Сегодня будет солнечно

— Юнги подтвердил, — Чонгук стискивает телефон в руке, скрипит зубами. Веки трепещут, ресницы мокрые, но щеки сухие и будто стянуты от того, с какой силой работает челюсть. — Это Кай, — после паузы; она нужна ему, чтобы выровнять голос. Ему нельзя срываться, нельзя потерять даже каплю самообладания, только не перед этими людьми, столпившимися на кухне. Все, что он позволяет себе — покрепче стиснуть пальцами устройство, да так, чтоб до белых костяшек. Молчание. Тэхен ломается первым. Рука, что секунду назад тянула, хватала и дергала волосы в никчемной попытке наказать себя (и от полной беспомощности), теперь падает, громко и тяжело ударяется о стол, рассыпает бисер тишины. Ладонь вытягивается вдоль поверхности, где-то посередине между Джиу и Намджуном. Их отец стоит позади них, отвернувшись. — Это все моя вина, — Тэхен мотает головой, шмыгает носом, снова подносит к себе ладони и прячет в них лицо, зло вжимает в кожу пальцы. — Это все моя, блядь, вина… — с шипящим выдохом, а потом глаза — покрасневшие, опухшие глаза — вонзаются в Чонгука. — Я понял, — отчеканивает. — Я усвоил урок, — слова режут слизистую щек и гланд, прогрызают себе путь наружу. — За все хорошее приходится платить, — зрачки, обведенные ядовито-малиновой паутинкой капилляров, вбирают все тело Чонгука, поглощают его всего, атом за атомом, а потом Тэхен откидывается на спинку стула, и его глаза тухнут, тон снова сползает до шепота. — Я думал, что уже заплатил за тебя. — Послушай меня, — Чонгук разжимает зубы. Во рту пересохло, он чувствует, как в уголках рта скопилась слюна — она тянется, едва он размыкает губы; ему нужно время, чтобы выдавить подходящие слова, и, как только он оказывается готов, тут же бросается в бой: — Послушай! — рука крепко, но как-то испуганно сжимает тэхеново плечо. — Это не твоя вина, — выговаривает по слогам, жжет его взглядом и склоняется к нему, всем своим видом требует, чтобы Тэхен на него посмотрел, чтобы Тэхен ему поверил. — Это я виноват. Я пошел к нему, и… — Если кто и привел Кая в эту семью… — Намджун перебивает, вскидывает глаза, до этого изучавшие царапины на столе, — …так это я, — языком облизывает губы, набирает воздух в легкие и тут же выпускает. Качает головой. — Я не просто так уехал. Тэхен резко поворачивается к брату, чонгукова рука шмякается с его тела вниз. — Но ты вернулся из-за меня! — глаза с два блюдца, в голосе — вся твердость мира. Он тараторит, движется дергано, как замкнувшая кукла, жмет к груди палец снова, снова и снова, показательно выстукивая «я, я, я». — Потому что я не мог вынести боль, потому что ты был нужен мне… Чонгук вскидывает руки. — Так ты нуждался в нем из-за меня… Джиу тоже вскидывает подбородок, задирает вверх голову. Ее голос ни с чем не сравнить, он звучит страшнее, чем у них всех — хриплый и надтреснутый, будто она набрала в рот песка; глаза сухие, но припухшие, губы бледные. — Ты бы не нуждался в брате, будь у тебя сестра, а я… Чонгук поворачивается к ней порывисто и в то же время так неуместно мягко, глаза осмеливаются поймать ее взгляд. — Это я все испортил! — возражает ей. — Не ты… Она не одергивает его за нахальство, дает ему свое внимание — смотрит с точно таким же вызовом, слова слетают с губ хаотично и отрывисто: — Это я была слишком озабочена своей ненавистью к тебе, чтобы позаботиться о нем как следует! — ее взгляд соскакивает на Тэхена, оглядывает с головы до ног. — А я его семья, — проговаривает тише, кивая как болванчик, зло кусает нижнюю губу. — Я — Ким… Мой брат, блин, должен быть у меня на первом месте. Намджун тянет к ней руку, но не касается — маячит пальцами вокруг запястья, поначалу неуверенно, но, когда она не отстраняется, обхватывает и стискивает. — Неважно, что было, все упирается в эту сраную, мать ее, сумку. Намджун едва-то объяснить успел отцу и Джиу, что это за сумка; она зловеще лежит в углу кухни, и глаза Ким Джунсу намертво припаяны к ней. — Споры о том, кто виноват, мне сына не вернут, — это первый раз, когда он включается в диалог после того дрянного приветствия по возвращении домой. На протяжении всего этого бессмысленного разговора он только и делал, что молча пялился в сторону — туда, где эта чертова штука, на которую Кай, похоже, готов обменять ребенка. Теперь, когда он говорит, его тон на удивление ровный. Теперь, когда он поворачивается к детям, черты его лица до жути собраны, пусть он и кажется бледнее обычного, а присущая ему игривость, обычно пойманная тут и там в уголках и морщинках, иссякает. — Вы все его любите, я знаю, — он сцепляет руки на груди. Ему все так же удается говорить спокойно. — Но вы можете хоть на секунду забыть о своих грешках, чтобы мы все вместе, черт возьми, придумали, что делать? У Джиу шея хрустит от того, как она поворачивает голову — правда, ей плевать; она щурит глаза, косит их на отца. Это первый раз, когда Чонгук наблюдает их перепалку, но по тому, какой свирепый у нее взгляд и колкий язык сейчас, понимает: напряжение между ними двумя хоть ножом режь. — Тебе-то легко забыть о своих грешках, да, Джунсу? Он смотрит на нее все с той же невозмутимостью, а ее глаза горят праведным гневом. — Мы все в чем-то повинны. Мы — люди. Его дочь закатывает глаза. Ее тон понижается, она склоняет набок голову и шепчет обманчиво ласково, с воздушной непринужденностью, но на деле слюна пропитана горькой правдой, упреком, она разъедает кухонный воздух: — Вот только кто-то из нас повинен куда больше остальных! — Нельзя просто взять и стереть чувство вины, сказав, что мы все не без греха, пап, — Намджун качает головой, сидя на стуле. На его лице читается тень сочувствия к отцу, в отличие от его сестры. — Ты сам нас этому учил. — Не пытаюсь я ничего стереть, — Джунсу удается вставить, он поджимает губы и договаривает: — Я лишь прошу отставить это в сторону и помочь спасти моего сына. Чонгук шаркает ногами по полу, выпрямляется в полный рост. — Я верну его вам, — обещает сдавленно, но твердо. И он это сделает. Он вернет мальчишку — знает, что вернет. — Кай захочет что-то взамен, но Вуджину он не станет вредить, — он встряхивает головой и повторяет больше для себя, чем для них, обещает самому себе: — Он его не тронет. — Я понимаю, что ты хочешь побыть героем, парень, — Джунсу поворачивается к нему, голос в конце слегка подрагивает, — хочешь сам со всем справиться, — взгляд ненадолго сползает на Тэхена за столом, тот жмет ко рту кулак, грызет зубами фалангу. — Но за моего сына отвечаешь не только ты. Чонгук дышит через нос. — Каю не нужен Вуджин. Весь прошлый год ему нужен был Намджун и эта сумка, — Намджун вскидывает взгляд, когда его упоминают, а Чонгук зло тычет пальцем в сторону блядской сумки, а потом выворачивает кисть и тычет уже в себя. — А большую часть жизни ему нужен был я. И он это получит. И вдруг — вспышка ярости от того, от кого Чонгук меньше всего ожидает. — Вот заладил «мой сын», «мой сын»! — Джиу кричит, ножки ее стула скрипят так же зло, как сверкают ее глаза, она вдруг на ногах и смотрит на отца. — Да гребаный Чонгук за последний год сделал для него больше, чем ты! — она вся изливается, без пауз, не глядя ни на кого другого. — Гребаный Чон, мать его, Чонгук! И потом она уходит — бросает напоследок мимолетный, но испепеляющий взгляд на Джунсу, отворачивается от него и шагает к лестнице. На секунду единственным слышимым звуком становится ритмичный топот ее шагов, но воздух вдруг рвет рингтон телефона, и она вмиг останавливается, собирает ноги на ступеньке. Она не оборачивается, не смотрит прямо — лишь боковым зрением видит, как Тэхен поворачивается к Чонгуку и сжимает на столе кулак. — Кто это? — он требует ответа, а Чонгук сует руку в карман и выуживает телефон. — Это он? — Нет, — Чонгук с трудом переводит дух. — Не он, — качает головой и поднимает взгляд, встречается с тэхеновым. — Это мой отец. Тэхен растерянно приоткрывает рот, в глазах теперь — сочувствие, оно затягивает Чонгука в свой воздушный кокон. На его лице ясно читается решимость, он почти шевелит языком, почти движется к нему, сердце Чонгука толкает кровь — не столько из-за неожиданного звонка, сколько от сладкого предвкушения, что Тэхен к нему подойдет. И он уже почти, но тут раздается стук в дверь, и момент упущен. Тэхен и правда встает, но шагает в сторону звука, забыв о Чонгуке и сосредоточившись на крохотной возможности, что стук может быть хоть отдаленно связан с его братом. Он как в тумане распахивает дверь, грудь тяжело вздымается, но напротив видит лишь знакомое лицо. На пороге — Пак Чимин, его глаза, которые Чонгук не привык видеть при обычном освещении, подсвечены ярким светом кухонной лампы. Он выглядит иначе. Он полностью одет и абсолютно естественен, в глазах — ни тени вызова или соблазна, они не полуприкрыты и не подведены темным смоки, и не блуждают непристойно по толпе из тел. Этот незнакомый вид явно припасен только для его, Чонгука, парня. — Тэхен, — Чимин выдыхает вместо приветствия. — Чимин, — в ответ. И вот так, без лишних слов — лишь друг друга окликнув, — Чимин бросается к Тэхену, сгребает в охапку. Тэхен этого ждет, он к этому готов, он на это рассчитывал. Он целую минуту отвечает на объятие, крепко жмет друга к сердцу, уперев подбородок в плечо и смело прижавшись к теплой шее. Чонгук без слов наблюдает, как они обнимаются. Они вцепились друг в друга, широко раскинув руки, сплетясь как плющ с ветвями. Сам Чонгук еще не успел Тэхена обнять — у него и в мыслях не было к нему притронуться после того звонка Юнги; было странное чувство, что он не имеет на это права. Легко быть чьим-то парнем, когда не нужно утешать, но теперь он чувствует, что нуждается в вербальном разрешение быть рядом, прикасаться — нуждается в явной просьбе. Простого касания руки вполне бы хватило. Чонгук привык к ревности, но не к такой. Обычно она пускает крошечные заряды в кровь, придает сил и злости, и направлена она на внешний источник — ему не нравится, когда кто-то трогает то, что принадлежит ему. А сейчас она слабая-слабая, звенит где-то в подкорке, будто кто-то катает металлические шарики изнутри его черепушки, он это сравнивает с завистью. Эта зависть ему совершенно неведома, во всяком случае, он так думает. Он хочет быть тем, кто может вот так вот обнять, провести ладонью и пальцами по затылку, как это делает Чимин, сказать, что все будет хорошо. Обниматься не в его характере. Но, наблюдая за их объятиями теперь, Чонгука вспоминает ту самую ночь, когда нашел свою сестру в отключке на полу ванной — вспоминает, как Тэхен обнял его даже тогда, когда напряжение между ними достигло своего предела, — и вдруг понимает, что и Тэхену тоже, очень может быть, сейчас нужно именно это. С момента того звонка Чонгук его разве что за плечо легонько тронул — бросался громкими заявлениями, а физически утешить ума и яиц не хватило. Чимин и Тэхен никогда не были друг с другом чересчур болтливыми, но это никогда не значило, что они не способны выражать свою привязанность. Чимин не любит откровенничать и не любит, когда с ним откровенничают, для него вся прелесть жизни в недосказанности, в игре, он редко говорит Тэхену вслух, что любит его, что он рядом. Он проявляет любовь по-своему — иногда шлепая по заднице и всегда оставаясь на связи, точно зная, какой Тэхен человек и как его обнимать. Они не часто обнимаются, но, когда это делают, выходит невероятно естественно — просто они чересчур хорошо друг друга изучили. Чонгук понимает, что его взгляд уже навязчив, поэтому отдирает его от этих двоих, глотает сухость в горле и косится в пол, на свою обувь — та все так же резко контрастирует с поверхностью, по которой ступает. Дорогие шмотки — все, что у него есть, все, что он может одолжить к Юнги и Хосока. — Чон? — взгляд отрывается от ботинок и возвращается к Чимину при звуке смутно знакомого голоса. На чужом лице ясно читается замешательство, тело все еще наполовину прижато к тэхенову. Глаза Чонгука скачут с одного на другого, губы по-рыбьи шлепают. Он не знает, много ли Чимину известно о том, что у них с Тэхеном, не знает, требует ли ситуация приветствия или объяснения. Язык во рту заплетается, он бестолково лупит глаза на Тэхена, когда чувствует, как тот поворачивается к нему — хватается за шанс позвать на помощь. — Подождешь меня наверху? Чонгук захлопывает рот. Ну ясно. Тэхен хочет побыть с Чимином. Все нормально, все окей, просто… просто сейчас он хочет побыть с Чимином. — Угу, — Чонгук кивает, ненавидит то, как стиснуто становится в груди, ребра будто передавливают легкие. — Как хочешь… — вовремя себя затыкает, тянет уголки рта в стороны в жалкой попытке улыбнуться, но тут же оставляет свои потуги. — Подожду.

