Сегодня будет солнечно

Ким Джунсу берет младшего сына на руки и устраивает поудобнее — глаза тем временем находят Тэхена. Сам Тэхен изо всех сил пытается сосредоточиться; взгляд неотрывно следит за тем, как Чонгук закрывает за собой дверь, осторожно и медленно входит в комнату и смело шагает к нему, засовывая телефон в карман, и его внимание приковано исключительно к тэхенову отцу. Джунсу вскидывает голову и выгибает бровь. Тэхен без понятия, чего от него ожидать, но точно знает, что не ощущает сковывающее холодом предчувствие, хотя бы отдаленно схожее с тем, что он чувствовал, когда стоял лицом к лицу с отцом Чонгука. Есть две возможные причины. Первая: его отец, безусловно, не такой безмозглый говнарь, как Чон-старший. И вторая: по его мнению, он своему отцу не должен ровным счетом нихуя. Чонгук подходит к Тэхену поближе — тянет руку, трогает где-то в районе плеча. Глаза Джунсу невидимой пружиной скачут за движением его ладони. По итогу он цокает, как бы невзначай сильнее наклоняет голову и спрашивает: — Ты гей, Тэ-и? Плечи Тэхена чуть теряют напряжение, о котором он и не подозревал, и опускаются, едва чонгукова ладонь их накрывает сверху. Он выпускает вздох — короткий, рваный. — И тебе привет, папа, — тянет слова, расслабляясь на стуле и сильнее тая под теплом чужой руки — складывает руки на груди и не сводит глаз с отца, выжидает. — Когда я в прошлый раз уезжал, ты отрастил волосы, — Джунсу задумчиво причмокивает губами и делает шаг в комнату, Вуджин все так же крепко его обнимает. — А теперь, я погляжу, отрастил яйца. Тэхен закатывает глаза, чуть трясет головой. Чувствует, как пальцы Чонгука стискивают плечо, как коленка упирается в бедро — отчасти успокаивающе и отчасти напряженно. — Это проблема? — в этот раз говорит Чонгук. Голос такой же натянутый, как его хватка, чуть ли не жесткий. Тэхен борется с едва ощутимым порывом на него взглянуть — вместо этого не сводит глаз с отца и ждет. Он представляет, как Чонгук после этой лаконичной фразы стискивает зубы, как желваки тянут кожу челюсти в углах. — Ну-у-у… — Джунсу снова подкидывает Вуджина на руках, в этот раз — сильнее; не для удобства, а просто чтобы чуть его порадовать, заставить улыбнуться. — Не знаю, — вуджиновским тоном — высоким и протяжным, — по-детски выпячивает губы и глядит на своего улыбающегося сына. — Пусть Ву-Ву мне скажет, — заявляет. — Ву-Ву, это плохо? Вуджин моргает, задирает голову. Так ярко улыбается — Тэхен от всей души хочет так же радоваться этому воссоединению, но он не может, не после стольких лет. — Что? — мальчишка спрашивает наивно и растерянно. Он не особо вникает в этот взрослый разговор — выпучивает круглые глазища на лицо отца, такое близкое и достижимое сейчас, каким должно быть всегда. Тэхен отчасти рад, что само присутствие отца способно вызвать у Вуджина такую радость. А отчасти ненавидит, что оно заставляет его братика забыть, чем эта радость вызвана. — Этот Чонгук, — Джунсу бросает беглый, вопрошающий взгляд в сторону Чонгука и приподнимает бровь, — я ведь правильно запомнил? — Чонгук слегка зависает, когда к нему обращаются, растерянно моргает, но в конце концов кивает. Должно быть, подобное взаимодействие ему абсолютно чуждо — оно так колоссально отличается от всего, что связано с его отцом и с реакциями других людей на их с Тэхеном отношения. Джунсу снова поворачивается к Вуджину, не обращая внимания на его смущение, и продолжает допрос: — Он — парень Тэ-Тэ? Вуджин сжимает кулачки на ключицах отца, пальцы теребят ткань его рубашки; он прикусывает губку и яростно мотает головой. — Да! — твердо повторяет данное до этого благословение. — Он будет добр к нему! — уверяет. — Он мне обещал! — Вуджин поворачивается к Чонгуку, наконец-то сумев отвести сияющие глаза от отца и вместо этого кладя голову ему на грудь и на изгиб плеча. Слегка прикусывает губу — все еще чуть-чуть стесняется смотреть на Чонгука прямо, пусть даже подносит кулачок ко рту и негромко шепчет в отцовское плечо: — Мне нравится Чонгук-хен… Джунсу в задумчивости поджимает губы и теперь, когда Вуджин от него отвлекся, переключает все внимание на второго сына. — Раз так, — пожимает плечами, в последний раз подбрасывает Вуджина и, кряхтя, опускается и ставит его на пол, — значит, не проблема, — выпрямляется; рука скользит по волосам Ву, ласково перебирает пряди. — Этот малыш получше других в людях разбирается, — хлопает сынишку по плечу и отваживается улыбнуться — мажет взглядом по Намджуну, который уже давно вернулся к еде, и Тэхену, который тупо пялится. — А вам над этим еще работать и работать. И с этим решающим заявлением Ким Джунсу становится типичным Ким Джунсу и просто вальяжно заходит в дом, будто только утром ушел на работу. В последний раз невероятно по-отечески потрепав Вуджина по волосам, подходит к холодильнику и распахивает дверцу, изучает содержимое. Тэхенов взгляд приклеен к нему, челюсть вот-вот придется подбирать со стола. Его стул скрипит, когда он встает, рука Чонгука падает с его плеча. Ладонь впечатывается в холодильник — чуть нос Джунсу не задевает, когда Тэхен захлопывает дверцу прямо перед его знакомым, но чужим лицом. — Пап, — стукает зубами. Он напористей, чем нужно, но равнодушная реакция отца кажется ужасно неуместной. Он не может просто взять и смириться с ней, вот и все. — Я правда гей! — настаивает, когда ловит, наконец, желаемый взгляд. Его отец смотрит на него так, как и всегда — чуточку устало, чуточку равнодушно, чуточку так, словно видит его каждый день, а это уж слишком. Тэхен роняет руку с холодильника и вскидывает вверх вторую, помогает себе жестами: — В смысле, я… я серьезно… — у него подергивается глаз, когда он ищет на лице Джунсу реакцию — отвращение, да хоть что-нибудь, что дало бы понять, что он воспринимает слова сына всерьез. — Это не… — он пытается выдавить хоть что-то вразумительное, — …не шутка и не какой-то прикол! Я… — и растерянно хлопает ртом. Он — что? Он — гей. Он это уже сказал. А теперь ловит себя на том, что к этому больше нечего добавить. — Я — гей, блин. Есть что-то окончательное в том, как он опускает руки по швам с этим последним признанием. Но отец дает ему пару секунд — вдруг сын решит еще что-то сказать. Но Тэхен молчит. — Хорошо, — кивок; в этот раз он говорит не детским голосом и не глядя на Вуджина. Он смотрит прямо на него — на Тэхена, глаза в глаза. — А я — натурал, — выдает так же просто и убежденно, как недавно сам Тэхен. Позволяет этим словам повисеть между ними на кухне, а потом отходит от холодильника, поворачивается к присутствующим и спрашивает: — Кто-то еще желает поделиться с группой? Повисает тишина. Тэхен моргает. Все не может быть так просто. Тишина пронизывает до такой степени, что Тэхен слышит, как слизистые его век соприкасаются друг с другом, как ресницы путаются и распутываются, стоит снова распахнуть глаза. Вуджин зажимает ноготь большого пальца между зубами; глухое покусывание — единственное, что фиксирует тэхенов слух. Потом — шуршание одежды, и Тэхен поворачивает шею. У него в глазах двоится, когда Чонгук скромно поднимает руку. — Я — гей, — жмет плечами, роняет руку обратно. Так просто. Джунсу открывает холодильник (в этот раз без помех), достает рэдбулл Намджуна, у того их несколько. — Будь ты натуралом, парень, это был бы забавный поворот. Он жадно отхлебывает прямо из банки, с громким наслаждением вздыхает, и Тэхен снова поворачивается, глазеет на него. Намджун ковыряется в своей тарелке, не сводя глаза с рэдбулла — с его рэдбулла. Даже у него больше права претендовать на имущество в этом доме, чем у Джунсу. — Да, но он мог быть би, или пан, или каким-нибудь еще трансформером, — кисло бормочет, жмет плечами. — А! — отец поворачивается к нему, и теперь внезапно старший сын становится жертвой чересчур дружелюбных пальцев, треплющих его по голове — правда, на третьем похлопывании Намджун ловко уворачивается от прикосновения. — Намджун, наш умный малый… Вижу, ты тоже отрастил яйца и вернулся! Намджун отрывает взгляд от рэдбулла и возвращается к своей еде. — Угу, — он кивает, ловит на себе взгляд Тэхена и Чонгука, причем тэхенов взгляд как будто острее. — Поживем-увидим. — С днем рождения, кстати! — Джунсу чуть самодовольно стискивает его плечо. — Я же говорил, что всегда буду с тобой в твои дни рождения! Глаза Тэхена округляются, виновато глядят на брата. — Вот черт, Джун… Я совсем… — Да порядок, — Намджун отмахивается, поджимает губы, отчего на щеке возникает ямочка. Он вжимает пальцы в край стола, смотрит на брата. — Мы ведь не отмечаем днюхи, а? Тэхен зажевывает губы, с усилием кивает. — Точно. — А мой день рождения отметим! — Вуджин взволнованно протестует со своего места. — Да-да, отметим, — Джунсу отодвигает стул, шкрябнув ножками по полу, переворачивает к себе. Плюхается на него, расставляя ноги по обе стороны спинки и прижимаясь к ней грудью. — В этом году и день рождения Намджуна тоже отпразднуем, — объявляет с озорством и поворачивается к младшему, на секунду вновь переходит на умильный тон: — Не поднимешься за моим ноутбуком, малыш? Включим ему песню именинника… Тэхен и Намджун как по команде закатывают глаза и одновременно тяжело вздыхают, чем вводят Чонгука в ступор. Их отец провожает взглядом Вуджина, который тут же взбирается по лестнице, чуть ли не падая — Тэхен кричит ему вслед, чтобы притормозил. Чонгуку все становится ясно, когда Джунсу, едва дождавшись, когда Вуджин скроется из виду, сует руку в потайной нагрудный карман своей куртки, выуживает оттуда знакомый белый пакетик и с гордостью швыряет на стол, попутно расплываясь в широчайшей ухмылке. — Я тут привёз чуток настоящего колумбийского порошка. Тэхен сцепляет руки на груди, отходит на пару шагов и задирает голову — проверяет, не стоит ли Вуджин наверху; встает так, чтобы спина заслоняла вид на стол, если братик вдруг спустится. Раздраженно скрежещет зубами и тихо шипит: — Пап, не здесь! Чонгук, к его удивлению, следует примеру Тэхена и с присущим ему высокомерием глядит на пакетик. Фыркает, даже его плечи дергаются при этом движении. — Колумбийского? — изгибает бровь. Джунсу, возможно, ошибочно принимает его реакцию за восхищение. Он гордо стукает себя по груди, окидывает взглядом сверху-вниз и ухмыляется шире. — Так точно, парень! Прямо из первых рук. Чонгук делает еще один шаг вперед — так, чтобы поравняться с Тэхеном, — подмечает: — Производитель — Куросава. Джунсу моргает. Губы медленно сползают на свое законное место. — Прости? — Ну, упаковка, — Чонгук кивает на пакетик. Повисает молчание. Тэхен смещает взгляд с Чонгука на отца, но успевает только раз переглянуться с ним, прежде чем на лицо Джунсу вновь возвращается искренняя улыбка. — А ты шаришь! — подмечает почему-то с гордостью. — Я-то ждал, что меня Джун-и за пояс заткнет, — он снова пытается похлопать по рандомной части тела Намджуна, но тот ловко уклоняется. Джунсу не обращает на это никакого внимания — снова говорит Чонгуку, постукивает ногтем по пакетику с порошком. — Хочешь? Тэхеновы глаза будто на инстинкте сужаются на отца — он пытается как можно незаметней скосить их на Чонгука, чтобы оценить его реакцию. Ему важно не столько то, употребит ли Чонгук, сколько то, хочет ли он употребить, соблазняет ли его белый порошок, подрагивающий от щелчка отцовских пальцев. Сколько силы воли ему требуется, чтобы противиться. — Я… э-э… — запинается, и, похоже, Тэхен в беспалевности полный отстой, потому что глаза Чонгука смещаются на него, тут же сталкиваются с его пытливым взглядом, и тогда он мотает головой и отвечает: — Нет, — и тверже: — Не хочу.

