, словно бы птица в клетке, да только куда не метнись — клетка так и продолжит быть закрытой. Тонет. Головка беспрепятственно проскальзывает внутрь, а дальше и член полностью. Тихий стон срывается с раскрасневшихся уст, пока ноги, согнутые в коленях, прижаты к постели по разные стороны. Ему больше нечего терять, нечего, и это позволяет насладиться темпом толчков, да и плевать, но только сейчас, что над ним словно бы слегка издеваются, входя то по самое основание с шлепком кожи об кожу, вынуждая всё тело задрожать в большей степени, то выходя по самую головку и толкаясь лишь на половину. Шибусава не смотрит на Достоевского, но не успевает подумать над причиной этого, наоборот лишь активно предпринимает попытку развернуть голову, дабы спрятать лицо со вспотевшим лбом в складках простыни, но для этого ему стоило бы, должно быть, лежать на животе, а Фёдору быть сзади.. Нет, слишком постыдно, нет. Пальцы сминают подушку, затылок оказывается прижат к постели при очередном извивании от глубокого толчка, после которого всё обрывается. Слышится тихое мычание, и блондин тянется вниз, ощущая резкую пустоту, неудовлетворённость и желая вновь ощутить приятное трение члена о стенки нутра, однако. Чужие руки крепко стискивают бока, заставляя упрашивающе заскулить, мол, дай мне желаемое продолжение. И Тацухико, честно говоря, не знает, было ли лучше, когда его удерживали.. Разгорячённые? Или они всё ещё были холодными? Во всяком случае, сейчас чужие ладони сошли с тела, и бока не совсем приятно обдаёт сквозняком. Он наконец вновь ощущает влагу на глазах и разлепляет намокшие ресницы, инстинктивно пытаясь найти брюнета, а тот же в свою очередь уже прячет спину с очертанием острых лопаток под тканью белоснежной рубашки, даже не дав Шибусаве оценить некие возможные от его ногтей увечия, что могли бы остаться на чужой спине. Шуршание простыней — блондин скользит по ним ладонями, с безмолвным недовольством лёгкой болью пытаясь понять, что произошло. – Фёдор? – Я посчитал, что мне нужно остановиться, – пуговица за пуговицей всё больше прячут желанное (ли¿) тело от его глаз, – благодарю тебя за проведённое вместе время. Что? Достоевский улыбается миролюбиво, ласково, добро, а правдиво ли? – Я почему - то чувствую тоску по твоему уходу. Хмыкает. – Что такое, малыш Шибусава? Мы же просто переспали. Ну вот, дров в костёр – в груди больно обжигает, и блондин, кажется, даже чуть склоняется, горбясь, желая свернуться калачиком, дабы унять боль. – Да, мы просто переспали. Я странный. – Странный, но мне нравится. Прощай, Шибусава. Слова застревают в горле комом, слово за словом подобно киноплёнке проскальзывает в голове, но всё это не то, всё это не способно удержать или хотя бы заставить остаться ещё на пару минут, оттянуть момент больной разлуки. Привычно поморщиться выходит, когда слышится неприятный скрип двери, но уже въевшийся под кожу со всем остальным, к чему Тацухико когда - либо испытывал и возможно испытывает сейчас неприязнь. Пальцы нервно сминают светлую ткань, не решаясь бессмысленно потянуться вместе с рукой в сторону Фёдора, который, казалось, ещё рядом, но ещё ничтожные пара секунд, – чужой силуэт скрылся за дверью. Тело покрывается мурашками, ладони касаются по сию минуту разгорячённого тела и обнимают за плечи. Ужасное чувство неудовлетворённости заполняет нутро, словно бы облепляет всё тело противной жижей, сковывая, но с тем и вызывая желание выбраться из неё, бежать. Чувство неудовлетворённости, подобное детской обиде. Малышу Шибусаве холодно. Х о л о д н о.