_____

Чонгук печатает Юнги пару сообщений и через секунду стирает, когда палец уже зависает над кнопкой «отправить». Открывает чат с Тэхеном, думает узнать, все ли окей, но это так глупо. Он же внизу. Если захочет с Чонгуком поговорить, то легко это сделает. Но нет, сейчас он хочет говорить с Чимином. Чимин его обнимает сейчас. Чонгука откровенно хуевит, он и сам толком не знает, от чего. Все это очень серьезно, ему страшно. В первую очередь — за Вуджина. Он знает, что Кай его не тронет, только вот от этого не легче. Ему страшно от всего. В груди еще стиснуто, стянуто, к горлу подкатывает вполне физический комок желчи, давит прямо на корень языка, рождает рвотные позывы. Он пытается сглотнуть, но бесполезно, блять, ничегошеньки не выходит, с каждой попыткой этот ком только становится больше. Нога подрагивает, желудок пуст, пальцы нервно стучат по груди, по телефону, по иконкам приложений, по письмам. Чон Чонгуку тревожно. Это так непривычно, так дискомфортно физически. Он это чувствует на языке, в костях, в суставах. За последние десять минут он раза четыре сменил позу, все поглядывает на часы на своем телефоне, цифры ползут с улиточной скоростью. Минута — как час. Такая откровенная, вполне отчетливая неуверенность ему неведома. Он, блядь, на иголках весь, он места себе не находит, пока наконец-то не открывается дверь — это Тэхен. Чонгук выпрямляется на кровати с такой моментальностью, что это обязательно смутило бы его в обычный день, но в эту самую минуту он — один сплошной нервный импульс, и ему насрать. Он убить себя готов за то, что настолько ощущает собственный пульс; это, нахуй, ненормально, но опять-таки — насрать. — Тэ, — тихо зовет, садится ровно. Глаза — две напавшие на след ищейки, обгладывают, изучают. Тэхен здесь. Тэхен прикрывает за собой дверь, но к Чонгуку не подходит. Наоборот, отодвигается подальше, врастает позвонками в дверь, ссутулит усталое тело. Руки тоже прячет, заводит за спину, горбит плечи, и, хотя Чонгук смотрит на него, он глядит в пол. А потом — резкий скачок зрачков вверх. — Ты в курсе, что это ни разу мне даже в голову не пришло? — Что? — растерянный выдох; зрачки Чонгука тоже приходят в движение, панически мечутся по карте чужого лица, пытаются вытянуть все, что можно. Тэхен покачивает головой, с шумным выдохом отталкивается от двери, но не делает ни шага — остается на месте, проводит рукой по лицу. — Поверить не могу, что я ни разу не подумал, что с Вуджином может что-то случиться, — это признание; голос хриплый, низкий, будто, если сказать это громче, оно станет правдой. — Я ни разу даже не задумался, — проговаривает четче, громче, опускает руку, лицо теперь не прикрыто. — Каждый раз, как всплывал Кай, я так волновался, что он что-то сделает с тобой… — делает шаг, потом три. — Вечно все Чонгук, Чонгук, Чонгук. У меня была тысяча сценариев в голове, как он мог навредить тебе, — Тэхен повышает голос, но тот снова стихает, он качает головой. — Хоть бы раз подумал о Вуджине. — Тэхен… — Чонгук пытается; он не встает, а проползает на кровати, садится перед ним. Распахивает глаза так, что начинают ныть белки, подается вперед на максимум, подается всем телом. — Я тоже. Никто не мог предсказать… — Заботиться о моем младшем брате не твоя забота! — Тэхен прерывает криком, слова летят вскачь, обгоняют одно другое. — А моя! — отрезает. — Он для меня на первом месте. Я воспитываю этого ребенка. Он, блядь, для меня всё! Всегда был всем… — снова чуть трясет головой, вздергивает подбородок. В глазах есть что-то такое, что Чонгук раньше видел лишь отдаленно, в виде бледной копии. Он не может распознать — только не в тэхеновых глазах, но он так ощутимо чувствует в них вину. — А еще я выдал Каю его имя, — Тэхен все продолжает себя мучить, в отчаянии всплескивает руками, будто изо всех сил пытается хоть как-то разгрести этот хаос, — потому что я был так, так, блядь, на тебе зациклен, на том, чтобы вести себя так, как ты от меня хотел… Я надеялся, он оставит тебя в покое, и мы с тобой сбежим вдвоем в херов закат. Его руки безвольно падают по швам, как тряпичные плети, а Чонгук может разве что пялиться. Тэхену нужно говориться, Чонгук это знает, знает как никто другой. Ему все это знакомо до боли — самобичевание, бессмысленное, болезненное прокручивание в голове всех этих «а что, если» и своих ошибок, раздражение. Чонгук все исправит. Исправит, потому что он вернет Вуджина домой — как пить дать вернет, это дело решенное. Он, блять, чем угодно поклянется, что Каю нужен не Вуджин. Но, повторяй ни повторяй, а мыслей Тэхена это не изменит, да и натиск невыносимой вины не сотрет. Чонгуку нужно подождать и просто вернуть Вуджина домой. — Ты правильно сделал, — Тэхен вдруг выпрямляется — как кукла, у которой поперек спины вкрутили длинный болт; плечи расправляются в идеальной и странно зловещей позе, стекляшки глаз впиваются в Чонгука, — правильно, что оттолкнул меня тогда. От того, что мы были вместе, все только пошло по одному месту, правда? Чонгук до этих пор не понимал истинного смысла слов «сердце оборвалось». — Все не так. Тэхен, ты сейчас на панике, — Чонгук и сам на панике, голос дрожит, под ребрами выстукивают реквием. — Понятное дело, я на панике! — он срывается на крик, лупит глаза, они поедают Чонгука своим неприкрытым, виноватым фокусом — как оголодавшие пираньи. — Мой младший брат пропал из-за меня! — Тэхен… — Чонгук честно пытается. Он хочет дотронуться до него — хоть до запястья, локтя, до чего угодно. Он всегда считал, что может прикасаться ко всему, к чему захочет. А теперь он лишь потерянно качает головой. — Это не из-за тебя, — тихо, медленно, возвращая с лихвой Тэхену избыток внимания, которое тот сам ему сейчас оказывает; он слегка вытягивает к нему шею в попытке придать своим словам как можно больше убедительности, донести Тэхену, что говорит это искренне. Он осторожен настолько, насколько это вообще возможно, и все равно боится, что этого недостаточно. И вовсе не потому, что Тэхен отводит глаза — Тэхен мотает головой, заводит руки за голову и на секунду сцепляет их на затылке, сердито выдыхает воздух и как будто успокаивается, запрокидывая голову и обращая глаза к потолку. Чонгук видит, как он моргает — слишком часто, чтобы сосчитать, — а потом и вовсе жмурит глаза. — Забудь, — Тэхен расцепляет руки и устало опускает их вдоль тела. — Мне нужно в душ, — объявляет, пятится назад к двери и хватается за ручку. — Тэ, — Чонгук встает на ноги. Он промаргивается. Глаза на мокром месте, но слез нет. — Что? — Ты… — он не может это выговорить. Сглатывает; сказанное тэхеновым голосом «ты правильно сделал» маячит как проклятье, снова и снова раздается в его тупой, встревоженной башке. Он с детства так себя не чувствовал. Он едва ли помнит, когда ощущал нечто подобное, он давно стер все воспоминания о тревоге и страхе, чтобы вырасти большим и сильным мужчиной… а теперь? А теперь он совершенно не представляет, как с этим справиться, его захлестывает волнами панической атаки. — Я — что? Тревога вылупляется прямо из низа желудка, минует желчный ком в горле и застревает на языке, присасывается к нему невидимыми щупальцами, выгоняет слова: — Ты собираешься со мной порвать? — он кое-как глотает горькую слюну от этих слов, его физически тошнит, он хочет выблевать. Руки Тэхена зависают в воздухе между собственным телом и дверной ручкой, грудь опускается на выдохе, из-за которого ему приходится закрыть глаза. — У меня нет сил отвечать на этот вопрос, Чонгук. — Я… — Чонгук начинает это «я», что не имеет конца, и он рад, что Тэхен открывает глаза и прерывает его: — Я люблю тебя, — громко и четко, и, вероятно, тверже, чем Чонгук когда-то мог надеяться. — Я выбрал тебя, — упорно продолжает. — И я тебя не оставлю, — он покачивает головой; голос снова слабеет, делается мягче, как и его взгляд, обращенный теперь на Чонгука. — Сядь, — просит. — Можешь принять душ после меня, и попробуем поспать. — Ты хочешь, чтобы я остался? — это тихий вопрос. Они не говорили об этом, а гадать Чонгук не хочет. Веки Тэхена занавешивают зрачки. — Я понятия не имею, как справляться со всем этим без тебя, — признается — и исчезает за дверью, оставляя ее слегка приоткрытой. Чонгук знает (скорее из фильмов, чем из жизни), что настоящие отношения не сводятся только к регулярному сексу и сальным шуточкам. Он знает, что с партнером нужно быть и тогда, когда дела плохи. Джулия никогда не ждала от него таких жертв, а он не ждал их от нее, но сейчас он так отчаянно хочет уметь сопереживать, уметь быть рядом, если нужно. Он хорош во всем, всегда был хорош, а сейчас вдруг чувствует себя неполноценным. Скрип двери. — Тэ? — Намджун жмет ладонь к косяку, зависает на пороге. — Он в душе, — Чонгук отвечает. Намджун кивает, но молчит и не уходит. Так и стоит — наполовину в комнате и наполовину снаружи. Он молчит довольно долго, или, может, это Чонгук так погружен в свои мысли, что, когда Намджун заговаривает снова, он аж вздрагивает от голоса. — Он захочет сумку, так? Чонгук пялится перед собой, все так же сидя на кровати — пялится куда угодно, только не на парня в дверях. Он сцепляет пальцы в замок (большие пальцы ритмично описывают друг вокруг друга круги), упирается локтями в бедра. — Он захочет больше. Снова пауза, уже дольше. И потом: — Я тоже не думаю, что он тронет Вуджина, — он утешает и себя, и Чонгука. В этот раз Чонгуку приходится на него взглянуть. — Может, мы принимаем желаемое за действительное, потому что таков наш мир? — и он знает: в мыслях Намджуна сейчас не так пусто, как в его глазах, когда те фокусируются на Чонгуке и когда опять теряют фокус. — Кай, он… — Чонгук продолжает, сглатывает вязкую слюну, облизывает губы, пытаясь найти удобную позу и ерзая на матрасе. — Он ведь из того же теста, что и мы. Ни твоя сестра, ни Тэхен. Вуджину во всем этом абсолютно не место, — Намджун упирает взгляд в пол. Приподнимает ногу и стучит носком по доскам старого пола. Чонгук смотрит на свои пальцы, пытается придать голосу типичную отстраненность — а раньше это так легко ему давалось. Зато куда сложнее давалось быть совсем другим. — Он обсудит условия с Мином Юнги. Намджун снова вскидывает на него глаза. — Не с нами? Чонгук мотает головой. — Лучше с Юнги, — он поджимает рот, прячет зубной скрежет, но знает: тиканье челюсти выдаст его с потрохами. Приходится смахнуть волосы с лица, чтобы дать себе повод отвлечься. — Они друзья, — кисло поясняет. — Друзья? — со скепсисом. Намджун выгибает брови, как-то надменно кривит лицо — вообще-то ему не идет, но Чонгук его понимает. — Ну знаешь, такие друзья, с которыми вы взаимно друг друга используете, у меня раньше тоже такие были, — уточняет и выпрямляется на кровати. Он так долго горбился, что поясница заболела, но, как будто если скрючиться подобным образом, не так пусто в животе. Теперь же он физически открыт для ощущений, и все, что он чувствует — ту самую пустоту. — Это не друзья, а скорее полезные связи, — объясняет. — Они сто лет друг друга знают. — Ты его знаешь дольше, — Намджун резонно замечает. Чонгук скользит ладонями по простыням, перебирает дешевый материал, пальцы слегка зарываются в складки. — У нас с Каем общение полетело к херам сто лет назад, ты сам знаешь, — общение у них с Каем полетело к херам ровно по той причине, по какой Чонгук всю жизнь питал неприязнь к самому Намджуну; эта горькая истина тяжело и ощутимо повисает между ними теперь, взбивает воздух до густого масла, его становится тяжело вдыхать. Чонгук не хочет сейчас эту тяжесть, ей тут больше не место. Раз Намджун способен простить его за то, что он сделал с Тэхеном, то и Чонгук, наверное, сможет простить его за то, что он так долго снабжал дурью Кло. — Хочешь, чтобы я ушел? — он спрашивает главным образом для того, чтобы сменить тему. Эта ночь принадлежит Кимам, и они должны быть вместе, но Тэхен хочет, чтобы Чонгук остался, так что он останется. — Да все окей, — Намджун отмахивается, покачивает головой. Убирает руку с двери и рассеянно ерошит волосы, откидывая их со лба, открывая лицо. — Джиу уже в постели Вуджина устроилась, а Джунсу — на месте Тэ. Комната твоя, — он роняет руку. Чонгуку кажется, что он как-то мнется — он четко видит, как тот сглатывает, но Намджун сам виноват, что открыл вот так свое лицо, каждую черточку, что позволил Чонгуку это заметить. Но опять же, может, Намджун и не пытался скрыть. — Как там твоя сестра, Чонгук? Его голос заметно отличается от того, каким был пару секунд назад. В нем больше тяжести теперь, натянутости, что ли — это не те же тревожные нотки, что звучали в нем раньше. — Ей лучше, благо Джин за ней присматривает, — Чонгук признается, и Намджун единичным движением головы возвращает волосы обратно на лоб. — Он хорошо влияет на нее — заботится активно, не боится это показать. Намджун сцепляет руки на груди, косится на свои стопы — обе теперь прочно стоят на полу. — Ну я рад. Он молчит, все стоит там, и Чонгук снова чувствует, как из него рвется желание заявить, пообещать: — Я верну его, Намджун, — шепотом. Когда здесь только Намджун, Чонгук шепчет, потому что Намджун понимает — он Кая видел, он с ним играл. — Я знаю, что вернешь, — Намджун кивает, поднимает взгляд, пересекаясь с ним глазами, видя в чужих решимость. — Вопрос лишь в том, какой ценой. Эти слова ложатся новым грузом беспокойства на плечи Чонгука, вполне физически придавливают тело к полу — спускаются по волокнам мышц, буграм костей и вниз. Он бестолково шлепает губами — ему нечего предложить, но он все равно хочет что-то сказать, что неважно, какую цену придется заплатить, если Вуджин вернется домой невредимым, но чья-то рука позади Намджуна толкает дверь, и в комнату проскальзывает Тэхен. Чонгуковы глаза примагничиваются к нему, сканируют в поисках чего-то нового за те пару минут, что его не было. Волосы Тэхена мокрые, но он одет и в принципе готов ко сну, и если бы Чонгук обратил внимание на что-то помимо его лица, то, может, понял бы, что на нем пижама, которую он сам ему когда-то дал. — В ванной есть полотенце, — Тэхен обращается к нему, но в сторону его не смотрит. А вот Намджун — еще как, тревожно и бегло оглядывает, но потом кивает на прощание, желает всем спокойной ночи и уходит. Чонгук встает на ноги и плетется в ванную. Напор воды — слабый, даже слишком слабый, чтобы можно было забыться в громком, бьющем из крана потоке, но ничего не поделаешь. Он выкручивает кран с горячей до упора, да так, что от воды идет пар, а кожа слегка краснеет. Опускает голову и жмурится с такой силой, что становится больно векам. Он чувствует, как капли стекают по лицу, губам, кончику носа. Руки вцепляются в волосы, перебирают мокрые спутанные пряди. Он разрывается между желанием простоять так вечность (ну или сколько горячая вода позволит) и желанием как можно скорее вернуться к Тэхену. Борьба длится недолго. Он умывается каким-то дешманским средством — оно пахнет Тэхеном, а это бесценно, — еще пару минут наслаждается знакомым запахом с горячей водой и выходит. Натягивает нижнее белье задом наперед и оставляет так, потому что хер с ним; быстро и грубо вытирается. Хорошо, что зеркало запотело, так не видно собственного отражения, но все-таки его ладонь коротко прикладывается к стеклу, оставляя отпечаток — выглядит как кадр из тру-крайма. Тэхен уже в постели, завернутый в одну простыню как в саван; выглядит неправильно и жутко, он полностью спрятал себя в эту мягкую клетку. Он лежит спиной к двери — спиной к Чонгуку; тому видно, как плечи и спина приподнимаются вместе с дыханием — ровным, неглубоким. Чонгук тихонько прикрывает дверь ванной. Сначала касается кровати ладонями, потом — коленом, глаза скользят по телу Тэхена под простыней. Он видит его лицо сверху, нависая над матрасом. Тэхеновы глаза закрыты, щека вжата в подушку. Чонгук ложится на спину — близко, чтобы чувствовать тепло чужого тела, но при этом его не касаться. Стеклянными глазами смотрит в потолок — на нем трещина, ее видно даже в темноте, контур проступает сквозь краску. Ничего серьезного, ничего опасного, просто дефект, который они не могут позволить себе исправить. — Чонгук. Взгляд Чонгука мечется к Тэхену, он чуть наклоняет к нему тело, давая понять, что слышит, что слушает, потому что Тэхен говорит очень-очень тихо, но не смотрит на него. — Я думал, ты спишь, — тихо, в тон чужому шепоту. Тогда Тэхен приподнимает голову, поворачивает шею и бросает на него блеклый взгляд. — Можешь обнять меня на ночь? — он спрашивает, и Чонгук удивленно моргает. — Знаю, обычно я сам обнимаю, а ты не особо любишь всякие нежности, но… пожалуйста. Чонгук снова моргает — едва ли он сейчас способен на что-то большее. Он не помнит, когда в голове было так пусто, как сейчас, чтобы ни одной связной мысли. Он сбит с толку, но ему тепло, и он придвигается ближе, бросив попытки ухватить хоть одну мысль за хвост. — Конечно, — глубоко вздыхает, и тогда Тэхен откидывает голову на подушку, а Чонгук обнимает его со спины, жмется к нему животом и грудью. Тэхен ловит пальцами его запястье и надежно стискивает, и вот так ночь уже не бессонна.