_____

— Иди сюда. Тэхен поспешно закрывает дверь отцовской комнаты и отпускает запястье Чонгука после того, как практически затолкал его внутрь — что, к слову, очень в стиле самого Чонгука. Слышит щелканье замка и поворачивается — облизывает губы языком, набирая в грудь воздух и готовясь заговорить. Чонгук прерывает его, едва встречает оживленный взгляд — вскидывает руки вверх и на шаг отступает. — Хоть я и не говорю стопроцентное «нет», — на этом Тэхен недоуменно хмурится, а Чонгук продолжает дипломатичным тоном, — должен сказать, мне не кажется хорошей идеей трахаться, пока тут вся твоя семейка. Особенно Ву, я… — Чего?! — Тэхен прикрикивает, лицо вытягивается от возмущения. — Нет, Чонгук! — яростно мотает головой, делает к нему шаг. — Мой отец…— в уме подыскивает слова. — Да, и при нем тоже, — Чонгук кивает — даже бровью не ведет на напористость в голосе Тэхена. — Думаю, нет нужды ему доказывать, что я — твой парень… Тэхен стонет и всплескивает руками — заводит их за голову, в отчаянии сжимает кулаки. — Завали! — не сдерживается. — Я не хочу заниматься с тобой сексом! У Чонгука хватает наглости выглядеть огорошенным — он втягивает подбородок в шею, челюсть отвисает. — В смысле, не хочешь?.. Он говорит об этом так уныло и чуть ли не обиженно, что Тэхену хочется то ли поцеловать его, то ли вмазать пощечину. Раньше у него частенько возникали два этих полярных желания, но сейчас они ощущаются совсем иначе. Он никогда бы не подумал, что ему захочется смахнуть с чонгукова лица обиженную мину. — Ну в смысле, не прямо сейчас, — уточняет, чтобы тот не дулся, делает к нему еще шаг. — Но Чонгук, мой отец… — Ты уже говорил. Еще шаг, слова выходят изо рта с трудом. — Он сделает это, — глаза распахиваются от нетерпения и от молчаливой просьбы его выслушать, он наконец-то договаривает: — Он отдаст Бен Чхолю сумку! Секунда, и Чонгук меняется в лице. Зубы сталкиваются, губы — бескровная линия. Веки сужаются. — Только не начинай, Тэ, — он качает головой и устало запрокидывает шею, поднимает руку и сгибает в локте, потирает плечи. — Я не хочу, чтобы ты в это лез. Тэхен порывисто меряет шагами комнату, смачивает губы языком. — Да нет же, это могло бы сработать! — яростно настаивает, ловит его глаза — и тогда заметно успокаивается, взглядом и шагами просит выслушать его, и хотя каждая черта Чонгука сквозит недоверием, он и впрямь слушает. — Чонгук, да в том, что Ким Джунсу украл сумку, набитую деньгами, вообще ничего нетипичного нет — и в том, что он в клубе Кая ошивается, тоже ничего странного! Он там и раньше бывал… — он замолкает, почти ждет, что его прервут, переводит дух и продолжает; теперь, когда он завладел чужим вниманием, слова хлещут из него потоком, будто плотину прорвало. — Мы скажем, что он нашел деньги, спустил их на дорожные расходы и создание имиджа, чтобы обмануть очередную богатую вдовушку, потом эти деньги закончились, его разоблачили, ну или он ее обчистил и вернулся, — секундная пауза, и тут же следом — новая мысль: — Хронология событий тоже совпадает. Он как раз уехал сразу после Намджуна. — Да с чего ему вдруг Бен Чхолю рассказывать? — Чонгук не дает ему времени на ответ: — Как вообще он узнал, что за таблетки в сумке? — в этот раз делает паузу, но недолгую — потом прикрывает глаза и пренебрежительно качает головой. — Тэ, будет лучше, если я сам… — Ты послушай! — Тэхен сжимает руки в кулаки, требовательно упирает их ему в его грудь, сохраняя между ними дистанцию. — Ты теперь мой парень, так? — он пытливо смотрит и кивает самому себе, видит, как Чонгук кивает тоже — словно на инстинкте, судя по тому, как его глаза прикованы к лицу Тэхена и бездумно повторяют каждое его движение. — Вот как все было, — Тэхен раскрывает ладони и мимолетно стискивает его плечи, потом похлопывает его по груди. — Он возвращается. Ты в этот момент здесь, в моем доме — и, кстати, так и было. Мы его спрашиваем, где он был и все дела, а мы его реально каждый раз допрашиваем, — он рассуждает вслух, пытаясь убедить как Чонгука, так и самого себя, укрепляет эту идею в своей голове по мере того, как та оформляется в правдоподобный план, а в мозгу тем временем пульсирует волнительное «авдругсработает», «авдругсработает». — И он говорит, что случайно наткнулся на сумку с деньгами, а тут ты — как мой парень… Чонгук невольно кривит уголки рта, когда во второй раз улавливает это конкретное уточнение — дергает головой (и головкой). — Тебе и впрямь по кайфу это говорить, да? — он дразнит, мажет наглыми глазами по горящему лицу Тэхена; кожа пробуждается, разогревается от чужих случайных касаний. Руки, что опускаются ему на грудь, в этот раз ударяют сильнее — Тэхен слегка краснеет, и это вполне может быть признаком досады, но Чонгук предпочитает этого не замечать. — Заткнись… — Ты покраснел, — ухмыляется. — Закрой рот! — Тэхен снова бьет, пальцы мнут кожу одновременно со словами. — Ты здесь… — Как твой парень. Тэхен демонстративно зыркает, но в остальном игнорирует сказанное — продолжает как ни в чем не бывало: — …сложил два плюс два и понял, что это та самая сумка. Мой отец — а это очень в его духе — идет к Бен Чхолю и типа весь такой добренький, хочет находку вернуть. И еще такой: «а мне награда полагается?» — короче, типичный Ким Джунсу, мол, побольше деньжат захотел — вот откуда у его внезапной доброты ноги растут. В этот раз Тэхен замолкает по собственной воле, как-то небрежно и уверенно ведет плечами. Он ведь прав. Ким Джунсу на все сто процентов отрабатывает свой мажорвилльский статус жадной до денег пиявки. Если его репутация не врет, то совершенно невозможно, чтобы он проигнорировал найденные деньги — да и это не первый раз, когда он сделает якобы добрый жест в обмен на денежное вознаграждение. Но Чонгук озвучивает не это. Нет, Чонгук поднимает голову и резюмирует: — По-моему, ты телека пересмотрел. — Чонгук. Тэхен отнимает руки от его тела, удивительно спокойно — будто вот-вот впадет в истерику — скрещивает их на своей груди, и поскольку Чонгук скучает по тому, как эти ладони обдают жаром его плечи, смягчает взгляд, безмолвно извиняясь. — Ну хорошо, — говорит ему, и это не просто «хорошо» — это обещание, что он услышал и обдумает. Он тоже складывает руки на груди. — И что же в действительности побудит твоего отца пойти к самому Бен Чхолю, мать его? — Он захочет вымолить прощение за то, что отсутствовал. Он всегда так делает. Плюс, я никогда ни о чем не прошу, — и решительно добавляет: — Но не в этот раз. — Тэ… Тэхен его прерывает — подходит ближе, упирает кулаки ему пониже подбородка. — Пожалуйста, так тебя не покалечат. Чонгук инстинктивно ловит его за локти и обхватывает их ладонями, нежно гладит кончиками пальцев кожу. Они смотрят друг другу в глаза, делят на двоих дыхание, и из-за этой близости и намека на беспокойство, что скрывается за тэхеновой мягкой мольбой, Чонгук едва ли способен на что-то помимо укромного шепота: — Мне будет сложновато не покалечиться, знаешь ли, — скользит ладонью вверх по бицепсу, сжимает. — На данный момент травмы — мой единственный источник дохода. Тэхен вздыхает и отходит от него, корчит угрюмую мину. — Мне не нравится об этом думать. — Придется в эту пятницу, — Чонгук склоняет набок голову, изучает выражение его лица. В этой заботе есть что-то невероятно теплое, впору подкладывать ее как грелку под подушку перед сном. — Ты придешь? — интересуется, присаживается на краешек кровати Кима-старшего. Он помнит, что как-то трахал на ней Тэхена — и что нынешний шрам на тыльной стороне его руки тогда был свежим ожогом. Той ночью он взял Тэхена прокатиться, и Тэхен даже тогда обеспокоенно водил кончиком пальца по его слезшей плоти. Даже тогда. Чонгук расслабленно садится, опираясь на ладони, задирает шею и любуется тем, как Тэхен возвышается над ним — он кажется выше, когда Чонгук сидит. Ему нравится смотреть на него снизу-вверх. Тэхен подходит на шаг ближе. — Хочешь, чтобы я пришел? — Да, — он выпрямляется. Присутствие Тэхена на ринге может отвлечь, но главное — вызовет дикое желание впечатлить его. — Думаю, да. Еще один шаг; Тэхен смотрит себе под ноги, жмет плечами. — Джулия никогда не ходила. — Да и неважно, — Чонгук тянется к нему, смыкает пальцы на его запястье. Тянет его ближе к себе. Медленно ведет подушечкой большого по сердцевине ладони, еще немного задирает шею, изучая его лицо, останавливается на его глазах. — Ты же не замена Джулии. У нас с тобой все совершенно иначе. — Почему она не ходила? — Не хотела, — Чонгук жмет плечами. — Я никогда ее об этом не просил, — он недавно пытался поймать тэхенов взгляд, а теперь сам разрывает зрительный контакт. Лучше уж смотреть туда, где его рука; он признается тише: — В первый раз я переспал с кем-то кроме нее после первой победы. На адреналине от триумфа. Тэхеновы пальцы напрягаются в его ладони. — О. Чонгук сильнее стискивает его руку. — Но тебя я об этом прошу, — настаивает тверже, снова поднимает взгляд. И мягко: — Я хочу, чтобы ты там был. Тэхен роняет голову, поджимает губы и высвобождает руку из чужой хватки. С секунду смотрит сверху-вниз с каким-то непонятным вызовом — у Чонгука сжимается сердце от страха, что Тэхен теперь ему не доверяет. Он испуганно распахивает глаза и открывает рот, наверное, в эту секунду он становится похож на блядского ребенка — в эту секунду, когда очень хочет что-то сказать, но взглядом просит Тэхена сказать что-то первым. Но Тэхен вдруг методично придвигается, нарочито медленно и выразительно меняя позу, забираясь на его колени — устраивается у него на бедрах. — Зачем? — интересуется, когда как будто находит удобную позу. — Смотреть, как девушка в тряпке, которую назвать бикини даже язык не повернется, с тобой флиртует? Брови Чонгука ползут к челке, а потом — короткий миг удивления и растекающаяся на губах ухмылка, чуть ли не оскал, когда он улавливает раздраженный, практически холодный тон, едва заметное подрагивание ноздрей и тончайшую стервозность в чужих словах. — Ты что, ревнуешь, красивый мальчик? — и, поскольку он расценивает внезапное решение Тэхена использовать его бедра в качестве стула как личный знак обладания, дает волю рукам и обнимает его за талию. Тэхен скрещивает руки на груди в том небольшом промежутке между их грудными клетками. — Возможно, — жмет плечами; попытка напустить на себя безразличие оказывается неудачной. Чонгук стискивает его бока, молча приглашая придвинуться ближе, но Тэхен противится, поэтому Чонгук подается к нему сам. — Тебе не нужно ревновать, — бормочет, мажет влажными губами по его щеке. — Я хочу чтобы ты был там, у ринга, и вручил мне единственный приз, который я по-настоящему хочу получить, когда опущу этого британца. — И что же это? — Тэхен отзеркаливает его тон, приближает лицо, чтобы дыхание касалось губ Чонгука, которые сейчас дразнят кожу, но вместо этого ощущает сладкое покалывание от дыхания самого Чонгука. — Ты. — Я? — Йес. С каждым слогом их лица сближаются, пока касание губ о губы не становится почти осязаемым. Чонгук хочет поцелуя. Тэхен отстраняется. — А точнее? — он настаивает на своем — расцепляет руки, чтобы упереть одну Чонгуку в грудь, а локоть второй положить ему на плечо. Тэхен достаточно самоуверенный, чтобы дразниться, чтобы каждой черточкой лица соблазнять и провоцировать, и, пусть Чонгук не на сто процентов уверен, но ему кажется, что чудовищней всего эти глаза. В их выражении есть что-то почти дьявольское, но