_____

— Чего он от меня хочет, хен? — Чонгук беспокойно мается, топчется с ноги на ногу — ступает туда-сюда на бордюр в гараже Юнги. — Когда ему нужна сумка? — слова сыплются изо рта без остановки, будто кто-то перевернул солонку и теперь наблюдает, Юнги даже слова вставить не может. — Он может забрать в любое время, — разводит руки в стороны. — На его условиях. — Чонгук, — голос Юнги оглушает тем, какой он вдумчивый и низкий. — Пусть что хочет попросит, я, блядь, все сделаю, — наконец-то пауза. Он поворачивается к Юнги, смотрит ему в глаза с пробирающей решимостью и говорит: — Мне позарез нужно пацана вернуть, Юнги. Он глубоко вдыхает воздух, принимая неизбежность происходящего и своего положения, наконец дает себе с минуту помолчать, а Юнги — возможность выговориться. Юнги с него глаз не сводит — сосредоточенный и спокойный, строгий как игла; скрещивает руки на груди. Он бледнее обычного, Чонгук замечает теперь, когда смотрит в упор и достаточно долго, и это о чем-то говорит. Чонгук хочет спросить, все ли с ним в порядке, но не спрашивает — не сейчас. Пусть скажет, что хотел. — Ты сделаешь все, что он скажет? Юнги чуть щурит глаза на этом вопросе, оценивает выражение чонгукова лица — будто в нем больше правды, чем в его словах, и пусть Чонгук сейчас очень искренний, он понимает, что заслужил это недоверие, заслужил, чтобы с него пытливым взглядом снимали скальп. И все равно решает оставаться честным: — Что угодно. Юнги еще раз-другой скользит по нему глазами, потом вздыхает и отводит взгляд. Оглядывает им гараж, цепляется за все и ни за что одновременно. Юнги умеет Чонгука читать, а Чонгук, в свою очередь, умеет читать Юнги, поэтому когда Юнги борется с собой, Чонгук это видит. — Юнги, — он делает шаг к нему, говорит тихо, чтобы казаться рассудительней. Он не вполне сейчас способен мыслить здраво, он это сам понимает, а Юнги уж тем более. Ему трудно скрыть свою отчаянную решимость. — Скажи мне. Язык Юнги быстро облизывает губы, застревает в уголке рта. — Он хочет… — начинает, осекается, грудь вздымается от видимых усилий, а потом он поворачивается к Чонгуку, вздергивает подбородок и невозмутимо договаривает: — Он хочет, чтобы ты сказал, что сумка с самого начала была у тебя. Он хочет, чтобы ты взял на себя вину за нападение на девушек при Бен Чхоле. Когда все сказано, и добавить больше нечего, Юнги снова отводит глаза и обводит ими гараж, прячет взгляд от Чонгука. Он прижимает язык к нёбу и будто уходит в себя. Но это не особо помогает, потому как он способен распознать уныние в голосе Чонгука, когда тот осознает: — Да он же, нахрен, меня закопает. Когда Юнги собирается с силами, чтобы снова на него взглянуть, тот уже пялится в пол, мажет обалдевшими глазами по ровному, ничем не примечательному цементу. Он прав: Бен Чхоль из него кишки выпустит, причем медленно и мучительно, уж он позаботится о том, чтобы след остался навсегда, неважно, покалечит он его или просто прикончит на месте. Юнги знает, и Чонгук тоже знает, но для него это ничего не меняет, потому что Чонгук сраный тупица, потому что у него уже давно развился комплекс героя — еще задолго до Тэхена, просто как компенсация за многие-многие вещи. — Поэтому ты сначала встретишься с Каем и выторгуешь, блядь, сделку, — Юнги настаивает, голос такой же решительный, как недавно у Чонгука. — Юнги… — Ты выторгуешь сделку, — потому что он не может убедить Чонгука не идти к Каю, но может хотя бы его образумить. — Садись в машину, — приказывает, открывает дверь. — Разве тебя на той неделе не лишили прав? — Да просто сядь, блять, в сраную тачку, чтоб тебя, — Юнги не оставляет места для ответа, проскальзывает на свое сиденье и захлопывает дверцу. Если Чонгук хочет поговорить, ему придется сесть. Через секунду он садится, тоже хлопает дверцей. Юнги смотрит строго вперед, Чонгук — тоже. — Он сказал, можешь взять с собой свою «сучку» — думаю, он про Тэхена, — и все. Брови Чонгука сходятся у переносицы. — Он хочет, чтобы Тэ был там? — Он решил, ты сам этого захочешь, — Юнги поворачивается к нему, и Чонгук инстинктивно смотрит на него в ответ. — Заодно убедитесь, что с пацаненком все в порядке. Чонгуку нужна секунда. — Без шуток? — вполголоса. — Кай бы его не тронул, — Юнги покачивает головой, быстро (может, даже слишком) отвечает: — Это не в его стиле, — оправдывается зачем-то, чуть заметная дрожь разбавляет прежнее самообладание. Чонгук упирает глаза в колени. — Я его больше не знаю, Юнги, — тихо признается, немного стыдясь того, что когда-то знал. — Он что-нибудь говорил о Вуджине? — Пацан остался с чьим-то там племянником, — Юнги рассеянно водит рукой по рулю, хотя не собирается заводить машину и выезжать из гаража. — С ребенком, с которым ходит в детский сад. «Много вопросов задает, а племянник как раз отвлекает», — цитирует, пытаясь выцепить в мозгу хоть что-то, что Кай мог случайно обронить. Чонгук на это ничего не отвечает. Его обхватывает облегчение — теплое, как подогретое молоко в детстве, наполняющее легкие, но оно может оказаться предательским, может оказаться бесполезным. Облегчение может заставить его расслабиться, а Чонгук не может себе этого позволить. Юнги щелкает языком в тишине, устраивается поудобнее на сиденье. — Бардачок открой. Чонгук недоуменно вскидывает на него глаза, но Юнги только кивает подбородком, мол, «открой», заметив, как друг хмурит брови и вопросительно косится. Чонгук опять смотрит перед собой, тянет руку, щелкает кнопкой бардачка, и тот открывается. Там — два предмета; один из них не бросается в глаза, лежит себе спокойно, но второй зло поблескивает в темноте, и грудная клетка Чонгука растягивается от резкого вздоха. Там документы на машину и серебристый пистолет. — Я это не возьму, — Чонгук рывком поворачивается к Юнги, пучит глаза и мотает головой. — Мне это не нужно. — Я не отпущу тебя без него к Каю, — отрезает. — Юнги, — отрывистый вздох. — Чонгук, — в тон ему. — Ёб твою мать, пожалуйста, прислушайся ко мне хоть раз. Я трезв. Я, блять, как стеклышко, почти не пью с тех пор, как… — губы размыкаются, во рту пересохло, Чонгуку даже отсюда видно, как у Юнги от сухости слюна пенистая и белая, растекается между зубами. — С того самого случая с Кло, — заканчивает, делает паузу. — Мне страшно, Чонгук, — он говорит спокойнее, а Чонгук понимает, что не слышал от него этих слов с тех пор, как впервые с кем-то бился на ринге, бился голыми руками, распаленный и жаждущий крови. — Ты им не воспользуешься. Пусть просто будет при тебе. Чонгук прячет глаза, со свистом выдыхает, снова садится прямо. Упирает язык в щеку, взвешивая «за» и «против», качает головой. — Кай все равно не поверит, что я пущу его в ход. Теперь, когда он открыл бардачок, он понятия не имеет, куда деть руки. Он не хочет держать их рядом с этой штукой, на коленках им тоже не лежится, так что он жмет одну руку к окну прямо под крышей машины, а второй хватается за подлокотник. Выглядит неуклюже, ему неудобно, но он стискивает кулаки и остается в таком положении. — Мы оба не думаем, что он причинит ребенку вред, но все равно оба пиздецки напуганы, — Юнги выпаливает это откровение громко, четко, с выдохом роняет слова. Глаза бегают по лицу Чонгука — с одного зрачка на другой, приоткрытый рот зияет, в нем сверкают квадраты зубов. — А тут спустить курок и все, — заявляет убежденно и убедительно, ждет, пока смысл этих слов полностью уляжется, пропитает чонгукову черепушку, и лишь потом заговаривает снова, отводит глаза: — Его это припугнет — он же знает тебя. Знает, что ты с катушек слетаешь, когда дело касается тех, кого ты любишь, — Юнги немного ерзает на своем сиденье, понижает тон до еле слышного бормотания — того самого, каким Юнги часто с ним говорит и какое бесило Чонгука, пока они росли. — Сегодня вечером. В его клубе. Он хочет, чтобы ты принес сумку и показал, что она у тебя, и чтобы Тэхен велел пацану перестать задавать вопросы и успокоиться. Вы заключите уговор о Бен Чхоле, — Юнги раскладывает все по полочкам, а потом его взгляд снова на Чонгуке. — И ты выторгуешь для себя условия, Чонгук. Приставишь к нему эту срань, если придется. — Юнги, — очередная попытка. — Приставишь к нему эту блядскую срань, если придется, — голос тоже твердеет, врезается Чонгуку в перепонки. Юнги опять облизывает губы, как же ему сухо. Чонгук хочет спросить, как он собирается слезать с наркоты — он не умеет резко отказываться, как Чонгук. Это у Чонгука все или ничего, Юнги же методичен. Да и, когда речь о наркотиках, Чонгук по сравнению с ним дилетант. Он обещает себе, что спросит его после — когда все закончится. Скоро все закончится, понимает Чонгук, глядя на пересохший рот Юнги, в котором не было ни грамма наркоты; он практически чист, Кло — в клинике, ни она, ни Чонгук больше не ступят в отчий дом, блядская сумка почти что исчезла из его жизни, зато Тэхен — двумя ногами в ней, обосновался прочнее некуда. Они вот-во закроют целую главу своей истории, и Чонгук впервые по-настоящему хочет быть живым ради другого человека. Он никогда не ловил себя на желании умереть — никогда, — но еще он никогда не ощущал такую острую, осознанную жажду жить. Он поворачивается к Юнги, облизывает собственные губы. — Думаешь, у меня есть шанс? Юнги склоняет голову. — Думаешь, Кай хочет твоей смерти? Чонгук вздыхает, жмурится, дает себе секунду на раздумья. — Ему нужно, чтобы кто-то взял вину на себя. — Но он не хочет, чтобы это обязательно был ты, — Юнги покачивает головой. Чонгук как-то отстраненно откидывается на спинку пассажирского сиденья и глядит, не моргая, вперед — на серый цемент гаража; руки все так же вяло раскинуты по салону, насколько позволяет тачка, он в явном отчаянии. — А какие еще у меня варианты, — вопрос риторический, но он все равно переводит широко распахнутые глаза на Юнги, будто надеясь, что так будет проще не проморгать ответ. — Снова с ним закорешиться? — он всплескивает руками, сглатывает раздражение. — Он тот еще конченый псих, может реально выдвинуть ультиматум. — Он реально псих, он и не на такое способен, вот что меня беспокоит, — Юнги кивает. Откидывается головой на спинку, одна рука по-прежнему на руле — просто привычка. Он расслабляет шею, прикрывает глаза, а Чонгук с пару секунд смотрит на него и потом следует его примеру. Юнги устал, Чонгук и сам измотан до смерти. Юнги моргает, разлепляет глаза — он может отключиться, если будет слишком долго сидеть с закрытыми. Вздыхает, выталкивает из себя слова: — Прости меня. Сказано так тихо, Чонгук даже думает, что ему послышалось, но он все равно размыкает глаза и поворачивает голову, выцепляет взглядом профиль Юнги и по его выражению понимает: он правда это сказал. — Тебе-то за что извиняться? Юнги на взгляд не отвечает. — Много за что, — отвечает без обиняков, как оно есть, взгляд скачет с колен на гараж. — Правда, много за что, — снова вздыхает — громко, искренне, — и продолжает, пресекая все возможные чонгуковы попытки возразить. Он неудобно ерзает на своем сиденье, чуть приподнимается и роется в заднем кармане, что-то из него достает. Плюхается обратно и с характерным звоном бросает ключи от машины в пространство между их локтями. — Пока не получу новые права, тачка твоя. Чонгук со свистом втягивает носом воздух, снова смотрит строго вперед. — Я не хочу твою тачку, — мотает головой. — Может, Кимы захотят, — и снова повисает тишина. Тэхен, наверное, был бы рад посидеть в этой тачке, даже сам порулить, сложись все иначе. Чонгук тупо не может представить, чтобы его сейчас что-то подобное волновало; не надо быть семи пядей во лбу, чтобы это понять, но вдруг Чонгуку становится крайне паршиво от того, что его лишили такой казалось бы мелочи. Он гордился тем, как Тэхен трепетал, когда Чонгук позволил ему сесть за руль своей машины. Интересно, наладится ли все однажды настолько, чтобы подобные моменты вновь повторились; он скучает по этому трепету куда больше, чем по собственной тачке. Он тяжело вздыхает, расправляет плечи и выпячивает грудь вперед. — Если Бен Чхоль отправит меня за решетку или… — смачивает губы языком, — …в блядскую могилу… — невесело хмыкает. — Чонгук, — натянуто, — хуйню мне давай не неси. — В любом случае, — Чонгук от этого отмахивается, откидывает челку с глаз, — пожалуйста, позаботься о Кло. Юнги обдумывает это и кивает. — Она сама может о себе позаботиться, но окей, — обещает, добавляет мягче: — Ты же знаешь, я позабочусь. — Тогда и о себе позаботься, ладно? О себе тоже не забывай, Юнги. И Юнги с удивительной энергией вскидывает руку и отвешивает ему смачный подзатыльник. — Не говори со мной, как будто завтра конец света! — он распахивает дверцу. — Выметайся давай, до завтра.