важно то, что это он — Чонгук — придал ему достаточной уверенности, чтобы он дразнил, и это так просто и в то же время так заводит, плавит его кровь. Чонгук тянется за его губами, ждет, что Тэхен отстранится — и тот отстраняется, откидывает голову назад и попадает прямо в плен чонгуковой ладони. Он удерживает его прямо, неподвижно, железным корсетом впаивается в тело, но не целует без разрешения — лишь приближает рот так, чтобы можно было коснуться. — Хочу спуститься с ринга и трахнуть тебя на адреналине от этой победы, — он слегка приоткрывает губы, всего раз проводит мокрым языком по мякоти нижней губы, на кратчайший миг ощущает отчетливый вкус — его вкус, — а потом находит эти глаза и завладевает ими тоже, — прежде чем кто-то другой хоть помыслит меня опередить. — Да, — Тэхен кивает, опускает гири век. Рука на чонгуковой груди расстегивает пуговицу, затем вторую, чуть отодвигает ткань с крепкого плеча. — Потому что ты — мой, — и в порыве не присущего ему собственничества наклоняется, прижимается к плечу губами. Ладонь Чонгука так и остается на его затылке, когда тот опускает голову — пальцы зарываются в пряди, прочесывают, стискивают, может, слишком сильно, но ему как будто все равно. — Я весь твой, красивый мальчик, — соглашается и рвано выдыхает, когда чувствует, как Тэхен приникает к его телу, когда ощущает горячий язык в ложбинке между ключиц. — Я весь твой. Несмотря на выбранную роль в этой игре, которую они затеяли, Тэхен очень осторожно давит языком на плечо. Касание влажное и жаркое, Чонгуку нравится, но еще оно — короткое, безболезненное, Тэхен выпрямляется слишком быстро. Кажется, похабная маска трещит по швам, когда он смотрит на покрасневшую кожу, кончиком пальца стирает с нее слюну и глухо признается: — Я никогда их не ставил. Ладонь Чонгука сползает с его затылка на шею, брови изгибаются в коротком удивлении: — Ни разу? Тэхен мотает головой. — Никто из тех, с кем я был, не был моим, — он стучит по красноватому следу подушечкой пальца, жмет плечами. — И я сам никогда не хотел, чтобы они были моими. — Тогда почему у меня на плече? Он ловит его взгляд. — Так легче скрыть. Чонгук терпеть не мог, когда Джулия оставляла отметины. Она сама это воспринимала своего рода наказанием — ставить метки. Долгое-долгое время между ними было негласное правило — не заявлять о своих правах на тела друг друга. Чонгук помнит, что по юности, когда эта сфера только им открылась, его возбуждало ставить на чем-то — на ней, — знаки собственничества, но он не любил, когда она отвечала ему тем же; он считал себя слишком важным, чтобы обратить внимание на отсутствие обоюдности в этой теме, потому что в большинстве его отношений баланса не было и так. Но он хочет, чтобы ногти Тэхена оставляли на его спине следы, чтобы эти пальцы зарывались в его кожу, чтобы эти губы распухали от его, Чонгука, поцелуев и чтобы вцеловывали в его тело синяки. Поэтому он задирает шею, постукивает двумя пальцами где-то рядом с точкой пульса и заявляет: — Хочу вот здесь, — Тэхен наблюдает за ним с легким скепсисом, робко смещает взгляд туда, куда Чонгук указывает. А через секунду или две наклоняет голову. Все его тело движется как под магией дудочника — чувствуется ближе, жарче. Чонгук убирает руку, кладет обратно на чужой затылок и удерживает Тэхена в таком положении, пока тот самозабвенно мнет его кожу ртом. — Не бойся, — шепчет, смыкает глаза, когда Тэхен как будто инстинктивно хочет отодвинуться, щекоча макушкой челюсть. — Можно пожестче. Словно это единственное поощрение, в котором Тэхен нуждается, потому что он тут же прикусывает — лишь слегка, совсем чуть-чуть, — посасывает, подключает язык и, наконец, прижимается распахнутым ртом, оставляет линию дыхания гореть на шее, и Чонгук гадает, достаточно ли Тэхен сейчас близко, чтобы ощутить, как он заводится от чего-то столь банального, как поцелуй в шею. Тот пробирается губами выше, задерживается в районе челюсти — там, где кожа более упругая, — покусывает, оттягивает зубами. Слышит протяжный выдох — ртом как будто чувствует чонгукову ухмылку, и почему-то это заводит тоже, и Тэхен сейчас горд достаточно, чтобы ответить ухмылкой — незаметно, про себя. Он целует его в щеку, а потом целует в губы. Чонгук даже с закрытыми глазами встречает его губы на полпути, ловит своими губами, и после всего, что Тэхен делал своим языком, это невероятно приятно. Он рвано дышит, наклоняет лицо, чтобы быть к нему ближе, губы раскрываются уже естественно, не могут не раскрыться. Когда он пробует его на вкус вот так, фантомное ощущение горячего языка на шее пытает, дразнит, обещает Чонгуку галактики, и кровь кипит от желания это обещание исполнить. Он заполошно дышит через нос, целует голоднее, жестче, вцепляется до боли, тянет к себе, присваивает. Тэхен дрожащей рукой хватает его за шею, как будто тонет и очень хочет спастись, выгибает спину, жмется животом к нему так тесно, как только может. И он близко, но недостаточно (он от Чонгука в ебаных световых десятилетиях), Чонгук отчаянно хочет чувствовать больше, поэтому отодвигается подальше и ложится, увлекает Тэхена за собой. Тэхен охотно подчиняется, ни на секунду не смеет оторваться от его губ — разве что для того, чтобы слегка изменить угол наклона и поцеловать глубже, вылизать его рот. Он ложится на Чонгука сверху и елозит, выпрямляет ноги, чтобы Чонгук мог приподняться на кровати. Их ноги переплетаются, Тэхен распластывается на нем всем телом — так, чтобы каждый дюйм соприкасался, чтобы собрать своей кожей каждую каплю драгоценного жара и ничего не расплескать. Чонгук проводит пальцами одной руки по его волосам, зарывается в удивительно мягкие пряди. Другой рукой ведет по склону спины, накрывает лопатку и спускается ниже, исследует позвоночник. Он бездумно раздвигает ноги, и Тэхен устраивается между, тело инстинктивно движется в поиске самых сильных ощущений, и вот так он его чувствует. Они друг друг друга чувствуют. Чонгук не знает — может, Тэхен слишком потерялся в этих ощущениях, чтобы понять, что именно он сейчас ведет, задает темп того, как они целуются и как тесно прижимаются, трутся друг об друга. Чонгук беспощадней запускает пальцы в его волосы, тянет за них, и Тэхен отстраняется с жалобным стоном. Глаза разлепляются, но тут же прилипают к чужим губам, смотрят так, что почти высасывают из Чонгука всякое желание его дразнить. Он собирает всю волю в кулак и произносит: — Нравится быть на мне, Тэ? — дышит громче, чем ожидал от себя, как будто весь воздух из его легких эти глаза тоже высосали; грудь вздымается под тэхеновой и опадает. Рука опускается ниже, ложится в центр поясницы и удерживает его тело неподвижно, он сам вскидывает бедра вверх. — Нравится быть у меня между ног? Тэхен отдирает широко раскрытые глаза от губ Чонгука, смотрит в его глаза. Потом моргает, жмется бедрами к его и признается, наклоняясь: — Да, — на выдохе, нетерпеливо втягивая нижнюю губу Чонгука в рот и снова целуя его глубже, целуя как следует. На секунду отрывается, хлопает своими дьявольскими, мутными от похоти глазами. — Хотя мне больше нравится, когда ты между моими… Он договорить едва успевает, как Чонгук уже валит его на спину — скорее чтобы застать врасплох, а не чтобы поменять положение, но тихое аханье из тэхенова рта, когда Чонгук устраивается сверху, полностью стоит того. — Так больше нравится, значит? Когда он смотрит на него теперь, прядь волос выбивается из-за уха и падает ему на глаза, но пальцы Тэхена тут же заправляют ее назад, скользят к затылку и замирают там. — Да, — почти застенчиво. Он смаргивает. — А тебе? — Для тебя — что угодно, — Чонгук наклоняет к нему лицо и целует почти целомудренно, а потом раздвигает его губы, проникает языком и целует теперь совершенно развязно, грязно. — Я бы сделал все с тобой, все ради тебя. Он жмется к нему сильнее, двусмысленно двигает бедрами, и это так восхитительно, что можно умереть, но Тэхен не хочет умирать сейчас, поэтому он проговаривает в поцелуй: — Ты вроде сказал, что заняться сейчас сексом — плохая идея… — Я передумал, — Чонгук мотает головой, кладет руку ему на бедро и гладит ею выше, сминает бок. — Столько времени прошло. Пытается поцеловать, и Тэхен лишь на секунду позволяет. — Прошло два дня. — Это слишком долго, — выдох, а потом он припечатывается к губам горячими губами, пытается добраться до розоватого сокровища. Тэхен проводит кончиком большого пальца по его скуле, улыбается в поцелуй. — Ты такой озабоченный… Чонгук на секунду отстраняется и недовольно смотрит. — И кто в этом виноват? — и снова понижает тон до шепота, снова подается ближе: — Ты сам это начал… Уселся ко мне на колени, и вообще… Тэхен задирает голову. — И это весь повод?! Чонгук снова отстраняется, уже достаточно распаленный. Приподнимается на локте, хватает Тэхена за челюсть и держит на месте, не дает отвести глаза. — Когда дело касается тебя — да, — и, наконец, забирает поцелуй, которого так жаждал. — Ты так горяч, когда ревнуешь. Тэхен фыркает, слегка приподнимается, чтобы тоже урвать свое, бормочет ему в губы: — Зато ты невыносим, когда ревнуешь. — И немного горяч? — Чонгук выпытывает. — Нет! — Тэхен мотает головой и в этот раз сам тянется к чужим губам, но Чонгук ему не дает. — М-м-м, — он кладет ладонь Тэхену на ключицы, давит, чтобы лег плашмя на кровать. — А я считал тебя хорошим лжецом, — он это шепчет менее чем в дюйме от его губ, Тэхен с готовностью распахивает рот, он очень хочет этот влажный жар, но Чонгук все нависает над ним, призраком прикосновения маячит сверху. Тэхен тянет вверх шею и, когда, не может дотянуться до него ртом, зазывающе трогает языком его нижнюю губу, и тогда Чонгук сдается, голодно набрасывается на его рот. — Бред… — тихо шепчет, и Чонгук его наказывает за это замечание — целует жестче, прикусывает кожицу, легко, но ощутимо. Но даже не думает спорить, когда вдыхает его запах через нос — целует с еще большим остервенением, стискивает пальцами бедро и толкается в него, четко давая понять, чего именно хочет. Он так сладко трется о него, чувствует его — раскаленного, упругого, как всегда восхитительно отзывчивого, тот еще вскидывает бедра в такт. Чонгук чувствует, как он, блядь, пульсирует. Он не осознает, что и сам пульсирует, пока Тэхен не пытается втиснуть руку в карман своих джинсов, отрываясь от его губ. — Мне нужно отнести белье в сушилку… Чонгук помогает ему вытащить телефон из кармана — лишь для того, чтобы его выхватить и отшвырнуть куда-то на кровать. Ни один из них не замечает и нечто другое, что выскальзывает из кармана следом и падает на простынь. — Нахуй твою сушилку, — Чонгук стонет, придавливает его своим телом. Тэхен отстраняется, извивается. — Мне надо… Упрямый толчок. — Нет! — Да, — Тэхен бормочет в настойчивые губы, обвивает Чонгука ногами и упирает ладони в его плечи — давит на них ровно с такой силой, чтобы поменяться с ним местами и усесться сверху, глядя сверху ошалелым, мутным взглядом. Теперь, когда удалось друг от друга оторваться, оба тяжело и прерывисто дышат — весь кислород был принесен в жертву недавнему поцелую. Чонгук поднимает глаза, слегка ослабляет хватку на бедре и ведет рукой вверх-вниз, даже не пытаясь подавить улыбку. — Поглядите, какой силач. Тэхен широко тянет губы в стороны и порывисто наклоняется, запечатлевает на чужих губах прощальный поцелуй и уходит, обещая на прощание: — Оставайся здесь, я вернусь через минуту.