_____

Чонгук без понятия, какой реакции от него ждать. Он воображает, что, поменяйся они с Тэхеном местами, он бы что-то сломал — разъебал бы в щепки стол, например, или телевизор, все равно рухлядь. Он, наверное, попытался бы разъебать Кая, и это стало бы ошибкой. Тэхен меряет шагами комнату; глаза стеклянные, безумные, не сходят с Чонгука. — Должен быть другой способ! — Чонгук едва узнает его голос. — Тэ… — Нет! — Тэхен еще сильнее пучит глаза, смотрит в чонгуковы, на секунду останавливается, чтобы выдавить из себя это слово, а потом продолжает нашагивать взад-вперед, только вот каждый шаг ведет в никуда. Намджун и Джунсу расступаются по углам комнаты, оба скрючившиеся, скрестили руки на груди. Джиу сидит за за столом — неподвижно и с пустым лицом, как кукла или статуя. Чонгук — единственный, кто стоит у Тэхена на пути как стена или барьер для его лихорадочного хождения по периметру кухни, и всякий раз, как Тэхен подходит ближе, его так и подмывает протянуть руки и сгрести в охапку, прекратить эти метания, предпринять хоть что-то. — Почему он просто не возьмет эту гребаную сумку?! Да пусть забирает, черт его подери! Пусть… — заикается, — …пусть сожжет ее к чертовой матери, почему ты должен… — Ему нужен козел отпущения, — Чонгук говорит с ним как можно спокойнее. Сам он не спокоен. Он не знает, какой он сейчас, но явно не спокойный, не с тем, как кожа рук зудит, как будто он сжег их на солнце, но каким-то чудом ему удается оставаться собранным, и, возможно, он какое-то время даже продержится в том же духе, потому что теперь ощущает, что должен сохранять самообладание за них обоих, должен обладать такой выдержкой, которая убедила бы Тэхена, что все будет хорошо. А это трудно, когда все, что он чувствует — надвигающуюся беду. Но у него есть преимущество, и оно — в том, что он знает: Кай к нему неравнодушен, Кай наверняка захочет играть с ним и дальше. Передать сумку Бен Чхолю слишком просто, это разовая акция, она определенно не утолит его злобный голод. Кай явно захочет, чтобы Чонгук стал торговаться, чтобы предложил себя, заставил его почувствовать, что выбирает меньшее из зол и согласен какое-то время побыть его игрушкой в качестве компромисса. Он не говорит это Тэхену, потому что он не может знать наверняка. И потому что Тэхен не дает ему времени что-то сказать. — Нет! Ни за что, — тверже настаивает. — Ты не будешь козлом отпущения. Кто знает, что Бен Чхоль, блядь, с тобой сделает?! Я тебе не позволю, нет уж. — Это не тебе решать, Тэхен. — И не тебе! Я не хочу тупо… тупо менять одного человека, которого люблю, на другого! Если Бен Чхоль решит, что ты ответственен за случившееся с его дочкой, он просто… Он невольно оказывается в пределах досягаемости Чонгука, и тот порывисто тянет руки, ловит его за плечи. Стискивает их, успокаивает, но знает, это мало что дает. Он пытается поймать его взгляд на подольше, установить и удержать зрительный контакт, а не то дикое зырканье, которое Тэхен бросает на него, когда слышит то, чему не верит — в остальное время он лупится на ноги или голые доски пола. Так что теперь Чонгук заглядывает в его лицо снизу, пытается перехватить его глаза, пока те снова сползают вниз по выученной траектории. — Успокойся, — убеждает мягко, полушепотом, чтобы слышали лишь они вдвоем, гладит его по плечу, когда Тэхен все-таки сталкивается с ним взглядом. Тэхен тяжело и заполошно дышит, косит на него бешеные глаза, которые Чонгуку почему-то кажутся невинными. Его грудная клетка расширяется, впуская в себя воздух, плечи вскидываются и снова опускаются, сгибаются к земле. — Это нечестно, — севшим голосом, — просто нечестно. — Я тоже хорош, столько глупостей натворил, — Чонгук пытается вставить, но Тэхен, похоже, устал от дурацких оправданий про настигшую карму и бумеранг, потому что он снова берется за свое — начинает вышагивать, а руки Чонгука бессильно опускаются, он отступает назад, задирает подбородок и глядит на него теперь не снизу, а в упор. — А то я не знаю! — огрызается. — Я тоже, но Кай и похуже вещи творил, так с хера ли он получает то, что хочет?! — Я не знаю, Тэ, — Чонгук мотает головой. — Но он хочет это как выкуп за Вуджина, и мы с тобой оба знаем, что сейчас это самое важное. Тэхен с ним не спорит — потому что это правда. Вуджин на первом месте, самый главный приоритет; он меньше всего заслуживает оказаться в лапах Кая, и Тэхен не может подвести этого мальчика. Просто ему хочется, чтобы это «не подвести» и впрямь зависело только от него. Он тычет языком в щеку, отворачивается и снова шагает, злобно тряся головой и твердя: — Это нечестно! Он в курсе, что на него смотрят — вдруг притихшая Джиу сидит за кухонным столом, неотрывно следует за ним глазами. Ему почти что хочется крикнуть ей «теперь ты счастлива?», до зубной боли хочется. Хочется быть мелочным, мстительным, выплеснуть все, что накопилось, выдавить весь яд из своего нутра, но у него кишка тонка, а она, похоже, не в том настроении, чтобы играть в свое обычное «я же говорила». Она в принципе не в каком настроении — просто сидит и пялится на него. И Намджун, и их отец, и Чонгук тоже. Чонгук, который дает ему чуть походить по комнате в тишине, который облизывает край рта и скашивает взгляд в угол комнаты, параллельно думая попросить Тэхена о разговоре наедине — но они все заслуживают знать условия. — Ты хочешь увидеть Вуджина? — спрашивает, складывает руки на груди, будто готовясь защищаться. Тэхен яро оборачивается, буравит его глазами. — Что за вопрос такой?! — Кай сегодня вечером хочет убедиться, что сумка правда у меня, — Чонгук объясняет, оглядывает остальных и говорит теперь всем, коротко ловя их взгляды и вновь обращая свой на Тэхена. — Говорит, я могу взять тебя с собой — чтобы ты увидел, что Вуджин в порядке. Он видит, как тэхеновы глаза лезут из орбит, даже радужка как будто становится больше, но, возможно, дело просто в освещении. — Он в норме?! — дуги бровей стреляют вверх, голос ломает надежда, рот распахнут. Чонгук хочет встретить его надежду уверенным и громогласно искренним «да», но он придерживается правды — кивает и говорит ему, говорит им всем: — По словам Юнги — да. Тэхен захлопывает рот, снова шагает. — Да… — глухо, словно самому себе. — Конечно, я хочу. Он идет и вдруг тормозит на полпути от сестринского голоса — сухого и хриплого, будто она впервые за весь день заговорила: — Я тоже пойду, — объявляет. Чонгуков взгляд сползает на нее. Он выбирает осторожный тон. — Кай сказал, только Тэхен, — он проговаривает медленно и ровно, будто просто-напросто доносит информацию — по крайней мере, он очень старается, чтобы так звучало. Она разводит руки в стороны и вертит запястьями, ладони раскрыты, Чонгук видит в этом движении легкую судорогу, оно выглядит пугающе и странно. — А мне плевать, — прежде, чем откинуться на спинку стула и сложить нервные руки, брови ползут еще выше на лоб. Чонгук рад, что здесь Намджун, голос разума как раз очень кстати. Старший брат подходит к ней ближе и говорит спокойно, но с предупреждением: — Джиу, — с нажимом. — Это Кай. Джиу встречает его взгляд смело и непреклонно. — Я в курсе, — так же спокойно парирует. — Я буду снаружи, но я поеду с вами. — Джи… — Тэхен вкладывает в этот единственный слог всю свою прежнюю нежность, которую испытывал к ней в те редкие случаи, когда она показывала слабость — беспокойную, полную сочувствия нежность, которую сиблинги Ким питают друг к другу и которую Чонгук своими действиями почти полностью разрушил. — Не трать время на пустой треп, — она обрывает его резко, но и на удивление мягко, не сводит глаз с брата. — Я и тебе не позволю ступить на порог его клуба. И сама буду снаружи, — повторяет для закрепления, — на всякий случай. Намджун нарушает повисшее молчание — хлопает в ладоши и вздыхает. — Ну, тогда и я иду. Ким Джунсу достает из холодильника очередной рэд булл старшего сына; ночь будет долгой. — Видимо, намечается семейная поездка. Чонгук оглядывает их, каждый стоит с одинаковой решимостью на лице. Эти Кимы… о них всегда все говорят лишь в негативном свете — паразиты, пиявки, авантюристы и шлюхи. И никто никогда не говорил Чонгуку, что эти самые Кимы ближе всего к настоящей семье, способной выжить в Мажорвилле, способной пережить весь Мажорвилль. — Ладно, — выдыхает, и от этого слова все резко приходит в движение — поворачиваются головы, шаркают ноги, скрипят стулья. — Намджун, держись подальше от камер наблюдения Кая. Ты знаешь, где там камеры.

_____

Кай держит его за руку — это первое, что Тэхен подмечает, когда стоит плечом к плечу с Чонгуком, готовый ко всему и ни к чему одновременно. Он видит, как Кай держит его младшего брата за руку, пока ведет его вперед медленными, размеренными шагами, и ему приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы спокойно выслушать подбадривающее чонгуково «главное, молчи». — Тэ-Тэ, — это первое, что говорит мальчуган, глаза при виде брата блестят как две черные пуговицы, округляются. — Ву! — он двигается на инстинкте, но Чонгук хватает его за предплечье, тянет обратно, тянет так близко к себе, как это физически возможно. — Улыбайся, — Чонгук цедит краем рта, показательно стискивает руку, вновь отпускает. Тэхен косит на него боковым зрением, но Чонгук смотрит строго вперед, глаза припаяны к Каю, а тот искренне отвечает ему тем же. Тэхен тоже поворачивается, скользит беглым взглядом по Каю, но тут же снова сосредотачивается целиком на младшем братике. Сглатывает, потому что приходится, потому что рот слишком забит слюной, чтобы улыбнуться. Затем пробует — тянет губы в стороны и сцепляет до скрежета зубы, уголки рта от усилий западают в щеки. Он надеется, что со стороны похоже на улыбку. На самом деле ничерта, но тут Вуджин машет ручкой — крошечный, невинный взмах, — и это чуть спасает положение, гримаса на его лице становится менее чудовищной. — Привет, Ву, — приветствие такое же натянутое, как его улыбка. Кай нагло вторгается в поле его зрения, когда вдруг наклоняется к мальчику, приближает к нему свой рот, но смотрит при этом на Тэхена и Чонгука; в его глазах такая злоба, как раз под стать насмешливо скривленной линии губ и прохладному удовлетворению в голосе: — Хочешь обнять своего брата, Ву? — Кай дразнит, склонив набок голову, говорит с ним притворно ласково, от чего у Тэхена кровь в жилах сворачивается — ровно как и от того, как он нагло обращается к его братику по имени, каким его зовут лишь близкие. Тэхен не собирался двигаться с места, но, возможно, он невольно дергается, может, дергается его ступня или, может, вся нога, потому что пальцы и горячая ладонь Чонгука снова предупреждающе вцепляются ему в руку, слегка дергают его назад. — Спокойно, — снова сквозь зубы, и Тэхен поворачивается еще резче, чем до этого, скрежещет зубами, челка падает на глаза. — Да как он смеет… — возмущается, но Чонгук его затыкает суровым, красноречивым взглядом. Косит на Тэхена краем глаза, чуть наклоняет к нему голову, все еще удерживая в поле зрения Кая — на случай, если выкинет что-то неожиданное. У Чонгука с собой пистолет. Он заткнут за пояс — спрятан под кожанкой, Чонгук до сих пор ощущает его холодную тяжесть, она ему давит на кожу. У него с собой пистолет, но мысль о том, чтобы вытащить его и припугнуть кажется далекой, чуждой, особенно, когда Кая за руку держит Вуджин. — Спокойно, Тэ, — Чонгук снова тихо просит, призывает сохранять спокойствие, а сам отчаянно пытается не растерять уже свое самообладание. Обычно с Каем это легко, но обычно Кай не держит за руку маленького мальчика, которого Тэхен любит. — Тут он диктует правила, — напоминает, слегка выпятив подбородок. — Скажи Вуджину, что все хорошо. Кай при виде их взаимодействия еще сильнее ухмыляется, пока Чонгук тихо читает Тэхену нотацию — пока Чонгук ждет, что Тэхен успокоится, когда все усвоит, кивнет, повернется вперед и предпримет очередную нервную, неуклюжую попытку улыбнуться. Тэхен так и поступает — он правда старается, послушно играет по чужим правилам; взгляд прячет кинжалы, которыми он уже изрезал Кая в клочья, и, потеплев, сползает на брата. Кай слегка подталкивает малыша. — Давай, Ву-Ву. Как только Вуджин вне досягаемости Кая, Чонгук тут же бросается вперед, оказывается с ним лицом к лицу, но Тэхен перестает следить, потому что полностью переключается на братика. Когда ребенка легонько подталкивают, он несется вперед, и Тэхен инстинктивно падает; одна нога подгибается, упирается коленкой в пол, стопа второй твердо прижата к земле. Руки раскинуты, приветствуя и приглашая, глаза устремлены на брата, когда тот вприпрыжку бежит — у Вуджина на лице улыбка, от которой на щеках заметны ямочки, такая удивительно невинная, что аж больно. — Э-э-эй! — Тэхен зовет его; голос такой звонкий и непринужденный, такой заботливый. В конце он предательски сходит на хрип, Тэхен сглатывает, снова силится выдавить: — Привет, малыш! — он Вуджина так не называл уже два года; он тянет к нему руки и проводит ими по детскому лбу, убирает волосы, чтобы разглядеть получше, увидеть целиком. — Как ты себя чувствуешь? — Я хорошо! — Вуджин улыбается во все тридцать два и энергично кивает, доверчиво подходит ближе, и руки Тэхена опускаются, ловят брата за плечи и треплют, убеждаясь, что он настоящий, что он правда здесь. У него ком в горле от того, какими большими кажутся его ладони — он вдруг осознает, насколько его брат маленький. — Кай-хен и Юн ночью научили меня играть! — хвастливо. — Правда? — Тэхен прижимает к себе его тельце, голос чуть дрожит; он не хочет представлять, какого рода игры в репертуаре у Кая. Он растирает маленькие ладошки. — А что ты ел, Ву? Вуджин чуть морщится, надувает губки. — Когда? — спрашивает, а потом еще сильнее супится и яростно мотает головой. — Я не ел вредные чипсы, Тэ-Тэ, я клянусь! Тэхен отпускает его плечи и хватает уже за запястья, прижимает его ручки друг к другу и снова допытывается: — Но ты ел? Мальчуган хмурит брови, но все же кивает и покорно отвечает: — Да, хен. — Хорошо, малыш, — Тэхен хвалит, ласково гладит крошечные запястья, чтобы подбодрить. — Кто такой Юн? — Мой друг из садика, но ты его не знаешь! — Не знаю? — Тэхен вскидывает брови, облизывает пересохшие губы. Его голос, предназначенный только Вуджину, теперь звучит утрированнее, чем всегда — он надтреснутый и хриплый, ударяется о стенки его горла, прежде чем вырваться наружу: — Он хороший? — спрашивает, получает убедительно резвый кивок и снова тянет Вуджина к себе. — Ну ладно, обними меня, Ву, — крепче стискивает ребенка, который поначалу не реагирует на его объятия. — Я скучал… — Это же было на день только, Тэ-Тэ! — Вуджин неразборчиво жалуется брату в плечо, когда тот жмет его к сердцу — так крепко, как только может, обнимает его, отделяя от остальной части комнаты, от всего остального мира в безнадежной, физической, инстинктивной попытке защитить. — Я скучал по тебе, — Тэхен бормочет, зарывается носом в его волосы. — А почему ты дрожишь, хён? — Вуджин спрашивает, наконец-то обвивает ручками брата в ответ. Тэхен втягивает носом воздух, пытается напрячь каждый мускул в своем теле, чтобы унять дрожь, чтобы стать сильнее. — Я выпил слишком много кофе, Ву-Ву. Работал сегодня, хлестал его чашками. — А мне Джиу пить кофе не разрешает… — Я знаю, — Тэхен нежно проводит рукой по затылку, рассеянно перебирает пряди. — Слушайся свою сестру, или закончишь как я. — Хён-и-и, — Вуджин скулит, хочет отстраниться, но Тэхен для пущей надежности накрывает его голову ладонью, жмет лбом к своему плечу. — А что там у Кая и Чонгук-и? Мне ничего не видно… Зато Тэхену видно. Ему видно, как они разговаривают — голоса у обоих тихие, приглушенные, взгляды не сходят друг с друга ни на секунду. Тэхен их не слышит и рад, что Вуджин не слышит тоже. — Они играют, — Тэхен отмахивается каким-то глупым объяснением, упрощает ситуацию, хотя сердце колотится, а кожу покалывает, его все еще трясет. — Просто играют… — А во что? — Вуджин уточняет, а Тэхен проклинает его любопытство. Видимо, это у них семейное. — Да так, в одну дурацкую игру. — А мне нельзя поиграть? — Нет! — Тэхен отвечает резче, чем хотел, яростно качает головой, но добавляет мягче, ласковей, как Вуджин того заслуживает: — Нельзя, Ву-Ву. Ты никогда в нее играть не будешь, — это обещание; тэхенов взгляд торопливо и жадно скользит по Чонгуку, по каждому его движению, старается его прочесть, найти в нем смысл. — Это очень глупая игра.