_____

Тэхену приходится на ходу привести себя в порядок, пока он спешит вниз по лестнице — остаток улыбки еще не сошел с лица, мысли где-то далеко, и он даже не замечает чужого присутствия, пока его не окликают: — Тэ… Он испуганно вскидывает голову (тело уже повернуто к гостиной), но отступает на пару шагов и вглядывается вглубь комнаты. — А, привет, — он сглатывает, тянет руку и пару раз неловко указывает в сторону сушилки — пока сомневаясь, хочет ли объяснить свое внезапное присутствие домашними делами или свое раннее отсутствие тем фактом, что отлучался порезвиться со своим парнем. — Я просто… — Я уже переложил белье в сушилку, если ты спустился за этим, — его отец сидит в гордом одиночестве на кухонном столе; в руке — стащенный у Намджуна энергетик, внимание теперь целиком приковано к Тэхену. — Э-э, — Тэхен что-то мямлит, сцепив руки в замок. Отваживается сделать шаг к нему, поджимает губы и кивает. — Спасибо. — Обычно тебя куда больше интересует мое возвращение, — Джинсу замечает и оживленно разводит руки в стороны: — А где же допросы, свирепая моська? Тэхен вскидывает бровь. — А ты этого хочешь? Джунсу кладет руки на стол, постукивает одним пальцем по поверхности, да так тихо, что не слышно ни звука. Секунду или две молча оценивает лицо сына — у того губы поджаты, глаза ничего не выражают — вообще ничего, — и, возможно, это даже хуже свирепой моськи. Но Джунсу вяло жмет плечами. — Ладно уж, как-нибудь обойдемся. Тэхен вздыхает, возводит к потолку глаза и всплескивает руками. — А какой смысл в злых гляделках, пап? — он бессильно роняет руки вдоль тела. Джунсу кивает. Смотрит на банку в руке. — Да и в допросах тоже, — снова поднимает взгляд на сына. — Джун, похожу, тоже для этого не в настроении. — Ну, — Тэхен фыркает, с губ непроизвольно сочится жирный сок обиды, и он бросает на отца красноречивый взгляд, — теперь он побыл и по другую сторону баррикад. — Он иронично хмыкает и на секунду даже веселеет от внезапного открытия, а потом с неподдельной горечью уточняет: — Это у нас семейное — бросать. Отцовский взгляд смягчается, он чуть тянет к нему руку на столе. — Тэ… — Да знаю я, — Тэхен отмахивается. Он знает: его отец не хочет вести этот разговор в энный раз, Тэхен и сам не хочет. — Я просто… — он отодвигается стул и устало плюхается. — Я хотел предупредить Чонгука, когда думал уехать. Я собирался вернуться, — и, в его оправдание, таков и был изначальный план, но с Чонгуком редко что-то идет по плану. — Просто мы слегка увлеклись, — робко добавляет, мысленно умоляя эрекцию уйти. — А, об этом, — Джунсу подхватывает и с интересом наклоняет голову. — Ты себе Чона отхватил? — уголки губ дергаются вверх. Тэхен читает на его лице все ранние ассоциации с этой фамилией, которые его отец когда-то вложил и ему в голову. — Пап, это не… — Тэхен выдыхает и рассеянно чешет нос, подыскивая верные слова. — В смысле, он не… — А-а, ясно, — Джунсу перебивает, пересаживается на стул. — Дай угадаю: его папашка не одобряет, и отчасти поэтому ты ждал, что я тоже психану, пусть даже ты никогда не проявлял интереса к девчонкам, и, насколько я знаю, за всю жизнь был влюблен только в Саске. Первая сознательная реакция Тэхена — запротестовать, но ему предшествует неподдельное удивление. Брови подлетают к линии волос, голос звучит по-детскому звонко: — Ты помнишь?! Выражение лица Джунсу становится ласковым. — Я же папка твой, — и Тэхен отводит глаза от внезапной сентиментальности в этой фразе, смотрит на памятные царапины на столе. — Это была не влюбленность, — и тут он резко вспоминает, что хотел протестовать, — а интерес к развитию его персонажа! — Как скажешь, — отец кивает, даже не пытаясь изобразить искренность. Хватается за дно банки, чуть взвешивает на ладони и с неохотой ставит на место. — Неужто он потерял все плюшки быть Чоном? Тэхен вскидывает на него взгляд — бровь ползет так высоко, что один глаз становится больше другого. — Плюшки? — кисло переспрашивает; реакция отца уже даже не удивляет и за живое не трогает. — Ну-у, — отец жмет плечами, наконец-то подносит к губам напиток, хотя Тэхен по звуку понимает, что банка пуста. — Ты не можешь этого отрицать, — он потягивает воздух, лишь бы чем-то себя занять, опускает банку и рассматривает. — Он останется у нас? Теперь Тэхен тоже косится на логотип на банке. — Нет, он пока у своей тети. К его удивлению, отец реагирует бурно: — О, Чон Мэй Су, если правильно помню! — Ага, она самая, — Тэхен кивает, в глазах загорается интерес. — Ты ее знаешь? — Она мне как-то влепила пощечину, — Джунсу напрягает извилины. Чешет затылок и морщит нос. — Вот только забыл, за что… Тэхен фыркает. — Я вообще не удивлен. Джунсу бросает на него выразительный взгляд, но он уже давно утратил свой авторитет в этой семье, чтобы этот взгляд что-то значил, так что коротко и нерешительно добавляет: — А почему он тут не останется? — таким непринужденным тоном, какой Тэхен за ним не замечал. — Моя комната уже поди мхом поросла, пока меня не было. — Не переживай, — Тэхен склоняет набок голову, прищуривает глаза и с какой-то нездоровой гордостью признается: — Мы в нее захаживали, — он делает паузу, неловко трогает губы языком. Сцепляет под стулом лодыжки, чтобы коленки не дрыгали. — Но Джиу его не сильно-то жалует. — Ну, — Джунсу рассуждает вслух, — он же Чон. У нас в крови взаимно друг друга недолюбливать, — он ждет, что Тэхен с этим согласится. Оставляет место для ремарки, для легкого обесценивания, но Тэхен в ответ лишь нехотя кивает и вздыхает в молчаливом напряжении. Джунсу изучает его в этой повиснувшей тишине, мажет глазами по окаменевшему лицу своего сына. Что-то меняется в его тоне, он его понижает до слышимой мягкости, интересуется: — Как ты вообще с ним сошелся? — А это, папа, — Тэхен выдыхает и откидывается на стуле, давая себе некоторую дистанцию; руки лежат на столе, пальцы находят друг друга и начинают бессмысленную игру с целью отвлечься, — долгая и позорная история. — Мне позор неведом. — Я в курсе, — холод в глазах, которым Тэхен моментально его одаривает, короток, но пробирает до костей. — Но у меня по-другому, — нервно ерзает на стуле и скользит руками по столешнице, расстопыривает пальцы и ладони, будто они помогут лучше объяснить. — Слушай, все сложно, и… — он пялится на стол, потом на своего отца, быстро смачивает языком нижнюю губу — как будто еще чувствует на ней вкус Чонгука. — Он пару раз плохо со мной обошелся, но я… только не смейся, прошу, — он просит широко распахнутыми, уязвимыми глазами, но не дает отцу шанса ответить — тут же выпаливает: — Я люблю его. И я останусь с ним. Он как-то нервно моргает, взгляд скачет с отцовского носа на лоб, и ни на секунду — в его глаза. Он правда очень, очень не хочет, чтобы над ним насмехались. — Я бы не стал над таким смеяться, Тэ, — Джунсу отвечает глухо и с такой удивительной честностью, что Тэхену добрую минуту и впрямь чудится, что над ним смеются. — Плохо обошелся, говоришь? Тэхен тупит взгляд, отворачивает голову в сторону — к раковине, тянется рукой к затылку. Сгребает волосы в кулак, запускает пальцы в пряди, успокаивает себя. Ему почти кажется, что он видит себя у этой сраной раковины — осунувшимся, с поникшими плечами, — так что жмурит глаза, снова распахивает (это просто, блядь, раковина), и на одном дыхании признается, не пряча упрека в голосе: — Наверное, ты научил меня прощать по-настоящему дерьмовые вещи, папа. Джунсу не отводит глаза, когда Тэхен вновь смотрит на него. Вместо этого — ласково: — Я ведь всегда возвращаюсь. Тэхен кивает. — Знаю, — разжимает лодыжки, вытягивает ноги под столом, упирает пятки в пол. — Не хочу об этом говорить, — отмахивается, — о том, что сделал Чонгук. Это его второй и последний шанс со мной. Но пока я рад, что дал ему этот шанс. И это все, что тебе нужно знать, — и настойчиво повторяет: — Никаких вопросов. Порой он ненавидит, что его отец отсутствует так долго, что они учатся справляться сами, но и присутствует достаточно, чтобы знать их как облупленных. Потому что Джунсу ставит пустой рэдбулл на стол, протягивает руку к тэхеновой и тихо спрашивает: — Он тебя сильно ранил, а? — Никаких вопросов, — в этот раз — менее твердо. — Тэ! — голос раздается сверху. Чонгук зовет его по имени, и Тэхен прожил достаточно лет в этом доме, чтобы с точностью определить его местонахождение, но, пока тот спускается по ступенькам, все равно молится про себя, чтобы он не услышал последнюю реплику. — Мне нужно будет уйти где-то через полчаса, — Чонгук глядит на него — и только на него. — А то метро закроется, ты можешь… — Я иду, — Тэхен заверяет, поворачивается к нему, остановившемуся посреди лестницы. Чонгук бросает беглый взгляд на Джунсу, потом снова — на Тэхена, кивает ему и одними губами говорит «окей». Разворачивается, чтобы уйти, одну ногу ставит на верхнюю ступеньку, как вдруг его прерывает голос: — Не посидишь с нами? Тэхен резко поворачивается к отцу, глаза красноречиво округляются — и отец это считывает, но всецело игнорирует. — Думаю, это необязательно… — Да ну ладно тебе, иди сюда, — Джунсу отмахивается. — Мой ребенок впервые крутит шуры-муры, так что я точно не знаю, как это делается по протоколу, но хоть познакомлюсь с тобой по-человечески. Чонгук нерешительно мнется на ступеньке, но когда Тэхен не оборачивается, чтобы взглядом предупредить, а буравит им отца, начинает медленно спускаться, делая паузу на каждом шаге — вдруг его все-таки остановят. Его не останавливают. Он концентрируется на Джунсу. — Что-то я ни разу не знакомился с твоими подружками, — Тэхен не может не вставить. — В глазах моих подружек ты обычно погибал в какой-то ужасной аварии, страдал неизлечимой болезнью или вообще не рождался, — Джунсу с улыбкой напоминает ему, когда Чонгук подтягивает к себе ближайший от Тэхена стул, пододвигает еще ближе к нему и садится. — Итак, — Джунсу поворачивается к нему. — Ты у нас Чон Чонгук, значит? Чонгук придвигается к столу и кладет на него локти. — Так точно. Джунсу сияет, лицо сочится еще большей иронией, чем прежде. — Твой папашка, поди, про меня такие чудные байки наплел. — Хм-м, — Чонгук хмыкает, кивает, — он и правда задействовал весь свой лексикон, чтобы вас описать. — Это взаимно, — пауза. — Без обид. Чонгук поспешно качает головой. — Никаких обид. Я, пожалуй, еще похлеще бы выразился, — уверяет, нисколько не кривя душой. Они еще с пару секунд кивают друг другу — Джунсу начинает казаться Тэхену блядской болванкой, он уже хочет попросить его остановиться, как вдруг тот успокаивается сам. А потом замечает ровным и спокойным тоном: — Слышал, ты причинял моему сыну боль. — Папа!