_____

Чонгук вырастает перед Каем в ту же секунду, когда Вуджин оказывается в тэхеновых объятиях; он разрешает тихой ярости отразиться на лице, губы складываются в оскал, глаза злобно сверкают, едва он подходит и останавливается прямо перед ним — всего в одном шаге, — и выпячивает грудь. — Кай, ты, нахуй, превзошел сам себя, — тихо шипит. Он не хочет, чтобы Вуджин слышал — да и, честно говоря, чтобы слышал Тэхен; он вообще не хочет, чтобы тот был здесь, но он не может рисковать и так рано менять правила игры. Кай склоняет набок голову, у него подергивается губа. Кожа на шее собирается складками, и рептилия на ней улыбается так же злобно, как ее владелец. — Сочту за комплимент, — кивает. — Юнги сказал, ты хочешь поговорить. Чонгук глотает липкий ком агрессии, взывает к своему самообладанию и поднимает гребаную сумку в воздух. — Юнги сказал, ты хочешь, чтобы я сам отдал Бен Чхолю эту хрень, — парирует. Кай смотрит на озвученную вещь куда более отрешенно, чем Чонгук ожидает, его ухмылка чуть сходит на нет. — Юнги прав, — Кай меняет позу. Он широко расставляет ноги и тоже выпячивает грудь, отводит плечи назад настолько далеко, насколько возможно. Обхватывает свои локти и кивает на пол. — Поставь на землю и открой для меня, Гуки. Чонгук на долгую секунду задерживает на нем взгляд, молча отвечая на брошенный вызов, потом наклоняется и приседает на корточки. Кладет сумку на пол для равновесия, тянется к молнии. Тянет за язычок, не замечая, что Кай не смотрит на содержимое, а решает украдкой взглянуть на Кимов — видит, как Тэхен держит Вуджина за затылок и что-то шепчет ему на ухо. — Так, из чистого любопытства… — голос Кая доносится сверху, вырывает Чонгука из собственных мыслей, и когда тот поворачивает голову к нему, то замечает, куда направлен его взгляд. — Если бы я заставил тебя выбирать, кого из них оставить в живых, кого бы ты выбрал? Держу пари, того, кого ты трахаешь — если, конечно, он еще хоть раз позволит тебе, если вдруг я вышибу мозги этому малышу. Чонгук вскакивает на ноги, секунда, и глаза уже застилает пелена, и всякий намек на самообладание улетучивается, разбивается вдребезги о пол клуба. Он по-звериному рычит, скалит зубы, в глазах блестит угроза. Сердце в груди колотится как ненормальное, ошпаривает адреналином вены, будто внутри разлили горючее, и вот оно шипит и пузырится, заражает его чистым, абсолютным безумием. — Хоть волосок на нем тронешь… Кай вздергивает подбородок, отчего лицо становится еще острее, выразительнее. — И что ты сделаешь? — новый вызов, он каждой черточкой насмехается. Чонгук не знает, когда его вытаскивает. Он лишь знает, что жмет эту штуку к чужой груди, прикрывает рукой, чтобы Тэхен не видел. Дуло пистолета упирается Каю прямо между ребер. — Не испытывай меня. Он уверен, это не первый раз, когда Кая держат под мушкой, но возможно, это первый раз, когда рядом нет его головорезов, кто держал бы под мушкой уже Чонгука. Нет никакой гарантии, что никто не прячется сейчас в подсобке, ожидая сигнала, щелчка пальцев Кая, но, чтобы это обдумать, Чонгуку придется включить голову, а Кай за пару этих больных секунд полностью лишил его этой способности. Кай косится вниз, снова вверх. Улыбка сползает с лица, губы плотно смыкаются, он сглатывает. Часто-часто моргает. Нервничает, Чонгук знает. Он такого не ожидал. Он продумал все на пару ходов вперед, но он не мог предусмотреть все ходы Чонгука. — Я бы не причинил вреда ребенку, Чонгук, ты же знаешь, — Кай говорит спокойным, ровным тоном, хоть и сглатывает, чем выдает свое волнение. Смотрит Чонгуку прямо в зрачки, и тот остервенело отвечает тем же. — Я же просто языком болтаю. Провокация. Это фишка Кая, и, скорее всего, он не лукавит; заставить Чонгука потерять самообладание — вот, чего он добивается, и ему это, кстати, удается, просто не так, как он рассчитывал. — Да что ты? — Чонгук склоняет голову. Он слишком слабо держит пистолет, и он это знает. — Я тебя больше не знаю, Кай. Глаза собеседника щурятся — сперва ядовито, потом уязвленно. — И чья же это вина? — Вина? — Чонгук хмыкает, а в груди шевелится что-то ледяное, хищное как лавкрафтское чудище, притаилось под сердцем. — Да я тебя знать не хочу. — Ты любишь притворяться, что не хочешь, — в этом слышен укор; Кай придвигается ближе, сильнее упирает тело в ствол. — Что ты изменился, что если раньше ты подходил лишь таким, как я, то теперь подходишь таким, как он, — тычет подбородком на Тэхена, а у Чонгука подрагивает веко. — Но ты по-прежнему Чонгук, — он не использует ни прилагательных, ни существительных, только его имя как синоним всего, на что он намекает, но этого достаточно; Чонгук видит, как он гордится самим этим фактом, как будто в его словах есть какая-то глубоко укоренившаяся истина. — И ты знаешь меня, — он продолжает, вскинув голову, — причем дольше и лучше, чем ты знаешь его. И я знаю тебя куда лучше, чем он. Чонгук мотает головой. — Уже нет, Кай, — он надеется, что сомнение не просочится в поры его лица, в то, как он держит перед собой бесполезную пушку. — Люди меняются. — Нет, — Кай пытается изобразить губами очередную ухмылку, но та выходит слишком кривой, походит больше на гримасу. — Ничерта. Они не меняются, — он качает головой и наклоняет ту вперед даже несмотря на барьер, что Чонгук выставил между ними. — Ты не меняешься. Ты просто подстраиваешься под людей, которых любишь. Если бы ты вдруг начал трахаться со мной, ты бы помог мне похитить этого ребенка. — Я его люблю не потому, что я с ним трахаюсь, а потому, что он — все, чем мы с тобой не являемся, — Чонгук это цедит в тон ему — грубо, агрессивно, с той же напускной уверенностью, за которой пустота. — Я никогда бы не отдал эту сумку Бен Чхолю ради тебя, Кай. Я бы отдал ее ради него. Глаза Кая становятся такими же узкими, как у змеи на его горле. — Я сейчас расплачусь. Чонгук размыкает рот, но ему не дают ответить: — Я тоже. Мой сын — кретин. Вдруг становится так тихо. Все, что Чонгук слышит — как Кай кряхтит. Лицо меняется в секунду, он рычит, и вдруг все, что могут сделать его губы — сложиться в глухое «ох», в этот крошечный овал, когда они размыкаются и роняют выдох. Глаза распахиваются шире, но тут же веки закрывают часть зрачков и радужки, вызов в них испаряется. Чонгук никогда не видел, чтобы взгляд менялся так быстро; вся власть, которой они обладают, вдруг иссекает, и они тускнеют, превращаясь в чистое, пустейшее ничто. Чонгук одурело бросается к нему. — Кай… — он выдыхает, собственное лицо искажается тоже от произошедшей перемены, все внимание теперь на нем, на Кае, Чонгук даже не слышит шагов. В ушах звенит, а Кай падает. — Кай! — он повторяет с неприкрытой, режущей паникой в голосе, пытается подхватить, когда тот валится вперед. Чонгуку явно нужно время, но проходит меньше секунды, как он вскрикивает, а ему на грудь уже падает чужое тяжелое тело. Он хватает его под руки, пытается поднять — спереди раны нет. Кай свешивает голову Чонгуку на плечо, и тогда он видит — рана темная, зияет на его спине; это почти кружок, но деформированный, с расползшимися краями. — Чонгук… — Кай еле выговаривает, тяжело дыша ему в затылок, сжимает в кулаке его рубашку и наваливается всем весом, вкладывает в эту хватку всю свою силу. — Что ты наделал?! — Чонгук слышит голос Тэхена, тот доносится будто из-под толщи вод. В ушах стоит звон. — Чонгук, что ты наделал?! — Ничего, я не… Я бы не стал, я… — у него в руке все еще пистолет, который Тэхен только сейчас видит — пистолет, из которого он не стрелял. Он бросает оружие на пол, ловит Кая обеими руками и опускается, потому что не в силах его удержать — мышцы делаются как глина, пальцы дрожат, руки в треморе. Так что он роняет пушку и садится рядом с сумкой, Кай лежит у него на коленях. — Что это было, Тэ-Тэ? — это голос Вуджина, невинный и такой поразительно детский, что Чонгук готов поклясться: он чувствует, как в его сердце что-то лопается. — Ничего, малыш, — Тэхен жмет его голову к своему плечу, сильнее накрывает ладонью затылок — пальцами перебирает пряди, успокаивает, в чем нуждается сам. — Чонгук кое-что уронил… Чонгук не знает, что делать. Он понятия не имеет, что, нахуй, ему делать. Он убирает с лица Кая волосы (влажная щека прижата к его коленям), надеясь, что эти глаза подскажут ему, потому что у Кая всегда есть план — но тот лишь глядит в никуда и тяжело, хрипло дышит, спина вздымается и опускается, отчего рана тоже пульсирует, время от времени с губ срывается всхлип. Чонгук хватается за ткань его рубашки, сворачивает край и прижимает к красной мякоти, тут все в крови. Чонгук давит тряпкой на рану, надавливает со всей силы, чтобы остановить кровь — знает, что так надо. Рана неглубокая и не по центру поясницы, с ним все должно быть в порядке, с ним все будет в порядке. Он истекает кровью, рука вцепилась в Чонгука намертво. Кровь каким-то образом и сюда проникает — она брызжет, льется рекой, все в вязкой, грязно-красной жиже, и сам Чонгук тоже. — Моя гордость и слава, — он не слышит шагов, только голос, материализующийся как из ниоткуда (и всегда, всегда у Чонгука в голове); на секунду он даже думает, что ему почудилось, но потом он сам нависает над ним, и Чонгук смотрит вверх. — Трясешься как псина. Ты и впрямь тряпка, а? Всю свою жизнь я думал, что сделал из тебя мужчину. Его отец — тот самый, кто в детстве возил его по всяким местам, — спокойно возвышается над ним в паре метров позади; спокойно, безучастно. Он держит салфетку, а в ней — пистолет. — Папа… Как ты… — Каю давно следовало покончить со своим никчемным братцем, но он держал его поблизости, так как семья, — он это сплевывает как яд, неумолимо подходя. Он почти тут, рядом, Чонгук почти видит блестящие носки его туфель, но тут слышит, как Кай булькает кровью, и снова опускает взгляд. У него на животе кровь, он ее выхаркивает, и Чонгук не знает, что это значит, но понимает: это нехорошо. — Тэ, вызови скорую… Тэ одной рукой крепко держит вуджинову голову, все жмет ее к плечу. Вторую — с телефоном — прижимает к уху. — Звоню. — Что ты делаешь? — Чонгук цедит сквозь зубы, требует ответа, голос полон отчаяния. Он не знает этого человека. Он обводит глазами все его тело, каждый дюйм — пришелец в самом деле выглядит как человек, в чьем доме он жил, чью еду ел, на чьих машинах ездил, но это не может быть его отец. — Не позволил этому куску дерьма, которого ты держишь в объятиях как девчонку, поставить под удар мое партнерство с Бен Чхолем из-за сраных игр с тобой, — он достает из нагрудного кармана платок, на котором его фамилия. На котором фамилия Чонгука. Тянет его сыну. — Платочек нужен? — он склоняет голову, а Чонгуку остается только злобно зыркнуть. — Нет? — цокает языком, наклоняется и с помощью платка берется за ремешок треклятой сумки, снова выпрямляется во весь рост. — Вот, как все будет, — спокойно рассказывает, обходя кровь на полу. — Ты не станешь делать ничего, что могло бы подпортить мои отношения с Бен Чхолем. Ты не будешь от меня зависеть, но ни ты, ни твоя секс-кукла… — он на секунду изменяет своему самообладанию ради ехидства, косится на Тэхена, и Чонгуку хочется крикнуть ему, чтобы больше не смел смотреть, но у него пропадает голос, — …никогда публично не скажете обо мне ни одного плохого слова. Я был тебе хорошим отцом. Я тебя поддерживал. Ты сам выбрал независимость — и обжегся, давно было пора. Он мотает головой. Его глаза болят, горят, когда смотрят на отца. Он мотает головой и сглатывает: — Это не делает тебя победителем. Брови отца скользят вверх. Он почти что фыркает, и этот нелестный, мальчишеский звук, хлюпнувший в горле, напоминает Чонгуку о том, что его отец и вполовину не такой деловой человек, каким себя считает — он не способен на высший класс, на выдержку, на хладнокровие и расчет. Он не Бен Чхоль, и в какой-то момент он потерпит крах. Уж Чонгук постарается. — Считаешь, он сделал победителем тебя? — какой-то тип позади отца протягивает руку, послушно и молча берет у него сумку, снова отступает в темноту. — Если сделаешь что-то не так, как я сказал, у моих адвокатов будет масса доказательств, что это ты спустил курок, — таковы его прощальные слова — старое доброе отцовское назидание. Он уходит через заднюю дверь — через дверь Кая, — даже не оглянувшись, и Чонгук изо всех сил старается выплеснуть всю ту ярость, что сейчас в нем клокочет, что протыкает спину, оставляя круглую рану с расползшимися краями. Он до боли сжимает зубы и поворачивается к Тэхену. — Тэ, уведи отсюда Вуджина. Тэхен с секунду или две молча на него таращится, его и без того большие глаза становятся еще больше, они округляются, опустошая Чонгука до нутра, сжирают живьем. Но потом он кивает, обнимает Вуджина за плечи, встает на ноги и уходит. Чонгук опускает голову, упирает в Кая лихорадочный взгляд. Глаза Кая закрыты. — Кай, — Чонгук зовет его сквозь зубы. Он шипит его имя, в углу рта скопилась слюна. Он трясет его, как куклу, сильнее прижимает к ране ткань. — Кай! — громче и четче — вдруг понимает, что невольно шипел, чтобы не слышать, как срывается свой же голос. — Ебаный ты мудила, если умрешь у меня на руках, я тебя, нахуй, убью! Его глаза все еще закрыты. Чонгук видит, как он дышит, слышит его стон — слабый и протяжный по сравнению с тем, что был в начале. Чонгук проводит свободной рукой по его голове, зачесывает пару прядей. Потом хватает за челюсть, приподнимая чужое лицо, легонько встряхивает. — Кай!.. Сукин ты сын, очнись, останься со мной, знаешь, кто я? — глаза приоткрываются и вновь смыкаются, и Чонгук отпускает его лицо, бьет по щеке и снова стискивает его челюсть. — Скажи, кто я! Взгляни на меня и скажи, кто я! Чужим глазам требуется пару раз моргнуть, чтобы полностью раскрыться, но они справляются. — Чонгук, — Кай глухо бормочет. Чонгук никогда не слышал его голос слабым. — Вот именно, — он инстинктивно проводит ладонью по его щеке. — Вот именно, мать твою. Кай сильнее вцепляется в его рубашку. — Чон Чонгук. — Да, — шипит. — Я — Чон Чонгук. И я не позволю тебе умереть.

_____

Тэхен сворачивает за угол — туда, где вся его семья, — все еще крепко прижимая Вуджина к плечу, неся его на руках. Его больше не от чего защищать, больше нечего от него прятать, но тэхеновы руки все равно упрямо его обнимают — такое чувство, что он утратил над ними контроль и может лишь прижимать брата к сердцу в слабой попытке оградить его от дерьма. — Да что случилось-то? — он любопытный, требует ответов. Ну еще бы. Тэхену приходится дважды сглотнуть, чтобы толком ответить: — Игра окончена, Ву-Ву. — А кто победил? — хнычет. — Никто не победил, — Тэхен бормочет и смолкает, едва перед глазами возникает сестра. Ему удается заставить себя отпустить Вуджина из своих объятий, но он ставит его не на землю, а передает ей — она с готовностью тянет к брату руки. В этот момент Тэхен забывает о том, сколько Вуджину лет. Это его младший братик, это все, что он знает. — Отведи его домой, — просит. На лице Джиу заметно облегчение, когда она видит малыша. — Иди ко мне! — она бормочет себе под нос, неровно вздыхает; лоб прорезают складки, все черты выдают такое сильное облегчение, что ей как будто даже больно. Она прижимает брата к себе, как до нее — Тэхен, и Тэхен едва дух перевести успевает, как на его плечо уже ложится рука Намджуна. — Что там случилось? — он выпытывает; ему приходится наклонить голову, чтобы заглянуть Тэхену в лицо и попытаться отследить его взгляд — тот мечется повсюду. Тэхен задыхается, потому что его тело, кажется, забыло, как дышать без его сознательной команды. — Тэхен, ты в порядке? Он вскидывает взгляд на брата и видит в его беспокойство. — Просто увезите его домой, — просит. Он хочет вернуться. Там Чонгук, там Кай… он не знает, что с Каем. Он видел, как тот падает, но он не видел, как стреляли. — Это был выстрел? — по тэхеновым ощущениям это спрашивает уже отец. Их присутствие дезориентирует, Тэхену трудно понять, кто из них смотрит, кто сжимает его плечи и кто говорит. Он снова вскидывает глаза, теперь уже на нем — сосредоточенный взгляд Джиу. Она по-прежнему рвано дышит: — Не в Чонгука… Тэхен мотает головой. — В Кая, — это все, что ему удается выдавить. — Слушайте, я… — он оборачивается смотрит на здание за его спиной, его губы смыкаются. Он их облизывает и пробует опять: — Увезите отсюда Вуджина, — настойчиво повторяет, переводит глаза с одного на другого, чтобы напомнить им еще раз. Джиу с Намджуном переглядываются. Ни один из них не двигается с места. — Вы двое, езжайте, — Джунсу делает шаг вперед. Тэхену кажется, что теперь кто-то кладет руку ему на плечо, но он не уверен, потому что этот кто-то стоит не напротив него. Он теперь с ним рядом, плечом к плечу. — Я останусь с вашим братом.