— Тэхен моментально шипит. Ни один из мужчин не удостаивает его взглядом. — Да, — Чонгук признается, кивает. Тэхен оглядывает его профиль, желая что-то считать с его черт, но тот уже вернулся к сдержанности, которая как будто естественна для него в присутствии незнакомца. — Слышал, вы тоже. У Тэхена отвисает челюсть. Он поворачивается к отцу. — Да, — признается Джунсу в свою очередь. — И я сожалею. Чонгук через нос выдыхает. — Ну, пока у нас много общего. — И я люблю своего сына, — добавляет Джунсу. Звучит как вызов. Чонгук его принимает. — Еще одна галочка в списке. — Собираешься снова сделать ему больно? Это — первый раз, когда Чонгук замолкает. Губы складываются в линию, челюсть тикает и наконец-то двигается. — Нет, — коротко и ясно встряхивает головой. — Намеренно — нет… Никогда. — Лучше поверю тебе, а то сынуле ты по душе. — Я его так-то люблю, — Тэхен поправляет — больше ради Чонгука, чем ради отца. Джунсу цокает языком. — Я про Вуджина говорил, Тэхен, — черты кривятся в улыбке, он чуть покачивает головой. — Не льсти себе, тебе веры нет. — А ты чего скалишься?! — Тэхен поворачивается к Чонгуку, когда тот пытается скрыть смешок — безуспешно. Шлепает его по бедру под столом, оставляет там руку. — Мне тут из-за тебя не верят! — Ладно, малыши, — Джунсу прерывает его, не успевает Чонгук и рта раскрыть. — Я бы с радостью поболтал, но что-то с ног валюсь, — он встает, вытягивает руки в слишком уж старательном зевке, учитывая, что недавно залил в себя целую банку рэдбулла. — О, и я обещал Ву, что сегодня посплю на твоем месте, Тэ, так что моя комната еще свободна, а твоя постелька занята, увы, — вскидывает брови, что ни разу не намек. — Завтра договорим, ладушки? — склоняет голову. — Я скучал по тебе. Тэхену хочется фыркнуть. Вместо этого он сцепляет руки на груди, откидывается на спинку и глядит почти надменно. — Ты скучал по мне? — с недоверием. — Да, Тэхен, — Джунсу подтверждает. — Я очень по тебе скучал. Тэхен все-таки чуть фыркает, взгляд сползает на коленки. — Прибереги это для Вуджина, пап. Джунсу с секунду или две стоит как вкопанный, взгляд прикован к сыну, но тот отказывается ответить ему тем же. Джунсу кивает, принимает это. — Будь по-твоему, — бормочет, тяжким вздохом признает поражение и начинает подниматься по лестнице. — Сладких снов, Чонгук. — Доброй ночи. Едва Джунсу исчезает, бросив последний взгляд на сына, который тот оставляет без ответа, рука Чонгука словно сама по себе левитирует и притягивается к его затылку. — Ты в норме? — массирует пальцами смуглую шею. Тэхен откидывается назад, поближе к прикосновению, смыкает веки. — Да, — вздыхает. — Он… — осекается и сглатывает. — В нашей семье это обычная практика, — наконец говорит, не зная, как лучше сформулировать нечто подобное. — Мне уже не больно, — жмет плечами, — когда я знаю, чего от него ждать. — Надолго он останется, как думаешь? — Чонгук надавливает сильнее, наблюдает, как брови Тэхена сходятся на переносице, губы лишь едва размыкаются. — Тут не угадаешь, — очередной легкий вздох. — Надеюсь, подольше. Ради Вуджина. Чонгук кивает, соглашаясь про себя, продолжает растирать его плечи, и выражение тэхенова лица постепенно меняется, становясь все красивее с каждой секундой, и Чонгук объявляет: — Упс, бумажник наверху оставил. Тэхен разлепляет глаза, на губах возникает легкая дразнящая усмешка, хотя сам он уже поднимается на ноги. — Ты это нарочно? Чонгук опускает руку, тоже усмехается и следует за ним вверх по лестнице. — Да он у меня из кармана выпал, пока кое-кто ко мне приставал.

_________

Тэхен тщательно проверяет, что как следует закрыл дверь, пока Чонгук, похоже, и впрямь ищет в простынях свой выпавший бумажник. Тэхен слышит шуршание ткани, а потом то резко прекращается. — Тэхен, это что? — в голосе Чонгука слышно что-то неразличимое для Тэхена; он — громкий, высокий, и в нем слишком много воздуха. — Ты о чем? — Тэхен растерянно уточняет, подходит к нему со спины. Чонгук одной рукой сжимает простынь, вторую подносит к лицу, но его плечо загораживает обзор. У Тэхена нет времени тянуться до него как следует — он вскидывает одну руку, хватается за чужое плечо, но Чонгук уже сам разворачивается, и Тэхен видит. — Что это, нахуй, такое? Сердце отбивает марш. Он уже давно не видел глаза Чонгука такими, как теперь, когда на его ладони лежит таблетка. Тэхен вскидывает свою собственную ладонь, защищается: — Не повышай голос, Вуджин… — Я, блядь, не повышу голос, если скажешь, что это, мать твою, такое и откуда оно здесь! — поправочка — Тэхен вообще никогда не видел глаза Чонгука такими. Он точно видел его злым — эта злость и сейчас в него просачивается, но не только она. Его голос дрожит в глотке как камень в пещере при обвале, прежде чем тяжело слететь с губ. Он звучит испуганно. — Это… — Это экстази, Тэхен! — Чонгук сжимает в кулаке пакетик с таблеткой, делает к Тэхену шаг. — Вот, что это, блядь, такое! Это экстази Кая! И я хочу знать, почему оно здесь! — Тише, ты почти орешь… — Тэхен бормочет, ни на секунду не сводит с него глаз. — Да, я почти ору, потому что лучше знать, что вы с Богомом лучшие дружки, чем видеть это! — он сильнее сжимает кулак, сильнее сжимает таблетку. — Ясно тебе, блядь?! — слова сыпятся из него камнями, тон бесконечно далек от спокойного. — Да лучше бы, нахуй, вы друг другу косички плели по выходным, чем… — Чонгук, — Тэхен решительно перебивает, поднимает руку, чтобы привлечь его рассеянное внимание, хватает за запястье. — Я не хочу это, — глазами обещает, уверяюще стискивает его руку, голос искренен. Зрачки Чонгука судорожно бегают по его лицу, обводят каждую черту; он впервые берет паузу, лишь бы просто перевести дыхание. Он выдыхает, понижает тон, но тот все так же жесток, так же держит Тэхена за горло. — Хорошо, потому что это блядская ловушка. Тэхен разжимает пальцы на его запястье, с коротким смешком скрещивает руки на груди. — Будто ты сам полжизни на кокаин не спустил — только недавно слез, так что… — он хочет отступить, соскочить с темы, но Чонгук ему не дает. Совсем не так он представлял их последние полчаса вместе в этот день. — Я не говорю, что, если к этому притронешься, сразу зависимым станешь. Я говорю, что ты в принципе не притронешься. Эта ремарка всецело завладевает тэхеновым вниманием, он тычет пальцем ему в грудь. — Во-первых, ты не имеешь права мне приказывать… — Ладно, — Чонгук его прерывает; рука, сжимающая таблетку, чертит в воздухе четкую линию, — тут я не спорю. Окей, в чем угодно другом — без вопросов, никаких приказов, — он запинается, но справляется с собой, качает головой, явно уступая, остужает тэхенов пыл. — Но к наркоте ты притронешься только через мой, нахуй, труп! — моргает часто-часто, и, когда снова распахивает глаза, те почему-то кажутся влажными. — Да даже тогда, ясно? Даже если меня закопают на шесть футов под землей… Тэхен мнется, кусает изнутри щеку. Делает к нему шаг, глотает досаду. — Я и не хочу к ней притрагиваться! Чонгук снова вскидывает кулак, слегка ослабляет хватку — пакетик теперь болтается между пальцами, прямо как недавно у Кая. — Тогда какого хера она вывалилась у тебя из джинсов? Тэхен открывает рот, язык становится тяжелым, неповоротливым. Он ведет им по внутренней кромке зубов, веки нерешительно трепещут, но, наконец, заговаривает. — Кай сказал, если я приберегу это на время, он, возможно, перестанет совать нос в твои дела. — Кай? — Чонгук повторяет беззвучно, одними губами; у него отвисает челюсть, лицо моментально меняется, будто его озарило. — Ты с Каем напрямую говорил?! — Он сам ко мне подошел! — Тэхен оправдывается — быстро, убедительно, выдавая неосознанную вину где-то в подкорке. — В Озоне, — продолжает спокойнее. — Сказал, отстанет от тебя, если я это подержу у себя какое-то время, а потом верну ему. Чонгук вскидывает брови. — Отстанет от меня? — Угу, — пожатие плеч. — Тэ, — Чонгук явно борется с раздражением, второй рукой трет щеку и глаз, стирает досаду. — Единственное, чего я по-настоящему хочу от Кая — это чтобы он отстал от тебя, — устало роняет руку. — Не ходи к нему. — Я хотел сделать это лишь ради тебя, — Тэхен признается практически шепотом. — Что ж, не надо, — выходит резко — слишком резко, и по тому, как выражение лица Тэхена мгновенно меняется, он физически ощущает кислый ком вины в горле. — Я собирался тебе рассказать, — Тэхен оправдывается, тоже повышает голос — морщится и хмурит брови. — Я просто не думал… — Эй, — Чонгук подходит ближе, накрывает ладонью его локоть, привлекает к себе внимание, — послушай меня, Тэ. Давай так… — он облизывает губы, подыскивает нужные слова, — если делаем что-то друг для друга, то сначала советуемся, идет? — он ведет рукой вверх и вниз, успокаивает. — Так оно и работает. Мы разговариваем. Тэхен поджимает губы, отводит взгляд и снова возвращает на него. — Но я думал… — Послушай меня, — Чонгук подходит ближе и легонько стискивает его руку, их тела соприкасаются, обмениваются живым теплом. — Послушай меня. Каю нельзя доверять. Это, — он поднимает таблетку, пакетик между ними почти угрожающе покачивается из стороны в сторону, — это уловка. Он дал ее тебе либо затем, чтобы ты ее принял и словил кайф, — он делает паузу, бегло изучает тэхеново лицо, чтобы понять, дошел ли до него смысл сказанного, — либо чтобы я подумал, что ты ее примешь, — он сомневается, что способен передать словами то, как сильно бы он, блядь, испугался, если бы и Тэхен подсел. — Если Кай придет к тебе, ты пойдешь ко мне, окей? И я тебе не приказываю — я тебя прошу, — рука нежно гладит, взгляд смягчается. — Только в случаях с Каем, и все. Может, ему и необязательно было это говорить. Может, Тэхен уже достаточно хорошо его знает, потому что стискивает губы и кивает. — Да, — выдыхает, сдает оборону. — Хорошо. Чонгук кивает тоже, крепче стискивает его руку и окончательно отпускает. — Спасибо, — он отходит, возвращается к кровати, чтобы найти свой бумажник, убирает таблетку в карман. Тэхен глядит ему вслед, подносит к губам большой палец, ногтем проводит по кромке зубов. — Знаешь, он мне напомнил тебя, — выпускает признание в воздух, и голос после минутного молчания звучит иначе. — Каким ты был со мной раньше, — уточняет. — Ему нравится поиграть, да? — Угу, — тяжкий вздох, из которого Тэхен легко догадывается: это не первый раз, когда Чонгука подвергают этому сравнению — будь то другие люди или он сам. — Я почти уверен, что где-то есть альтернативная вселенная, в которой мы с Каем лучшие друзья, — он