____

Чонгук точно загнанный зверь вскидывает голову, едва слышит шаги; зрачки тут же расползаются по радужке, фиксируются на Тэхене — тот уверенно шагает к нему. — Зачем ты вернулся?! — в голосе Чонгука ужас и негодование, и Тэхен мотает головой и неуклюже падает на колени, когда оказывается рядом — точно останутся синяки. — Я вызвал скорую, — взволнованно объясняет, не сводит глаз с Чонгука. — Они вызовут еще полицию. Если будем здесь, когда они приедут, то окажемся замешаны. Глаза Чонгука сокращаются в две узкие щелочки, челюсть подергивается. — Поэтому ты свалишь отсюда нахер! — жестко и с нажимом, взгляд скользит по тэхенову лицу в немой попытке еще раз изучить каждую черточку — на всякий случай. — Нет, не свалю. Он слишком сосредоточен на Чонгуке, так что не видит, как его отец наклоняется и подбирает пистолет. Легонько сжимает его между пальцами, вертит так и сяк, внимательно изучая — держа пальцы подальше от спускового курка. — Тэхен, — зубы Чонгука стукаются друг об друга. — Уматывай отсюда нахуй, — жмет сильнее, непреклоннее, кивает подбородком в случайном направлении, чтобы его подтолкнуть. А Тэхен снова мотает головой. — Нет. — Да! — шипит. Глаза Тэхена вспыхивают, загораются праведным гневом. Язык быстро двигается во рту, зло стукает по нёбу. — Ты бы не ушел! Почему ждешь, что уйду я?! Все равно уже слишком поздно. Все как в тумане — сперва вой сирен, а потом люди. — Что тут произошло? — кто-то спрашивает, и Чонгук наконец-то — наконец-то — отдирает от Тэхена глаза. Кто-то садится рядом с Тэхеном на корточки, наклоняя голову и тут же сосредотачиваясь на Кае. — Пулевое ранение, — Чонгук отвечает — просто и оцепенело; Тэхена отталкивают в сторону, он встает на ноги, неловко маячит поблизости, пока какой-то человек опускается перед Каем и приближает к нему лицо. Чонгук поднимает руку и указывает на Кая: — В него стреляли. — Стреляли? — кто-то за тэхеновой спиной переспрашивает, и он оборачивается, оказываясь лицом к лицу с полицейским — тот с суровым видом подходит ближе, поджимает губы. — Кто-то из вас был свидетелем? — Это Кай, — Тэхен слышит голоса, они бормочут откуда-то сбоку, и их много. Чья-то рука хватает его за локоть, и вот уже отец мягко тянет его в сторону, оттаскивает за собой подальше. — А это разве не отпрыск Чонов? — шепчет кто-то. — Да, точно, это близнец Чон… Тэхен хочет взглянуть на этих людей — он хочет знать, почему это так важно. Тут парень, в которого стреляли, и второй, кто пытается сохранить ему жизнь. Так какая, нахуй, разница, кто они такие?! — Кто-то из вас был свидетелем? — суровый полицейский повторяет свой вопрос, опускает голову и щурится чуть исподлобья на Чонгука, явно ждет. Чонгук размыкает слипшиеся губы, глаза бегают. Он заикается. — Я… — Это я в него стрелял, — это говорит голос рядом с Тэхеном, и он резко поворачивает голову. Ким Джунсу держит в руке пистолет, на лице ни единой эмоции, черты упрямые, сосредоточенные и безмятежные, он будто спит с открытыми глазами. Его речь течет спокойно, будто это пустяк — будто это самый обычный набор слов, просто чтобы должным образом проинформировать: — Он похитил моего сына, — продолжает, игнорируя то, как тэхенова рука опускается и хватает его за запястье, с силой стискивает. — Вот я и выстрелил в него. Тэхен подходит ближе сбоку, грудью упирается в отцовское плечо — он кипит от злости, цедит: — Папа, нет! — мольба. — Пап, я тебе запрещаю… Джунсу обращает к нему лицо и с тем же спокойствием бормочет: — Мы всегда знали, что рано или поздно я окажусь в тюрьме. Тэхен крепче вцепляется в его руку, размыкает рот, но Джунсу держит гребаную пушку — Джунсу, блядь, признается прямо так, бесстыдно заявляет, что пуля в чужой спине — его рук дело, и тогда кто-то хватает его за вторую руку и от Тэхена оттаскивает. — Сэр, — человек в форме кладет обе ладони на плечи его отца — кажется, один из тех, кто так интересовался фамилией Чонгука. Тэхена он не узнает, он не знает Кимов; Кимы — мелкие букашки, тараканы, известные лишь по громким именам семейств, в чьих домах они обитают. — Я вынужден просить вас завести руки за спину и раздвинуть ноги… — Папа! — Тэхен протестует — в голосе почти слышны слезы, но у него не осталось сил беспокоиться. Джунсу стоит, застыв, когда наручники за его спиной красноречиво щелкают. Он только поворачивает голову назад и ловит взгляд мужчины позади себя. — Могу я переговорить со своим сыном? — вопрос такой до одури спокойный и естественный, будто он лишь хочет соблюсти формальность процедуры. — А потом я охотно пойду, куда скажете. Полицейский медленно кивает, смотрит на наручники: — Да, но их не сниму. — Папа… — Тэ, — Джунсу вертит головой и сталкивается глазами с сыном, окликает его с железной, не типичной для себя решимостью, требуя его внимания, его молчания. Когда губы Тэхена растерянно поджимаются, а широко раскрытые шарики глаз шарят по лицу отца в поисках ответов, он продолжает с тем же странным, неизменным спокойствием, тихо и укромно, чтобы слышал только он, Тэхен: — Все давно к этому шло. Тэхен качает головой, моргает. — Но не из-за меня же… — шепчет в ответ, в голосе кислая горечь. Джунсу чуть перестраивает ноги, и рука на его плече напрягается, заставляет притормозить. Он мягко проговаривает: — Это не из-за тебя, — ласково уверяет, и на короткий миг Тэхен вдруг чувствует себя мальчишкой — он вспоминает времена, когда его отец был ему отцом. — Мы все внесли свой вклад — то, как я тебя растил, — он облизывает губы, угрюмо склоняет голову набок, — или как не растил. Как растил каждого из вас четверых, даже самого младшего, — он замолкает, и Тэхен уже готовится ответить, но полицейский сзади показательно тянет отца за плечо, и Джунсу не дает ему сказать: — Как растили Чонгука, Кая. Раньше вы все пытались найти виноватых — все вы, все мои дети, — но вина всегда была на мне. И на вашей матери в какой-то степени. — Папа… — снова попытка, брови болезненно хмурятся. Джунсу подтверждает свое заявление, делая шаг в его сторону и повышая тон, чтобы его прервать. У него нет времени. — Так или иначе, несмотря на все мои грехи, может, я в чем-то поступал верно, раз ты стал куда лучшим родителем Вуджину, чем я. Тэхен клацает зубами. — Папа! — глаза мечутся между его, но лицевые мышцы расслабляются, становятся осунувшимися — потому что все уже решено. — Там я буду в тепле, Тэхен, — Джунсу говорит, потому что в самом деле в этом уверен. Он подбирает нужные слова даже с пушкой в руке. — Это случилось непреднамеренно, и он не умер, так что… — он осекается, вглядывается в лицо сына. Прощаться с кем-то из детей и так всегда было непросто, а обстоятельства нынешнего прощания тем более задачку не упрощают ничуть. — Прошу тебя, оставайся таким же хорошим родителем Вуджину ради меня. Воспитайте его как следует — ты, твоя сестра и Намджун, да и Чонгук тоже. Я на вас рассчитываю, вы справитесь лучше, чем я когда-то с вами. И я действительно скучал по вам, Тэхен. Я всегда по вам скучал. — Пап, нет, — Тэхен обрывает его, тело движется в такт словам. — Ты не понимаешь! Это был не я и не Чонгук, это его отец… — Я знаю, — Джунсу перебивает тоже. — Но суд никогда этому не поверит. Он богат. Тэхен мотает головой, голос ломается, становится детским и безнадежно пустым: — Папа! — Либо я, либо Чонгук. Глотка сухая, глаза жалят слезы. — Папочка… — У меня куда больше причин там быть, чем у него, — и вот тогда кивок. Он, его отец, кивает полицейскому, и тот уходит, увлекая за собой Джунсу. Тэхен беспомощно глядит ему вслед, не в силах сделать больше ничего. Он ничего не понимает. Голова совершенно пуста, ни одной связной мысли. Наблюдать за тем, как его отца уводят, ощущается абсолютно сюрреалистичным, далеким от него и от его физической реальности. У него есть кисти, на них — пальцы, а еще есть руки и ноги, он может ими двигать. Он разок сгибает и разгибает фаланги, убеждаясь, что контролирует их, и осознает, что его ступни опираются о реальный, вполне себе физический пол, о землю, о некую твердь, и все это происходят наяву. — Ты — Ким Тэхен? — с ним заговаривает очередной полицейский, и Тэхен оборачивается, узнав свое имя; его вдруг вырывают в настоящее, в здесь и сейчас. Звук будто меняется, децибелы звучат уже выше, громче, он мотает головой и сглатывает. Приходит в себя. — Да, — кивает, вежливо поворачивается к нему всем телом; усиленно переключает на мужчину все свое внимание, лишь бы выбросить недавнее из головы. — Близнец Чон уехал с Каем на машине скорой помощи. Просил тебе передать, чтобы ехал домой, — полицейский хлопает в ладоши, довольный тем, что дело сделано, и разворачивается, чтобы уйти, не обращая внимания на то, как Тэхен меняется в лице — как оно вытягивается, перекошенное судорогой, как от тревоги и растерянности заостряются черты. Тэхен бросается за ним, хватает за локоть, чуть ли не приклеивается к его телу — чтобы тот его точно услышал: — Нет, в какую больницу они направляются?! Мужчина стряхивает его руку, отступает и покачивает головой. — Просто послушай Чона, парень. Тэхен бестолково шлепает губами. — Я… — Иди домой, — полицейский отмахивается — и уходит. Чон высказался, и последнее слово осталось за ним, а Тэхен окончательно возвращается в реальность — не только в ту, в какой был минуту назад, но и в ту, что была последние пару дней вплоть до этой минуты. Он идет домой.