сует бумажник в карман и поворачивается к Тэхену. — Наверное, в ней же я искренне верю, что я — натурал, и пойду по врачам из-за эректильной дисфункции в двадцать пять или около того. Тэхен супится. — А меня в твоей альтернативной вселенной не предусмотрено? — Ну почему, ты все так же работаешь в Руже, — Чонгук подходит к нему, обнимает обеими руками, смыкает собственное запястье за чужой поясницей. — Так, — Тэхен кивает, кладет руки ему на плечи, обвивает шею. — И я часто на тебя заглядываюсь, потому что ты правда хорошенький, а еще у тебя лучшая задница в стране, — пальцы Чонгука скользят ниже, чертят изгиб спины; движение электризует своей скромностью, у Тэхена в желудке словно крошечные молнии. — И тогда я понимаю, что мысли о твоей заднице, твоих губах и глазах действуют лучше любой виагры, которую мне прописывают. Тэхен возвращает к себе одну руку, гладит пальцем ключицу, где оставил недавно свой след, скользит за своим движением глазами. — Но в ней мы никогда не будем вместе? Чонгук не сводит с него глаз, на губах танцует легкая улыбка — чуть ласковая, чуть печальная. — Я не знаю, — откровенно. Тэхен красноречиво жмет плечами, вскидывает взгляд и ловит им чонгуков. — Тогда хуйня эта твоя альтернативная вселенная. — Да, — Чонгук кивает, наклоняется к нему, веки с каждым миллиметром все сильнее занавешивают зрачки, пока он не видит лишь размытую родинку на носу Тэхена. — Та еще хуйня, — шепчет ему в рот и накрывает верхнюю губу своей, с легким нажимом целует и отстраняется прежде, чем затеряться в этом поцелуе. — Мне скоро нужно будет идти, Тэ. — Нет, я хочу, чтобы ты остался! — Тэхен протестует, снова сцепляет руки на шее, в этот раз крепче. Чонгук качает головой с невеселым смешком, разжимает собственные руки. — Твоей сестре завтрак в рот не полезет. — Чонгук, — Тэхен напористо возражает, — ты не боишься своего отца. А я не боюсь свою сестру, — теперь он сам подается к нему, приникает к губам, запечатывая крепкий поцелуй на них, отступает. — Пожалуйста, останься. Я разберусь с ней. А завтра навестим твою сестру, да? — он поддевает прядь чонгуковых волос, наматывает на палец. У Чонгука волосы еще длиннее стали. — Но сейчас нам нужно кое-что закончить, — он поддразнивает, трется носом о его нос. — М-м-м, какой искуситель, — Чонгук стонет, руки так и чешутся вернуться туда, где им самое место — Тэхену на задницу. Тэхен выдыхает, зубами чуть прихватывает нижнюю губу Чонгука и оттягивает. — Тогда скажи «да», — успокаивает укус кончиком влажного языка. Очень может быть, что Чонгук от этого вздрагивает, но он не уверен. — Дай я напишу Мэй, — он выдыхает, и Тэхен, наконец, отпускает его, позволяет ему сделать озвученное — с гордой, победной ухмылкой. Чонгук отступает назад, чтобы извлечь телефон из кармана. — Кстати, — пока печатает; каждый раз, как экран светит ему в лицо, он вспоминает, что до конца месяца нужно купить себе новую симку, не привязанную к отцу. Ему в принципе нужно все новое. — В этом году мы отметим твой день рождения. — Что? — Тэхен смотрит на него со скепсисом. — Твой день рождения, — Чонгук поднимает взгляд и убирает телефон в карман — прямо туда же, где таблетка от Кая. — Мы его отметим. Тэхен чуть сужает глаза, сцепляет руки на груди и с вызовом вздергивает подбородок. — Ты ж даже не знаешь, когда у меня день рождения. Чонгук отзеркаливает его позу, задирает подбородок еще выше. — А что, если знаю? — Не знаешь! — Тэхен настаивает — разумеется, он прав. У него самого в голове зачем-то целый список дней рождения обитателей Мажорвилля. На некоторых он присутствовал в качестве обслуживающего персонала, представляя, каково это — быть по ту сторону. И Чонгук, возможно, многое о нем узнал, но он никогда открыто не спрашивал о его дне рождения — нет никаких шансов, что он случайно узнал дату за годы их вынужденного и не слишком близкого знакомства. Только вот Чонгук умеет удивлять. Он тянет губы в стороны и говорит, выпячивая грудь: — Тридцатого декабря. Тэхен роняет руки. — Да какого ху… — У тебя в инсте указано, — Чонгук жмет плечами. — Ты на меня не подписан… — на лице Тэхена читается замешательство, а потом его вдруг озаряет. — Чонгук, ты меня сталкерил?! — Чего?! — Чонгук фыркает. — Вот еще! Я просто… я фотки твои просматривал, и все такое. Тэхен ухмыляется во все тридцать два, нахально делает шаг к нему. — Так, значит, сталкерил. Для любого знающего человека это прозвучало бы как шутка. Чон Чонгук сталкерит инстаграм-страницу Ким Тэхена, у которой всего-то 119 подписчиков. Чонгук фыркает. — Да у тебя фоток штук пять от силы, чего там сталкерить-то! Тэхен подходит ближе, дразнит. — Тогда зачем ты сталкерил? И вдруг в очередную мимолетную секунду честности Чонгук жмет плечами и быстро выпаливает: — Скучал по тебе, — тут же головой мотает, не дает Тэхену и секунду на переварить, не то что — на ответить. — Если не хочешь, чтобы я сталкерил, закрой профиль! Давно пора, к слову. Тэхен позволяет себе единственную реакцию на это невнятное признание — уголок его рта ползет вверх. — И зачем? — Чтобы другие не сталкерили! Тэхен с притворной задумчивостью давит пальцем на подбородок. — И как же ты тогда новые фотки увидишь? — Подпишусь на тебя. — Кто сказал, что я позволю? — Ну и не позволяй, — Чонгук ступает вперед, пространство между ними сокращается до минимума, так, что тесно воздуху; руки снова на тэхеновой заднице — многообещающе стискивают, приручают. — Тогда я сам твоих фоток наделаю, — понижает тон. — Сфотографирую тебя таким, каким тебя могу видеть только я. Тэхен легко поддается мелодии этой дудочки, руки сами по себе прокладывают путь к телу Чонгука. — Да что ты? — Угу, — Чонгук завороженно смотрит на то, как движутся губы, пересчитывает трещинки на них. Тэхен скользит ладонью по его груди, пальцы гладят голую кожу шеи. — И каким же меня можешь видеть только ты? — шепчет, потому что лишь шепот и способен уместиться в тесной близости между ними. Чонгук отдирает глаза от его губ и перехватывает взгляд Тэхена, в нем взрываются бенгальские огоньки возбуждения. — Я могу быть уверен, что ты будешь вести себя тихо? Тэхен хмурится. — Что? Он даже ничего понять не успевает — локти уже вжаты в грудь, предплечья уперты в матрас. — Черт! — удивляется, но сразу же смеется, чуть приподнимаясь на руках и выгибая спину — остается лежать на животе, пусть и пытается откинуть волосы с глаз, оглянуться на Чонгука. — Вот ведь неугомонный! Чонгук встает коленом на кровать, с удивительной ловкостью скользит своим телом по телу Тэхена — пока не полноценно касаясь, но обещающе нависая сверху; его ладони — единственная опора, которая ему нужна, когда он подносит губы к тэхенову уху. — Я уже полчаса сдерживаю стояк, — он влажно выдыхает, зубы дразнят ложбинку за ухом, спускаются к мочке и слегка ее оттягивают. Его бедра смещаются вниз, наконец-то вступают с Тэхеном в контакт, он легко укладывается сверху, накрывает весом собственного тела. Опускает голову, находит губами смуглую шею и припечатывается мокрым, распахнутым ртом — так нежно, будто штаны на нем не разрываются сейчас. Дыхание жаркое, тело — еще жарче, Тэхен чувствует, как нечто внутри него пробуждается к жизни — так делятся клетки, так зарождаются галактики. Болтовня с вечно отсутствующим отцом Тэхена — действенный способ подавить эрекцию, но Чонгук к нему жмется, легко, но уверенно трется о него своим пахом, и это — еще более действенный и быстрый способ разогнать его кровь. Он переносит на Тэхена большую часть своего веса, бедра двигаются так плавно, показательно. Опирается лишь на одну ладонь, второй сминает бок Тэхена, будто о чем-то просит. Губы без устали трудятся — опаляют, оставляют на чувствительной шее свои отпечатки. Тэхена бы смутило то, как быстро его дыхание становится поверхностным от малейшего внимания к его телу, какими свинцовыми становятся веки, если бы он не чувствовал, как сам Чонгук рядом с ним твердеет, не знал бы его тело достаточно хорошо, чтобы понять, когда то перестает поддаваться контролю и начинает двигаться, подчиняясь инстинкту преследования. Чонгук чуть вскидывает бедра, рука задирает на Тэхене футболку, ладонь и пальцы скользят по голой коже, гладят живот. — Хочу посмотреть, смогу ли заставить тебя кончить одним своим ртом, — глаза Чонгука выжигают все живое, следят за движением своих же пальцев, теребящих пояс штанов. — Можно? Тэхен сейчас задохнется. — Дх-а, пожалуйста… — Ты такой красивый… — Чонгук пьяно бормочет, стягивает с него одежду. Тэхен выгибает спину, поворачивает голову; волосы растрепались, в глазах хозяйствует невинно гордая улыбка, и от нее он каким-то образом еще красивей. — Мне нравится быть красивым для тебя. — Да? — Чонгук нахально опускает голову, дразнит кожу пальцами, погружает их в нее как в воск. — Нравится, значит? Тэхен укладывается щекой на матрас, ловит ртом внезапные ощущения. — Мне нравится все, что ты со мной делаешь, — признается потерянным шепотом. — В прошлый раз я хорошо справился? — Чонгук спрашивает — ну или подначивает, напрашивается на комплименты, и Тэхен рад дать ему парочку, раз уж он так счастлив их получать. — Ты прекрасно справился. Это было восхитительно. — И я тоже вспомнил… — Чонгук безжалостно дразнит, хотя голос кажется ласковым, — …что ты весь обкончался. Тэхен снова оглядывается через плечо, глаза блестят сталью. — Не будь таким гондоном. — Тебе нравится, когда я гондон, — Чонгук снова наклоняется, не упускает шанс поцеловать его в перерыве. — Кстати, о гондонах… Когда он заставляет его обкончаться еще раз, Тэхен слишком уставший, чтобы отплатить ему чем-то помимо ленивой дрочки, но и это прекрасно. Это непринужденно и легко — Тэхен кладет подбородок ему на плечо, закидывает бедро на его и ласкает, шепча ему на ухо как невинные, так и непристойные словечки, и пусть это не самый мощный оргазм Чонгука, но, безусловно, один из любимых.

_______

Они не желают друг другу сладких снов после того, как оба достигают оргазма. Чонгук перекидывает руку Тэхену через живот, и вот так они засыпают. Есть что-то необыкновенно легкое в утреннем бессловном ленивом сексе. Он нетороплив, размерен и тих. В нем есть нечто обнадеживающее — совершенно иная близость в сравнении с той, что они знали друг с другом до этих пор; Тэхен, безусловно, привыкнет. Дыхание Чонгука шевелит волоски у него на затылке, когда он глубоко вздыхает, чуть ерзает на постели. — Доброе утро, — сонно бормочет Тэхену в макушку, и прикосновение его губ — щекочущее, влажное, — растягивает на его лице улыбку. — Доброе, — бормотание в ответ.