_____

— Чонгук. Чонгук подскакивает на ноги чисто на рефлексе, глаза чуть расширяются, когда видит Юнги в дверях. — Хён… — натянуто здоровается, но Юнги на него не смотрит — он глядит сквозь него на тело, безжизненное, будто сломанная кукла, будто труп. Но Кай лишь спит, Чонгук это знает — Чонгук твердит это про себя как заученное в детстве четверостишие, прижав пальцы к губам и раскачиваясь взад-вперед, уже даже не помня, как долго. Кая просто накачали — как следует накачали, вот он и дрыхнет без задних ног. Он проснется. С ним все в порядке. Юнги осторожно прикрывает за собой дверь. Заходит в комнату, все так же угрюмо глядя на лежащую напротив фигуру. Качает головой. — Ты же не… — Это был не я, — Чонгук выпаливает моментально вместе с кислым воздухом, поворачивается всем телом за Юнги. Тот подходит и встает рядом с Чонгуком, почти касается бедром кровати. Смотрит. Чонгук дышит, плечи то поднимаются, то опускаются. Говорит ему тихо, с оттенком стыда и неверия, практически шипит: — Это был мой отец… Юнги смотрит на него еще с пару секунд и глубоко вдыхает — чуть не кашляет воздухом, но ему нужно прочистить горло. Отворачивается от Кая и смотрит наконец-то на Чонгука, вскидывает руку, трет виски большим и указательным пальцами, прикрыв глаза и уронив голову — явно что-то обдумывая. — Думаю, я смогу нанять тебе адвоката, чтобы мои предки не узнали. Придется доставить его самолетом из … — Ким Джунсу заявил, что это он сделал, — Чонгук его перебивает. Выстукивает по карману пальцами, со всей силы щелкает, царапает ногтем металл, но это недостаточно больно. Юнги поднимает голову, брови ползут выше. — Отец Тэхена? — переспрашивает. Чонгук плотно смыкает губы, кивает. — Он взял вину на себя, — поясняет. Он мог бы объяснить получше, но ему самому трудно это постичь. — Мы сможем подыскать ему адвоката? — он переходит сразу к сути, избегая оправданий — потому что после стольких сожалений у него вдруг возникает острая, навязчивая мысль о будущем, о том, что будет, а не о том, что было и давно прошло. Он больше не в силах с этим справляться, с беспомощностью от мыслей, что прошлое уже не изменить. Вот и глядит умоляюще на Юнги — на Юнги, кто отвечает максимально просто, коротко: — Конечно, Чонгук, — он вскидывает руку, кладет на чужое плечо и чуть стискивает. Выдыхает за них обоих, незаметно подавая пример, и Чонгук повторяет за его движением. — Успокойся, — многозначительно усиливает хватку, садится вместе с ним перед кроватью. Они сидят рядом бок о бок, коленками к Каю, теперь Чонгуку приходится на него смотреть. — Ладно… — Чонгук устало выдыхает, ведет ладонью по лицу. Он смотрит на Кая — он давно не смотрел на него вот так, не сверля взглядом, не щурясь и не пытаясь предугадать его следующий шаг. Ему нет нужды следить за каждым его движением, потому что Кай обездвижен, Кай заточен в своем теле как в клетке, Кай спит. — Рано или поздно могут всплыть фотки, на который Кай с Вуджином. Не знаю, что именно прибрал к рукам мой отец, так что… — он сглатывает, моргает. Он не хочет думать об отце. — Возможно, это докажет, что именно случилось. Юнги кивает, просто позволяя ему говорить — пусть даже не понимает всего из сказанного, но он дает ему ронять слова, дает ему несбивчиво договорить, все выплеснуть. И лишь когда он замолкает, Юнги беспокоится: — Ты в норме? — он понимает, это тупой вопрос, но зато он дает ему повод взглянуть на Чонгука, а не на Кая. Чонгук покачивает головой. — В него стреляли, — высоким и бесцветным голосом. Он говорит механически, продолжая после долгой паузы, ни на секунду не отводя взгляда от безжизненного тела Кая. — Я его поймал, когда он падал. Он был такой тяжелый… Я даже удержать не смог. Он был… очень тяжелый, — короткими, отрывистыми фразами — видимо, так проще. Он опять мотает головой, сплетает пальцы на коленях и сжимает их в замок. — Он так долго без сознания. Юнги тоже смотрит на него — на Кая. — Он плохой человек, Гук. Глаза Чонгука широко распахиваются, он бросает взгляд на друга. — Девяносто процентов людей, которые меня знают, сказали бы то же самое, будь я на его месте. И у них были бы на то веские причины, — он упирает локти в колени и роняет голову, пальцами вцепляется в волосы, дергает, зачем-то себя наказывая. — Блять… — ругается, тяжелое слово забирается под кожу, нарастает на кость. Юнги на это ничего не говорит, потому что спорить с этим бесполезно, а еще он старается не лгать людям, которые ему дороги. Пусть Чонгук потрясет головой, пусть подергает себя за волосы, пусть еще пару-тройку раз потерзается этими мыслями. Все они слишком долго наслаждались своей безнаказанностью, чтобы спокойно переживать такие вот моменты. Сам Юнги откидывается на спинку стула, расслабляется. Складывает руки на груди и глядит на Кая в упор. — Прости, что дал тебе эту штуку, — говорит, просто чтобы вытащить Чонгука из его мыслей, ну и потому что не знает, что произошло, не знает, повлияла ли пушка на всю ситуацию, пусть даже палец Чонгука никогда не жал на курок. Чонгук выпрямляется, снова сжимает ладони. Прикусывает нижнюю губу, мотает головой. — Это ничего не изменило, — признается. Дело не в нем, не в Юнги и не в пистолете. И не в Кае. Все дело в его отце, и в бизнесе. — Но ты был прав, это точно вывело его из равновесия. То, в каком русле шел наш диалог… может, он от меня чего-то другого хотел, — Чонгук заканчивает и делает то, чего делать не собирался: он думает. Он думает, и вместе с мыслями приходит жалость. — У него тут никого нет, — у Чонгука голос хриплый и натянутый, грубый как бичевка. У Кая тут никого. Вокруг его постели пусто. — Его ебучий братец слишком боится, чтобы сюда заявиться. Никто не хочет официально себя с ним связывать. — Он сам вырыл себе яму, Чонгук, — Юнги жестко одергивает. Он знает, к чему Чонгук клонит — что он сравнивает с Каем самого себя, воображает, будто достоин того же; у них с Кло так всегда — оба всю жизнь, постоянно чувствуют собственную недостойность и вину, когда обретают что-то, так что разрушают это, а Юнги не может позволить Чонгуку снова разрушить то, что у него есть. — Тебе необязательно сидеть возле него как пес. — Я не хочу бросать его одного, — Чонгук качает головой, поворачивается к Юнги и говорит серьезно: — Я знаю его чуть ли не с пеленок, еще когда он говорить научился — пусть даже с каждым словом он становился все большим ублюдком. — Я останусь. — Юнги… — Чонгук осекается, косит взгляд в пол, и Юнги знает: Чонгук не понимает. Ему кажется, будто Юнги пытается снять с него его обязанность, в то время как Юнги лишь выполняет свою. У него нет такого комплекса героя, как у Чонгука. Его предложение — его заявление — отчасти эгоистично, вызвано многим, что лежит тяжким грузом на его совести, и к Чонгуку это не имеет никакого отношения. — Иди, побудь с той семьей, — Юнги настаивает, кивает в сторону двери. Чонгук качает головой. — Не хочу оставлять тебя с ним одного. — У меня больше причин быть здесь, чем у тебя, — Юнги бесконечно долго смотрит ему в глаза, потом опускает взгляд на колени и бормочет: — Причем уже давно. — Вовсе нет, — Чонгук упрямо стоит на своем, как всегда, беспомощный и безутешный в центре своей маленькой вселенной, оставляющий лучшее на завтра и вину — на сейчас. — Теперь ты знаешь его лучше, но это я познакомил тебя с ним. — Чонгук, — Юнги коротко окликает, по-прежнему не сводя глаз с коленей и выбивая пальцами какой-то ритм. — Что? Он отвечает тихо, но это не умаляет эффекта того, что он чувствует, когда об этом думает, когда об этом говорит — а это первый раз, когда он заявляет вслух, открыто и во всеуслышание, исповедуясь и сжигая все мосты: — Ты никогда не задумывался, почему Кай и ухом не повел, когда узнал о твоей ориентации? — Чего? Юнги вскидывает взгляд. Он смотрит на Чонгука. — Я с ним спал, — его затылок холодеет в такт учащенному сердцебиению, едва он это говорит, пусть даже остальное тело с виду кажется каким-то удивительно спокойным. — У меня нет ни капли романтических чувств к этому человеку, Чонгук, и никогда не было бы, но я дождусь, пока он очнется. Чонгук поджимает губы. Моргает, глядя на него, потому что теперь уже Юнги отворачивается и сгибается пополам, упирая локти в бедра и утыкая глаза в пол. Взгляд Чонгука пустой, но непреклонный, тяжелый как скала. Кажется, проходит вечность, прежде чем он размыкает губы и расслабляет челюсть: — Хоби знает? Юнги резко поднимает голову, глаза чуть округляются. — Ты не удивлен? Чонгук качает головой, вздыхает и выдыхает, признается себе же: — Я без понятия, кто я такой. Я видел, как мой отец стреляет в человека ради деловых отношений, — еще недавно он был так чрезмерно чувствителен к внешнему миру, к воздуху, что покрывает кожу, ко всему физическому, а теперь как будто вновь впадает в ступор, цепенеет изнутри. Пожалуй, он больше не может, не выдержит. У всего есть предел, и он свой перешел. А еще он до смерти устал. А Юнги — это Юнги, несмотря ни на что, и точка. — Хоби не знает и никогда не должен узнать, окей? — Юнги опять откидывается на спинку. — Окей, — Чонгук кивает и кусает нижнюю губу. — Я просто… — силится что-то сказать. — Но чтобы с ним?.. — вскидывает брови и проглатывает осуждение, чтобы сформулировать то, что на самом деле имеет в виду — потому что Кай тут не причем, все дело в Юнги. — Я думал, ты был… — Всё так, — Юнги его перебивает, а следом — еще одна вещь, в которой он признается вслух впервые в жизни, и ему отчаянно хочется почувствовать облегчение от этого признания, но оно лишь сильнее загоняет его в ловушку безнадежной реальности: — Но ты же понимаешь, что я не хосоксексуал, верно? — он невесело склоняет голову вбок. — Что вообще мне нравится? Хотел бы я знать, чтобы избежать твоих ошибок. Я хотел исследовать себя, а он… он, типа, был доступен и готов на все, без всяких там обязательств и без шанса на чувства. Не мог же я обратиться к тебе с этим, а? — Юнги, — Чонгук рассеянно тянет. — Ты мог со мной поговорить, — говорит просто потому, что это уместно сказать в такой ситуации и в подобном разговоре — но, конечно же, не здесь и не сейчас, не между ними. Между ними сейчас холодный, напряженный воздух, они оба это знают, и Юнги первым с горечью это признает: — Ага, только вот от тебя вайб исходил совсем другой, — он устраивается удобнее на стуле. — До того, как у вас с Тэхеном закрутилось, я бы может и поговорил с тобой, но чем больше ты увлекался… — Я знаю, — Чонгук перебивает, он сейчас не в силах справиться с мыслями о собственной тупой иррациональности. И все же прошлое, это неминуемое «было», от которого он так отчаянно хотел сбежать и зацепиться за соломинку исцеляющего будущего, витает в воздухе — как прожорливая черная дыра, как вакуум, что засасывает в себя все и никак не насытится. Его пальцы нервно играют друг с другом, пока он упирается локтем в спинку стула, зубы снова терзают слизистую рта. Юнги чуть наклоняется к нему и смотрит снизу-вверх, пытается нащупать его взгляд. — Такое чувство, что теперь я могу с тобой поговорить. Я ведь могу? Чонгук следит за его взглядом — поднимает голову и выпрямляет спину. Молчит, но все же кивает. Юнги кивает в ответ и отворачивается. — Тебе очень повезло, что ты нашел кого-то, кто достаточно смел и вызывает в тебе желание быть таким же смелым, — он поворачивается к нему, смотрит очень-очень строго, по-отечески. — Смотри не проеби его опять. Чонгук вздыхает, задирает к себе коленку и обнимает ее в позе, которую уже давно себе не позволял. — Я очень стараюсь не проебать, — признается, сдувает прядь, что падает на глаза, встряхивает головой. — Не знаю, хватит ли этого. Не знаю, гожусь ли я для такого. Они уже давно не разговаривали вот так — искренне, без намеков и обвинений, без каких-то смыслов между строк, а чтобы каждое слово значило то, что значило. Просто тихая и спокойная беседа, которую ведут их приглушенные голоса и по-мальчишески растерянные взгляды. — Для чего? — Юнги уточняет. — Ну, типа, — Чонгук жмет плечами, неуклюже пытается озвучить все, что крутилось в голове последние пару дней, — для настоящих, серьезных отношений с другим человеком. Для меня это ебаный миф. Проходит секунда или две. — Так учись, — говорит Юнги. — Да как?! — Чонгук выпаливает — поначалу думает, что слишком резко, но потом он понимает: это попросту отчаяние. — Ты хоть раз видел здесь полноценные отношения? — Не у других людей, — Юнги мотает головой. — У нас. Чонгук отводит глаза и снова упирает их в Кая, смотрит чуть-чуть мимо него в пустое никуда. — Пак Чимин утешал его куда лучше, чем я, — вспоминает и попутно чувствует, как к горлу подступает ком от этого признания. — Ему пришлось буквально попросить меня, чтобы я его обнял, я стоял как столб. Юнги вздыхает, придвигается к нему поближе. — Давно они дружат? — Не знаю, — Чонгук жмет плечами. — Примерно как мы… — он догадывается, к чему клонит Юнги, и переходит к следующему самообвинению, нога опускается обратно на пол. — Но я люблю его, я должен был… — Но Чимин его тоже любит, — Юнги перебивает, не дает ему договорить. — Будь терпелив, Гук. И не пытайся играть в его жизни все роли. Это невозможно. Вы так оба кукухой поедете. Чонгук смотрит на него еще с секунду или две, тело напряженное, наклонено вперед в боевом режиме (и в режиме разглагольствования), а потом он расслабляется, откидывается на стуле и негромко уточняет: — Когда это ты успел стать таким мудрым? У Юнги дергается губа. — Я твой хён, балда. Я о тебе забочусь, — он шаркает ногами по полу, скрещивает лодыжки и тоже откидывается на спинку. Моргает, глядя вперед, пожимает плечами и говорит уже тише: — Рассуждать всегда легко, когда речь о чьей-то другой жизни. Они погружаются в мягкую тишину, но ее нарушает вибрация. Чонгук хлопает себя по карману, нащупывает телефон в штанах, но вибрации нет. Он готов поклясться, что чувствовал ее, но звонят Юнги. Тот подается вперед, достает телефон и прикладывает к уху. — Йоу, Хоби, — он здоровается в трубку, и Чонгук отводит взгляд от его лица, чтобы он мог побыть наедине с собой — они сидят так рядом. — Да. Чонгук в норме. Да — скажи ей «да». Ни царапинки. Я в душе не ебу. Нет, он здесь. Я останусь в больнице. Только я. Нет, я останусь, а его выгоню. Нет-нет, ты не обязан, Хоби… — звонок обрывается, Юнги подносит телефон к глазам, с секунду лупит в экран, потом роняет гаджет на колени. — Он приедет? — Чонгук интересуется. Юнги поворачивается к нему с рассеянным видом, опускает веки. — Угадай. Чонгук снова задирает коленку к себе и кладет на нее подбородок, ощущает, как собственный голос меняется, когда говорит: — Он тебя и правда любит. Юнги стискивает зубы. Сжимает телефон в руке, моргает в пустоту. — Как ты любишь Джулию. Чонгук задирает голову к потолку, ставит ногу на пол. — Да нет же, Юнги… — Она спрашивает, все ли у тебя в порядке, — Юнги прерывает, делает паузу после того, как заканчивает предложение — молча дает понять, что хочет возобновить тот разговор, который они начали, чтобы уже с ним покончить. — И в порядке ли Тэхен, — через секунду. — Но ты не в курсе, как Тэхен, так? Чонгук размыкает губы, но не может выдавить ни слова. Он с ним даже не попрощался, не сказал ему лично, куда поехал, он без понятия, что Тэхен чувствует из-за того что сделал его отец, из-за того, что видел, как стреляли в человека, да вообще из-за всего. Чонгук не знает ничего, и он боится вернуться домой, потому что вдруг он так и не научится говорить как следует, вдруг так и не сможет донести словами через рот, что хочет обнять его, поговорить с ним, успокоить, помочь ему, а заодно и себе. Он хочет, но не знает, как сказать ему об этом, ему и так страшно, что он — не тот, кто сейчас Тэхену нужен. Он понимает, что и не узнает, если останется в больнице, и даже крошечный шанс на то, что, возможно, Тэхен хочет его рядом, поднимает его на ноги. Он уже почти встает, когда бросает на Юнги последний взгляд и без слов задает вопрос. Другой кивает. — Поезжай, побудь с его семьей. Он наверняка хочет тебя видеть. И чем дольше на тебе будет сохнуть кровь, тем труднее ее будет отмыть.

_____

Он поднимает кулак, чтобы постучать в дверь, но та распахивается прежде, чем его рука соприкасается с поверхностью. На пороге Пак Чимин. Замирает на месте, едва его видит, поначалу как будто пугается, но потом прищуривается и тянет носом воздух, приосанивается и расправляет плечи, стараясь казаться выше. Зрачки дергаются вниз, сканируют тело Чонгука, пока тот стоит, ждет какой-либо реакции. Наконец, Чимин склоняет голову: — Ты в норме? Чонгук всего раз выдыхает. Он не этого ждал, он даже теряется на секунду и облизывает губы, кивает. — Я в норме, — говорит, потому что, судя по тому, как Чимин глядит на кровь на нем, речь о его физическом состоянии. Он говорит, что в норме, даже если это не так — потому что, если он должен быть в норме, чтобы пойти проверить, как там Тэхен, то он будет. Он себя заставит. — Тэхен… — Он хочет тебя видеть, — Чимин перебивает, и Чонгук чувствует, как плечи расслабляются от спадающего напряжения. — Хочет убедиться, что ты херни какой не натворил, — взгляд змеёй скользит по Чонгуку один раз, второй. Чонгук понимает: он все знает. — А то ты явно к этому склонен. Чонгук качает головой. — Больше нет. — Вот и славно, — Чимин меняется с ним местами, спускаясь на две ступеньки вниз от двери, пока Чонгук шагает вверх. — Он наверху, — говорит ему. — Тебе бы руки вымыть, и сними это, — Чонгук кивает и отводит взгляд, рука зависает у двери. — Чон, — Чимин снова его зовет, и Чонгук останавливается, поворачивается к нему в последний раз. Чимин стоит внизу у лестницы и смотрит вверх, сунув руки в карманы своей кожанки не по размеру, запрокинув голову и выразительно сощурившись. — Я понимаю, сейчас не время, но, если навредишь ему, я тебя пристрелю. Чонгук кивает, ладонь наконец-то ложится на ручку. — Конечно, пристрелишь.

_____

— Привет, — Ким Джиу его приветствует, едва он входит, и он, лишь заслышав ее голос, зависает у двери. Она не смотрит на него — стоит, повернувшись боком, ополаскивает под водой тарелку, вытирает полотенцем и убирает в шкаф, но по тому, как он произносит это простое слово, становится ясно: она точно знает, кто вошел в ее дом. Чонгук откашливается и проходит вглубь. — И тебе привет, — неловко отвечает; еще одно совершенно не знакомое ему взаимодействие. Он останавливается и искренне ждет, что она поведет себя как сука и скажет ему убираться. Теперь у нее есть такая возможность, они одни. Но она этого не делает. Так что говорить приходится ему: — Джиу, — ее рука зависает над краном. Она выключает его, посуда так и не домыта. Поворачивается к Чонгуку, на лице не написано ничего конкретного — просто усталое, сдержанное выражение. — Я просто… — начинает, но запинается, — я хотел… — и пробует в последний раз, тверже: — Я знаю, ты не хочешь, чтобы я виделся с Вуджином, и я уважаю твое желание. Я постараюсь бывать здесь как можно реже… — Ты можешь с ним видеться, — она перебивает, а Чонгук так и стоит с открытым ртом, дебильно пялится. Она молча смотрит на него и добавляет: — Теперь я понимаю, о чем говорил Намджун. Чонгук хмурится и делает еще один шаг вглубь комнаты, подходит к ней. — И о чем он говорил? — Что ты либо любишь, либо ненавидишь, либо равнодушен, — спокойно перечисляет эти крайности, которые всегда отравляли его суждения. Жмет плечами. — Думаю, я и сама всегда была такой же. Я знаю, что ты любишь моего брата. Что ты любишь обоих моих братьев. Ты можешь видеться с Вуджином. — Ты уверена? — Мы все через многое прошли. Тэхен через многое прошел. Я не хочу быть очередным препятствием на его пути, даже если я по-прежнему придерживаюсь своего мнения о тебе и о том, что между вами было, — она замолкает, дает ему вставить слово, но он этим не пользуется, так что она повышает голос и выдыхает: — Ты прав. Я могу ненавидеть тебя, но при этом не вести себя как сука, — и кивает в сторону стола. — Поешь что-нибудь? Чимин принес слишком много еды на вынос. Чонгук качает головой и сглатывает слюну, та будто встала поперек горла. — Аппетита нет. Джиу кивает, молча соглашаясь, мол, оно и понятно, возвращается к своей посуде. — Иди вымой руки.