______

— Эй, — Чонгук его окликает, привлекая к себе внимание, ждет, пока тот повернется, и швыряет в него пакетик — упивается чуть удивленным выражением на его лице, когда то быстро сменяется осознанием. — Спасибо, что проверил моего парня на прочность, — Чонгук медленно подходит к Каю в его клубе, и тот отворачивается от парня, с которым говорил, чтобы уделить все свое безраздельное внимание новоприбывшему. Чонгук шагает вдумчиво и уверенно — и по-прежнему так, будто у него за спиной весь Мажорвилль, которым он вертит одним движением мизинца (что на самом деле не так, но он не может этого выказать ни своим поведением, ни одним движением бровей). — Он крепкий орешек, — заявляет громко и четко, останавливается в паре дюймов от Кая — тот жмет таблетку к груди и смотрит на Чонгука с напряженным, но растущим любопытством. Чонгук кивает на пакетик. — Можешь себе это в задницу затолкать. Кай причмокивает губами, поджимает их, коротко обдумывая сказанное — вскидывает голову и выпаливает, зло сверкая глазами: — Сученыш рассказал тебе… — За языком следи! — Чонгук инстинктивно предупреждает. — Он рассказал бы мне все, так что не испытывай его! — еще на шаг приближается к нему, ставит одну ногу чуть впереди — стойка незаметно позволяет слегка раздвинуть ноги, быть готовым. — Еще он упомянул, что ты руки распускал. Кай совершает ошибку — смотрит с гордостью и снисхождением. Он кривит губы в легчайшей плотоядной ухмылке, каждый мускул Чонгука от нее напрягается. — Распускал, и что? — и вот тогда Чонгук отводит руку назад и со всей дури бьет его в челюсть. Нижние зубы клацают об верхние, сила удара такая, что тонкая кожа слизистой в районе щек и десен рвется. Пара струек крови оказывается на полу — как и Кай, скорее застигнутый врасплох, чем реально пострадавший. Он рефлекторно выставляет локоть, ударяется им об пол — останется синяк, Чонгук знает. Останется синяк, и Кай какое-то время будет чувствовать. Он будет помнить. Чонгук убирает руку, та обмякает у бедра. Костяшки пальцев чуть саднит, но в жжении есть нечто приятное. — Еще раз к нему притронешься, и будет больнее. Кай трогает губы тремя пальцами, отнимает их и замечает кровь на подушечках. Поднимает глаза на Чонгука, рычит: — Да я буквально его едва тронул, Чон! Чонгук упирает ладони в колени и слегка к нему наклоняется. — Когда я говорю «не трогай его», я не имею в виду «не трахай». Я имею в виду «не трогай», — он выпрямляется, обращаясь к нему теперь сверху-вниз, выпячивает челюсть. — Знай свое место. Если еще хоть на пушечный выстрел к нему подойдешь, пока меня не будет рядом, особенно — с этой дрянью, Субин останется единственным дилером в Озоне, и на ринге тоже, — он ему кивает, улыбается на удивление беззлобно и, развернувшись на каблуках, уходит, бросив на прощание насмешливое: — Удачки. Кай глядит ему вслед, пока тот не растворяется за дверью, и сразу же отталкивается ладонью от пола. Парень по другую сторону барной стойки быстро вскакивает на ноги и подхватывает его под локоть до того, как Кай успевает полноценно встать, но, конечно, не раньше, чем Чон Чонгук уходит — лишь бы тот не смог лицезреть, что Каю нужна помощь. — Кай, — цедит от усилия, хватаясь за него, чтобы поддержать. — Да в норме я, — Кай стряхивает его руку, поднимаясь на ноги, глаза не отлипают от двери. На подбородке — красные капли, но он не хочет их стирать рукой. Нет, он пробует их на вкус, посасывает нижнюю губу и сглатывает кровь во рту; привкус металла знаком его языку, но чтобы от руки Чонгука — это что-то новенькое. — Как же сученыш его отдрессировал, — Кай задирает подбородок и щурит глаза. Змея на шее изгибается всем телом в такт движению, глаза-щелочки сужаются тоже под стать хозяину. — Я в восторге, — он проговаривает медленно и низко, чем удивляет всех присутствующих. Кай разворачивается, снова хватает письменную ручку и наконец-то позволяет себе вытереть капли слюны и крови, пачкающие подбородок. — Правда, было бы куда веселее, если бы Чон не дрессировал свою сучку тоже, — почти капризно, уставившись на свои бумаги с подсчетом выручки. Парень рядом наклоняется к нему. — Он так предан Чону? Кай вскидывает на него глаза, на лице — безрадостная усмешка. — Да он буквально сказал, что принадлежит ему, — шипит, выдавливает из себя смешок. — Он себя с ним чувствует куда увереннее, чем Джулия. — Его можно понять, — мужчина сильней сгибает шею, проверяет, не осталась ли на лице Кая кровь. — Он раньше никогда вас не бил, — мягко и непринужденно, стараясь не задеть за живое этим напоминанием, но губы Кая по-прежнему сжаты. — Мне нужно вытурить Чонгука из этой семейки, тогда и Намджуна достать будет раз плюнуть, — он бросает ручку, кладет локти на стойку и сцепляет пальцы, не обращая внимания на то, как ручка делает в воздухе оборот и падает рядом с дурацкой таблеткой. — Кимы — ебаные паразиты, и я их раздавлю, — ухмыляется. Парень выпрямляется, кивает. Постукивает пальцем по столешнице. — А с дитём как быть? — отваживается спросить. Кай резко поворачивает голову к нему, сдвигает брови. — Что? — Ну там ребенок вроде? — парень возвращается на свое законное место за стойкой. — Младший брат этого педика. Лицо Кая разглаживается, едва он прозревает, кончики губ вдруг снова тянутся в стороны. — Все верно, Вуджин, — кивает самому себе, скалит рот, обнажая блестящие зубы, те окрашены остатками стертой крови. — Если ты про Вуджина — так сученыш назвал, — вспоминает. — Имя не знаю, босс, — парень жмет плечами, выуживает из кармана еще одну ручку и аккуратно кладет в углубление между листами под носом у Кая, где она так и остается, — но по-моему он ходит в детский сад с моим племяшем. Кай вскидывает подбородок, глаза распахиваются и блестят недобрым светом. — Ну ты… — с пылом тычет пальцем в парня. — Всегда знал, что тебя ко мне сама судьба послала! — черты его лица измазаны зловещим удовлетворением как кровью, он выпрямляется, расправляет плечи и широко разводит руки в стороны. Парень за стойкой позволяет себе улыбнуться — гордо и втихаря, — наклоняет голову к страницам, прежде чем лицо Кая снова меняется, брови сходятся вместе, и он, спохватившись, интересуется: — Как, говоришь, тебя зовут?

_____

Первое, что Тэхен снова слышит о Кло Ын — нескончаемая болтовня о ней; даже в таком месте, как это, ее имя не может не слетать с губ. — Интересно, как близняшка Чон пахнет между ног, — чей-то гаденький, довольный комментарий; он сопровождается звуком собирающейся в глотке слюны и смачного плевка, что достигает тэхенова слуха. Он тут же поворачивается к Чонгуку, чье присутствие в центре зала, вероятнее всего, и спровоцировало комментарий — не зря Тэхен слышит шарканье его ног по полу. Тот уже поднимается со стула, кладет руку на стол, чтобы оттолкнуться, но так и не успевает. Тэхен прослеживает его взгляд. Первое, что видит — Чон Кло Ын; та с перекошенной гримасой вцепляется гаду в волосы, ее глаза же — на Чонгуке, блестят и ухмыляются. Это выражение испаряется одним резким, внезапным движением — ее тонкая рука сильней, чем кажется, когда она, держа ублюдка за космы, опускает ее вниз и громко и больно ударяет его носом об стол, да так, что он прикладывается еще и лбом. — Кло Ын! — механический голос звучит из динамика, напоминая Тэхену, что это заведение очень смахивает на Мажорвилль: у всех на устах имена, а кругом — постоянный контроль надзирателей. — Что мы говорили о насилии? Кло отпускает типа (он стонет), зло зыркает в угол комнаты — видимо, там камера. Невинно всплескивает руками. — Упс! Это — всё подобие ее раскаяния, а потом она уклоняется от мужского плевка и, не оглядываясь, шагает к столику, где ждут Чонгук и Тэхен, кого-то матеря себе под нос. Глядит на свою ладонь, будто запачкала, вытирает о платье. — Извращенец сраный, да кому ты сдался!.. — наконец, поднимает взгляд и… замирает на месте. — Тэхен?! Глаза — округлые, водянистые. Кожа под ними белая-белая, как и на всем лице. Под ними — следы синяков и отеков, но те почти исчезли. На губах нет помады, на щеках — румян, на веках — теней, но ее лицо выглядит свежим. Ничего общего с ее обычно резкой, сбивающей с ног красотой — Тэхен вспоминает, как в последний раз видел ее через щель двери в ванную. Она выглядит совсем иначе. Она выглядит такой живой — пусть и в шоке лупит глаза на Тэхена. — Ты подстриглась, — Чонгук спокойно отмечает; его внимание теперь целиком и полностью сосредоточено на сестре — взгляд скользит по каждому дюйму тела, начиная с голых икр, и в итоге останавливаясь на лице. Это правда. Одна из главных причин, почему она выглядит почти неузнаваемо, в том, что ее идеальные, длинные волосы теперь отрезаны до подбородка. Они уже не такие гладкие, более объемные и вьются, но ей и это идет — на такую хоть мешок надеть, ничего не изменится, думает Тэхен. — Эскьюз ми, — она резко поворачивается к брату. Подтягивает стул к себе и плюхается сверху; широко распахнутые глаза не отпускают Чонгука, а раскрытая ладонь указывает на Тэхена, непринужденно сидящего рядом. — Сделаем вид, что все как обычно? Чонгук бросает взгляд на Тэхена, уголки губ едва заметно ползут вверх. — Кое-что приключилось. — Не то слово, — она невозмутимо замечает не типичным для себя тоном, сцепив руки в замок и неудобно выпрямившись за столом. Тэхену ее глаза кажутся невероятно выразительными. — Какого хера произошло?! Чонгук набирает в грудь воздуха, его выдох — продолжительный и громкий, потом бросает еще один косой взгляд на своего парня и озвучивает им обоим: — Отец застукал его в моей постели. Невеселый, короткий смешок. Кло стреляет взглядом в Тэхена, потом снова поворачивается к брату и сутулит плечи в незаметной попытке придвинуться ближе, уединиться. — Чонгук, — вопреки всем тэхеновым ожиданиям она начинает как-то слишком оживленно, — я уверена, ты извинишь меня за этот вопрос… — он слегка озадачен, когда она снова поворачивается к нему и спрашивает в лоб уже его самого: — …но что ты делал в его постели?! — он растерянно моргает, и она расцепляет руки и помогает себе жестами. — Ну то есть, когда я в последний раз с вами говорила — с вами обоими, — мне не показалось, что… Должно быть, на лице Тэхена отражается что-то, потому что она осекается, так и не захлопнув рот, и следующий звук умирает у нее на языке. Она роняет руки на колени, заметно расслабляясь, и качает головой; короткие пряди падают на лоб. — Ты не обязан отвечать, — говорит ему. — Все в порядке, — все и правда в порядке. Тэхен жмет плечами и пытается удержать свое внимание на ней, пусть даже чувствует, как Чонгук наклоняет к нему голову и осязаемо облизывает взглядом кожу. — Я не мог представить, что уеду и брошу все, — спустя минуту колебаний. Для него это самый простой способ выразить свои эмоции; возможно, если бы перед ним не встал вопрос о поездке в Японию, он пока не достиг бы той точки, чтобы дать Чонгуку шанс, но чем больше он позволяет себе быть с ним, тем больше понимает, что потратил бы время впустую. — Сейчас все по-другому, — торопливо добавляет, пока еще не сбился с мысли. — Мы пытаемся все исправить — в смысле, исправить настолько, насколько это вообще возможно в Мажорвилле. Чонгук отводит от него глаза и выпрямляется, кивает, отмечая с легкой горечью: — Мы перестали трахаться в туалетах и избегать разговоров друг с другом, а еще пришлось сделать каминг-аут. — Итак, — она поворачивается к брату, и Тэхен в очередной раз удивляется ее деликатности — она делает паузы между словами, чтобы корректней их сформулировать, и он не может понять, ради нее это или ради