_____

Чонгук перепрыгивает через коварную ступеньку — теперь он знает этот дом, даже под ноги глядеть не нужно — и продолжает свой путь наверх. Он слышит голоса из комнаты младших братьев, ноги сами несут его туда. Останавливается на пороге и оглядывает три фигуры — все братья Кимы собрались, они всецело заняты друг другом. Намджун сидит на нижней койке, Тэхен стоит к нему спиной, и оба словно не могут оторвать глаз от младшего мальчишки. Есть нечто сокровенное тихое, интимное в том, как Намджун и Тэхен что-то бормочут в ответ на взволнованную болтовню Вуджина, в том, как они сидят втроем и смотрят друг на друга. Он раздумывает, не подойти ли к ним, включиться в разговор, но ему это кажется неуместным. Уже хочет Тэхена окликнуть, но имя замирает в глотке, даже не сорвавшись с языка, пока он наблюдает за разговором братьев. Вуджин рассказывает им, где был прошлой ночью, что был у друга на ночевке, что все было хорошо и ему понравилось. На секунду хмурит бровки, тараторя, обращается исключительно к Тэхену: — Джи говорит, что сегодня будет спать со мной, так что тебе придется пойти в соседнюю комнату, Тэ-Тэ! Я могу сказать ей, что хочу, чтобы ты спал со мной, если хочешь… Чонгук смотрит, как Тэхен мотает головой и тихо что-то ему шепчет. Как нежно гладит брата по руке, стискивает основание плеча, наклоняя к нему голову и сосредоточив все свое внимание на маленьком человечке, который так восторженно отвечает ему тем же, что ни один из них даже не замечает замершего на пороге Чонгука. Он молча отталкивается от дверного косяка — пусть насладятся этим моментом без помех. Дверь в ванную приоткрыта, но он вздрагивает от скрипа, толкает ее сильнее, чтобы войти. Заходит (ботинки слишком громко стучат по плитке пола), взглядом ловит собственное отражение в мутном зеркале. Частично видит себя — размытые очертания своих испачканных рук и рубашки. У него мешки под глазами — наверное, из-за них он еще больше похож на сестру, ему жаль, что он не может поговорить с ней так же, как Тэхен сейчас со своими сиблингами. Теперь, когда он смотрит в эти знакомые глаза, то понимает: Юнги был абсолютно прав. С одной стороны, ему нужен Тэхен, а с другой — Кло Ын, но они нужны ему оба. Сперва он замечает его в зеркале. Тэхен возникает в дверном проеме как привидение, всего на жалкую секунду замирает, а потом переступает порог. Тихо прикрывает за собой дверь и подходит, не сводя глаз с Чонгука в их общем отражении. Останавливается прямо рядом с ним, и от этой близости у Чонгука даже после всего случившегося перехватывает дух. Чонгук замечает, что Тэхен отводит глаза и опускает вниз голову, смотрит на испачканные кровью руки, поднятые в воздух и разведенные в стороны. Тэхеновы ладони тянутся к его — хватают за запястья, подтаскивают к раковине. Он без слов поворачивает кран, регулируя температуру, снова возвращается к чужим рукам. Вдавливает пальцы в кожу, трет, скребет и моет, чистит жестче и усердней, чем Чонгук мог бы собственными ладонями, затем переходит к его пальцам. Чонгук устал видеть только его отражение — он дышит через нос, плотно стиснув зубы, чтобы случайно не выдохнуть, не прогнать золотистый дым этих рук, поворачивает голову и глядит на него сбоку. Тэхен как будто ужасно сосредоточен на том, чтобы убрать с его пальцев все багровые пятна. Он даже его ногти поддевает, выковыривая из-под них остатки крови, позволяет воде смыть все в канализацию. Его лицо невероятно близко, такое безэмоциональное, что кричит о многом. Губы — белые нити, сжаты, втянуты в рот, пусть он хмурится и зачем-то быстро-быстро моргает. Чонгук рассеянно оглядывается на раковину, наблюдает, как разбавленная краснота стекает в слив и исчезает, пока его ладонь не становится совершенно чистой, а кожа не начинает ныть под настойчивым вниманием Тэхена и напором горячей воды. Его большой палец подергивается, ноготь задевает тэхенову руку, и это движение будто выводит Тэхена из транса — одной рукой он все так же держит ладонь Чонгука, а второй тянется и выключает воду, поворачивается к нему лицом. Чонгук инстинктивно обращает к нему лицо и корпус, повинуясь этой немой команде, и вот так они встают друг напротив друга — грудь к груди, неглубоко и тихо дышат. Тэхен на секунду сталкивается с ним глазами, моргает и сканирует его всего. На Чонгуке простой лонгслив с очень маленьким логотипом на груди и очень большим ценником. Тэхен протягивает руку, выправляет его из-за пояса и хватается за край. Снова смотрит на Чонгука, отчего тот сглатывает, кивает и молча поднимает руки, и тогда Тэхен легко стягивает с него кофту через голову и, секунду подержав в руках, отворачивается к раковине. Ополаскивает под холодной водой; струя настолько сильная, насколько позволяет кран в их доме, иначе эти пятна ни за что не отстирать. С кровью так всегда, кровь очень глубоко въедается — вот и тут просочилась сквозь ткань на чонгукову кожу и засохла огромным пятном прямо на животе, осквернила его тело. Тэхен справляется с пятном на кофте как может — и, опять же, куда лучше, чем смог бы Чонгук; он за всю свою жизнь столько всего перестирал вручную — на себе, на Вуджине, на всех. Он еще никогда не отстирывал кровь, но он старается изо всех сил. Тэхен выжимает рубашку, аккуратно вешает на вешалку для полотенец. Пара капель стукает о пол, но у Чонгука шумит в ушах, он их не слышит даже. Стоит как истукан, наблюдая за тэхеновым молчанием, следуя глазами за каждым его движением. Тот еще ни слова не сказал, а Чонгук жаждет услышать вибрацию его голоса, нуждается в этом. Тэхен все так же молча поворачивается, скрещивает руки и хватается за край уже своей рубашки, спокойно стягивает через голову и бросает на пол. Взгляд на секунду исчезает за тканью, снова устремляется на Чонгука — а тот свой не сводит ни на секунду, глаза неотступно спешат за чужими, пока Тэхен расстегивает молнию штанов и раздевается. Чонгук смотрит, как он подходит на шаг ближе, тянется к нему руками и проворно расстегивает уже его ремень. Ему остается только смотреть, смотреть и слышать громкий лязг пряжки о плитку, та падает огромным логотипом вниз. Это не похоже на Тэхена — взять и отшвырнуть нечто столь дорогое, просто бросить на пол, но вот он уже переходит к пуговицам на чонгуковых штанах, и Чонгук очарован, Чонгук не в силах оторвать глаза. Тэхен поспешно расстегивает пуговицу и убирает пальцы, как фокусник — палочку; отстраняется, включает душ, стягивает свое нижнее белье и залезает в ванну. Глаза снова скользят по Чонгуку, в них — немое ожидание, и Чонгук их удерживает, пока снимает с себя все, что на нем осталось, поднимает ногу и ступает в ванну, присоединяясь к нему. Они стоят вот так по разным углам ванны, и, едва Чонгук полностью залезает, неотрывно глядя на него, Тэхен делает шаг и встает под воду. Чонгук бесстыдно смотрит, наблюдает. Разглядывает, как густая шевелюра становится гладкой и липнет к черепу, тяжело спадает на глаза, когда те жмурятся. Как Тэхен запрокидывает голову назад, отстраняя от хлещущей воды лицо и подставляя грудь, позволяя стекать по ней каплям. Как смуглая кожа от жара краснеет, на плечах — там, где сильнее всего бьет вода, — выступают розовые пятна, но они не идут ни в какое сравнение с тем засохшим, почти коричневым пятном на животе Чонгука. Тэхен тянет руку к нему, хватает пальцами его запястье и привлекает к себе, показывает, чтобы подошел поближе — что Чонгук и делает; осторожно, лишь бы не поскользнуться, подходит и тоже встает под струю. Изо всех сил старается не моргать, кода капли тяжело падают на ресницы и жалят глаза. Он хочет взглянуть на Тэхена, не хочет выпускать из виду, но тот двигается — отпускает его запястье и вместо этого скользит рукой вниз, проводит по костяшкам, и Чонгук разжимает кулак, который невольно сжимал, чувствует, как кончики пальцев скользят по его ладони, щекоча крошечными фейерверками, а затем — вниз, по всей длине фаланг. Чонгуку первому становится невыносимо — он сплетает их пальцы, смыкает их на косточках, что есть силы сжимает их ладони. В нем разливается тепло, но иное, совсем не от душа. Теперь, надежно и крепко держа его руку в своей, Чонгук позволяет себе закрыть глаза. Пока он чувствует его, все в порядке — а через секунду ощущает, как к нему жмется вторая рука. Его живот втягивается с резким вдохом, клетка ребер расширяется, испуганная прикосновением, но Тэхен не медлит — жмет к нему ладонь и пальцы, стирает кровь, пока на Чонгуке не остается ни следа от произошедшего. Пятно исчезает, но рука Тэхена — нет. Она скользит по его боку, с силой стискивает талию, пробует там кожу, плоть. Он держит его и держится сам. А уже через секунду приникает и губами. Бережными, медленными — эти губы так хорошо изучили Чонгука, знают в точности, как двигаться навстречу. Они приникают мягко и почти без всякого давления, и снова — безмолвный обмен, мокрый и горячий, как сам душ. Поцелуй, что превращается в простое объятие — они разжимают пальцы и обвивают друг друга руками. Тэхен обнимает Чонгука за шею, упирается в нее лбом, а Чонгук его — за талию, прижимая ближе. Он вдыхает в него, отпускает себя и расслабляется, позволяет собственному телу найти утешение в чужих касаниях. Он не целовал его уже два дня — понимает лишь тогда, когда их губы соприкасаются, и это кажется мучительно долгим даже несмотря на все, что было в их прошлом. Когда Тэхен его целует, неуверенность Чонгука в том, позволено ему ответить или нет, одновременно достигает пика и спадает, и он почти физически чувствует, как что-то сползает с его плеч, отвязывает с сердца камень, когда они вот так друг к другу жмутся. Пока они одеваются, молчание затягивается — а когда ложатся на спину на приличном друг от другу расстоянии, становится свинцовым и неловким. Уже далеко за полночь, Чонгук чувствует, как от усталости онемели веки и конечности, но знает, что не сможет уснуть, пока в его голове копошатся все эти мысли, а язык отяжелел от потребности сначала с Тэхеном поговорить. На деле он не знает, что сказать, и избегает бессмысленных слов ободрения и заверений, что все будет хорошо, пусть даже отчаянно хочет это пообещать. Он не может, ему кажется, эта обычная ложь лишь увеличит дистанцию, которую он ощущает, так что он пытается подыскать в уме что-то более конкретное, за что можно уцепиться в разговоре, но что потенциально хоть немного утешит. — Юнги подыщет адвоката твоему отцу, — тихо ему говорит, стараясь не нарушать слишком резко тишину. — Скорее всего Кай вообще не станет выдвигать обвинения. Шелест простыней, тело Тэхена движется, и теперь он лежит на боку. Чонгук видит его очертания боковым зрением, но тот снова перекладывается, поворачивается к нему спиной. — Государство выдвинет обвинения, — голос грубоватый, но спокойный, рассудительный. — Нельзя просто так стрелять в человека, — продолжает, и эта фраза звучит так просто, но чувствуется, что в ней много всего. Проходит секунда, и он говорит громче, резче, в его вопросе слышна незнакомая интонация, от которой Чонгук поджимает губы и сглатывает. — Зачем ты взял эту штуку? Чонгук откидывает голову на подушку, смотрит в потолок. — Чтобы надавить, — пытается объяснять. — Мне Юнги его дал. Хотел, чтобы я торговался. — Ты бы им не воспользовался, — Тэхен то ли говорит, то ли спрашивает, просто выпускает эту мысль в воздух. Это не звучит как вопрос — скорее, как утверждение, как обращение к нему в этой одинокой комнате, и Чонгук поворачивается, снова смотрит в его спину, взглядом гладит затылок. — Я способен на многое, но не на это, — бормочет себе под нос. Тэхен кутается в простыни, он все еще лежит спиной к Чонгуку. — Про твоего отца я тоже думал, что он способен на многое, но на это. Чонгук моргает, глядя на его макушку, на его волосы, на все, что Тэхен не прячет от него. Качает головой в угоду собственной совести, сглатывает. — Я не думаю, что он пытался убить, — тихо возражает. — Он просто хотел, чтобы эта сумка исчезла. Тэхен отвечает мгновенно: — Тебя с детства учили оправдывать каждый его поступок, чтобы ты мог жить с самим собой и с его деньгами. Чонгук глубоко вдыхает воздух сразу ртом и носом, ему больно в легких. — В этом был весь блядский Мажорвилль, — тяжело выдыхает. — Был? — Тэхен переспрашивает, в голосе — уродливая, громкая ирония. — Мажорвилль и сегодня, и завтра будет таким же! Неважно, есть ли здесь ты. Неважно, есть ли здесь Кай. Здесь будет твой отец, и Бен Чхоль, и много кто еще. Над блядским Мажорвиллем вечно будет сиять солнце. — Да, но будущих Минов не будут растить, как меня — и Юнгов, и Сынов… Тэхен ворочается. Молчит. — Только вот Чонов тут не будет. Ты не сможешь растить детей, только не здесь, — «и это несправедливо», сквозит в его словах. — Пора бы этой фамилии сгинуть, — Чонгук пытается сказать хоть что-то, но его слова горчат на вкус, Тэхен слышит в них вздох. — У меня есть ты, — добавляет мягче, сокровеннее, скользит глазами по его спине, умоляет повернуться и на себя взглянуть. — Это больше, чем у многих здесь. — Это явно побольше, чем у Юнги. Вот тогда Чонгук слышит их в его тоне — эти слезы, он слышал их только раз и никогда бы не хотел услышать снова, но он проебался, он так проебался. — Да, — он соглашается, подавленный и растерянный, и тогда придвигается ближе к нему. — Посмотри на меня, Тэ, — тот не смотрит, просто шмыгает носом, ведет плечами, а голос Чонгука становится громче из-за тихой паники, он опирается на ладонь и нависает над ним. — Тэхен, повернись ко мне. — Тэхен поначалу ложится на спину, вытирает ладонями глаза, но бесполезно, так что он просто роняет их на матрас, смотрит на Чонгука, что склоняется над ним, складывает руки на груди. — Не плачь, — Чонгук мягко просит, инстинктивно тянет руку к его лицу и стирает большим пальцем крупные капли. — Почему ты плачешь? — Я просто… знаешь, я ведь уже начал думать, что вдруг мы и правда могли бы уехать в закат, — он задыхается, пытается глотнуть немного воздуха, но слезы запечатали дыхательные пути, — вот только это солнце никогда, блять, не зайдет, оно все светит, и светит, и светит! В этот раз Чонгук обнимает его. Не ждет разрешения или просьбы — тянется к нему, обхватывает за плечи, жмет к себе крепко-крепко, как будто Тэхен вот-вот рассыпется, испарится в воздухе. Чонгук вдруг понимает: это первый раз, когда Тэхен позволяет себе перед ним нечто большее, чем просто скупую слезу. Он позволяет Чонгуку смотреть, как плачет сейчас — беспомощно, обильно, а ведь Тэхен никогда не позволял себе ничего кроме поблестевших глаз и одной ебаной слезы. В Мажорвилле нужно быть сильным, а, если ты Ким, то нужно быть сильным вдвойне, нельзя показывать Мажорвиллю свои слабости. — Я думал, это будет прекрасно, я думал, любовь должна быть прекрасна, но я люблю Джи, и Намджуна, и отца, и тебя, черт тебя дери, я так тебя люблю, а это самое уродливое, что только может быть, это самое чудовищное — любить вас четверых!.. — Мне жаль. Мне так жаль… Чонгук знает, что Тэхен его любит — он знает, он верит ему и верит в его любовь, и ему так невероятно жаль, что его любят, потому что, что бы ни случилось, Тэхен всегда запомнит свою первую любовь такой — уродливой, чудовищной, неказистой. Их любовь как ебучий Франкенштейн. Неважно, даже если они повзрослеют, если Тэхен его разлюбит и найдет кого-то более подходящего для правильной, для прекрасной любви, даже если Чонгук извинится, если ему и правда жаль, если он изменится — ему пришлось причинить Тэхену боль, чтобы научиться его любить, и это было так омерзительно чудовищно. А еще настанет день, когда ему придется отпустить Тэхена — он прекрасно это знает; он знает, что не перестанет совершать ошибок, но он может попытаться — и попытается, просто никогда никто не даст гарантий. Ким Джунсу сядет в тюрьму, потому что, как он говорит, он этого заслуживает, и если рассматривать вещи в таком ключе, приплести сюда карму и вселенский баланс, то чего же тогда заслуживает Чонгук? Все это безумно путает — их прошлое и будущее, и то, что прошлое сотворило с будущим, ведь с прошлым ии придется жить, а будущее — строить. Тэхен знает, что Чонгуку жаль, но еще он знает следующее: он сам виноват, что позволял Чонгуку быть таким жестоким, сделать их любовь такой уродливой и неказистой. Он не мог предугадать, насколько далеко все зайдет, но и он совсем не без греха в том, как позволял Чонгуку быть таким беспощадным к себе и к другим, разрушать свое же. В его мозг отчетливо въелись слова отца о том, что все они внесли свой вклад. И может быть, Чонгук читает его мысли, потому что говорит: — Знаешь, Тэ, у Вуджина будет самая красивая история любви, и все благодаря тебе. Он никогда не испугается, потому что ты учишь его не бояться, и никогда не будет считать свою любовь чем-то неправильным, потому что ты научил его и этому. — Я не… не знаю. Мы по всем фронтам проебались. — Но теперь все кончено. Все кончено. Все будет по-другому. Мы все исправим. Шаг за шагом, потихоньку — будет строить, создавать свое, а не подстраиваться. Тэхен мотает головой и снова задыхается, слезы до сих пор не высохли. — Мы не победили… Они не в силах изменить правил великой игры под названием «жизнь», но они в силах изменить игроков, изменить самих себя. И, возможно, им следует учиться жить вдали от понятий прошлого, будущего, хорошего, плохого, любви, ненависти, правильного, неправильного, Кимов, Чонов, побед, поражений. И самое главное — учиться, они должны учиться, потому что, пусть эта глава закончилась, но они еще так молоды, и им всем еще столько предстоит узнать, и, возможно, научить других. Чонгук стирает чистую и крупную слезу, но пара все же скатывается по чужим щекам. Он притягивает Тэхена ближе, чувствует тепло — его тепло — и напоминает им обоим: — Но мы и не проиграли.