Чонгука, или может, ради них обоих. — Значит, он в курсе… — она проговаривает это зловеще, коротко и мрачно (собственно, как оно и есть), сглатывает. — Наш отец, он… он все знает? — взгляд плывет по лицу брата с беспокойством, на которое, по мнению Тэхена, способна только она — единственная, кто способна хоть близко постичь, что несет в себе эта простая, казалось бы, фраза — «он все знает». Ответ Чонгука — быстрый, невербальный. Он сталкивается с ней взглядом и дважды кивает, в первый раз — более коротко, поверхностно. Для нее это о многом говорит. — Я думала, они уехали, — она тихо шепчет. — Они и уезжали, — Чонгук напряженно подтверждает, а потом язвительно: — Пока Кай не вернул их обратно. — Кай? — у нее глаза — с две круглые монеты. Он вздыхает, ноздри трепещут от злости. — Блядский Кай! Кло поджимает губы так, что те исчезают во рту. Глаза ни на секунду не отлипают от брата, хотя оттенки и отблески в них меняются. Они сужаются в мимолетной вспышке гнева, но она прикусывает губу и, наконец, расслабляет лицо. Взгляд заметно успокаивается. — Мне жаль, что так вышло, Гук-и. Чонгук вытягивается как струна, отводит от сестры глаза и смотрит в пустоту, разглядывая очертания предметов в помещении. Кладет руку на спинку тэхенова стула, но к нему не прикасается. — Это должно было случиться, — жмет плечами и качает головой. — Вряд ли бы я когда-то сам инициировал этот разговор, да и он тоже, — поворачивается к Тэхену, и тот инстинктивно отвечает на его взгляд. — Так что отчасти я даже рад. — Да, но… — она кривит лицо, глаза на секунду сползают на стол, а потом мечутся между ними двумя. — Что теперь будет? — и добавляет громче, торопливей: — Что теперь, блин, будет?! — взгляд растерянный, бегает в беспомощной панике. Она склоняется над столом и упирает ребра в его край, чтобы приблизить к брату лицо. — Он тебя выгнал? — Потише, — Чонгук тоже придвигается ближе, одну руку упирает в стол, а другая теперь на спинке стула Тэхена. — Я недолго — ну или как получится — поживу у Юнги, заработаю сколько смогу на боях, а со всем остальным… — с секунду смотрит в никуда и покачивает головой, — …тут придется подумать, не спорю. Она роняет голову, вымучивает улыбку. — Мы что-то придумаем, — заверяет его. Потом — момент, когда их взгляды замыкаются друг на друге, и Тэхену интересно, правда ли, что близнецы способны к телепатии. В первую секунду у него такое ощущение, что он вторгается во что-то очень личное, что ему знакомо, но что в данный момент очень от него далеко. Чонгук развеивает это чувство, голос звучит напористей: — Как выйдешь отсюда — останешься у Джина. Я не хочу, чтобы ты возвращалась к… — Как выйду отсюда, я останусь уМэй, Чонгук, — заявляет громко и уверенно, сверкая глазами и вздернув подбородок, выражение лица меняется в секунду. — Ни ты, ни Джин не можете мне указывать, где остаться! Пауза. Чонгук вскидывает голову, размыкает губы. Каждая черта лица утопает в нежности. — По огоньку в твоих глазах могу сказать, что у вас уже был этот разговор, — сильнее наклоняет голову, во взгляде — любопытство. — Один как минимум. Ее рот тоже размыкается, но широко раскрытые глаза и плотно поджатые губы говорят лишь о горькой иронии. — Второй раз за сегодня. Третий — в целом, — переводит взгляд на стол. — Видимо, теперь и он хочет побыть спасателем. Чонгук к ней наклоняется. — Могу его понять… — Ну а мне не нужен спасатель! — она снова стреляет в него глазами, невидимая пуля проходит насквозь. — Мне нужен брат и нужен парень, ясно?! В ее взгляде — вызов, и Чонгук его принимает, но тот всего секунду решетит его лицо, прежде чем он несколько неохотно кивает. — Ясно. Она удерживает его глаза еще секунду или две, внимательно щурится. Сдувает с лица пару прядок, поднимает руку, чтобы заправить за ухо особо непокорную — но, похоже, она подстриглась слишком коротко, потому что прядь падает ей на глаза, когда она с внезапной ухмылкой поворачивается к Тэхену. — Кстати говоря, о парне… — Ой, он обожает это слово, — Чонгук перебивает, выражение лица становится пугающе схожим с ее, уголки губ расходятся в стороны. Тэхен закатывает глаза, пусть и наслаждается тем, как пальцы Чонгука выбирают именно этот момент, чтобы провести бесформенную линию вдоль его плеч и спины. — Иди в жопу, Чонгук! — имитирует свирепый взгляд, лишь бы дать себе повод взглянуть на него и оценить выражение его лица. — Ты на этом так зациклен, потому что тебе самому оно пиздец как нравится! Чонгук жмет плечами, пальцы на секунду прекращают свой крестный ход, и он в знак согласия разводит руки в стороны. — Я с этим и не спорил никогда. Тэхен уже готов съязвить, когда Кло Ын встревает: — Может, вы потом пофлиртуете, а сейчас объясните подробнее? — она указывает между ними указательным пальцем, глаза снова округляются. — Вы вместе? — и Тэхену, может, это только кажется, но по голосу она как будто сбита с толку и взволнована. — Типа, прямо вместе-вместе? — Ага, — Чонгук ухмыляется шире, кивает, — он повысил меня от задницы до бойфренда. — Не-а, — Тэхен поправляет, для пущего эффекта хлопает Чонгука по коленке под столом. — Одно другого не отменяет. Ты задница и мой парень, — он поворачивается к нему с приторной улыбочкой и ведет рукой на дюйм выше, стискивает ляжку. Чонгук возвращает должок такой же ироничной ухмылкой, щурит глаза и морщит нос. — Значит, Чонгук — твоя задница? — Кло накидывает ехидным тоном. Чонгук снова поворачивается к ней. — Скорее, мне нравится долбить его в задницу. — Господи Иисусе, блять, опять твой язык! — Тэхен с досадой комментирует, устало роняет плечи. — Ты привыкнешь, — Кло Ын жмет плечами, и Тэхен смотрит на нее щенячьим взглядом, прося ее сочувствия. — Да он так же при моем младшем братике разговаривает! — хнычет. Его поражает, как легко ему вписаться в эту ситуацию, будь то чонгуковы пальцы, уверенно гладящие его по спине, или внимательные и притом непринужденные глаза Кло Ын, что смотрят на него повыше не по-мажорвилльски игривой улыбки. Она слегка качает головой, смыкает глаза. — Мне противно, но я не удивлена. Чонгук поворачивается к Тэхену с тем же плаксивым протестом. — Я же сказал, что перестану так делать при нем! Кло Ын снова опирается о стол всем телом, скрещивая предплечья так, чтобы одно было поверх другого, склоняет набок голову. — Теперь я буду на втором месте в твоем сердце, Гук-и? Это вновь возвращает его внимание — темные глаза скользят по ней в этой больничной пижаме, по скрещенным голым лодыжкам, тонким рукам с выступающими кончиками на фалангах и запястьях. Он ловит ее взгляд. — Нет, — качает головой. — В худшем случае — придется делить с ним первое, — рука ложится на тэхеново плечо, он искоса бросает на него чуть виноватый взгляд. — Прости, красивый мальчик. — Да ничего, — Тэхен отмахивается, тоже жмет плечами. — Все равно мое сердце отдано Вуджину. — Честно говоря… — Кло будто в глубоких раздумьях, проговаривает медленно, громко и с притворным сожалением: — …Тэхен мне как будто нравится больше, чем ты, Чонгук. Тэхен хмыкает в первую секунду и кивает в следующую, выпрямляется на стуле и демонстративно отстраняется от чонгуковой руки. — Взаимно, — зажимает подбородок большим и указательным пальцами, тоже будто задумываясь. — Ты определенно нравишься мне все больше, да. — Ну раз так, — и, несмотря на свои последующие слова, Чонгук снова обнимает Тэхена за плечи и тянет к себе, вынуждая облокотиться о спинку, свешивает руку ему на грудь, — раз уж вы спелись против меня, может, мне вас оставить? — Ой, не будь сукой, — Тэхен и сам сильнее прижимается к нему теперь, когда касания Чонгука становятся настойчивей, хоть тот и пытается держаться непринужденно. Он поднимает голову, чтобы на него взглянуть, и говорит, все еще поддразнивая, но в этот раз — тише, мягче, искреннее: — Ты же знаешь, что я тебя люблю. Чонгук оглядывает его лицо, голос чуть выше шепота. — Я тоже тебя люблю, но ночью потребую у тебя доказательства… — Погодите, — Кло Ын напротив них растерянно встревает, — ты, любишь…Ты реально сказал «люблю»?! — Ну, — Чонгук становится почти до смешного неловким, глазки бегают, и у Тэхена внутри — где-то внизу живота — возникает мерзкое, какое-то нервное ощущение от его сомнения, но Чонгук прогоняет его, когда беззаботно жмет плечами и отвечает: — Да. Кло хлопает в ладоши, переплетая пальцы, губы растекаются в широкой улыбке. Чонгук бросает взгляд на нее, когда слышит характерный звук хлопанья в ладоши, и она невинно опускает локти на колени и хитро косит на него глазами. — Вообще я хотела сказать «как ми-и-ило», но вряд ли кто-то из вас оценил бы. Чонгук наклоняет голову к Тэхену, их волосы почти сливаются. — Удивлена? — интересуется. — Ну типа, немного, — она распутывает руки, тычет пальцем в Чонгука. — Ну то есть, я-то знала, что ты его любишь, — жмет плечами, — я просто не знала, что ты сам знаешь, — заканчивает и снова складывает руки на коленях, поворачивается к Тэхену и объясняет со знанием дела: — Чонгук иногда такой тормоз. — Кло, — Чонгук предупреждает, хотя его немного отвлекает зазвонивший телефон; он его вытаскивает. Она по-ангельски невинно поворачивается к брату, дважды ободряюще хлопает ладонью по коленке. — В смысле, когда речь про чувства, Гук-и! Он устало откидывается на спинку стула, снова оглядывает сестру с ног до головы — как и всегда, с неизменной заботой, — и Тэхен ждет от него больше возражений, но тех не следует. Вместо этого он заявляет ласково, стараясь контролировать свой голос: — Ты выглядишь лучше. Она моргает, наклоняется к нему. — Я и чувствую себя лучше, — ее голос стихает, потому что приходится скосить взгляд на карман Чонгука, где его рука снова нащупывает звонящий телефон. Кло вздыхает, закатывает глаза: — Просто ответь уже и возвращайся. Чонгук выуживает телефон, смотрит на идентификатор входящего вызова и, едва его видит, подносит к экрану ладонь — пряча от сестры, но не особенно пытаясь скрыть от любопытного взгляда Тэхена.Мама, просто написано на экране — без аватарки, без ничего. — Я быстро, — Чонгук кивает и встает. Тэхен провожает его глазами, но Кло теперь сосредотачивает все внимание на нем, не удостаивая взглядом брата, когда тот выходит — так что не видит, как Чонгук кладет ладонь на голову того типа, что и так уже недавно усилиями Кло встретился со столом, стискивает его волосы и движением, очень похожим на движение сестры, впечатывает чувака в столешницу. После Кло Ын крови не было — Чонгук это исправляет. Парень зажимает нос, вскидывая голову, из ноздрей хлещет кровь, но кроме стона от него не слышно ничего — он смотрит исподлобья на удаляющуюся чонгукову фигуру, сверкая глазами, но прикусив язык. По тому, как слегка изгибаются губы Кло Ын, Тэхен понимает: ей и не нужно поворачиваться, чтобы узнать, кто — источник удара и стона. Дверь за Чонгуком захлопывается, едва он выходит в коридор, попутно отвечая на звонок, и Тэхен чуть ерзает на стуле, опуская взгляд на стол — он заговаривает, еле ворочая языком. — Может, прозвучит глупо и все такое, — он машет рукой, отметая свою догадку еще до того, как произнес ее вслух — боится, как бы на щеках не выступил румянец, — но ты правда знала, что он меня любит? Ухмылка Кло Ын становится шире, подчиняет себе больше мышц ее лица, и Тэхену приходится чуть ли не уткнуться подбородок в колени, веки подрагивают. — Я — его близнец, — как оно есть. — Я знаю этого парня лучше, чем он сам себя знает, — она чуть расслабляется на стуле с этим заявлением, и ее следующие слова звучат уже неуверенней, теряют самодовольную дерзость прежнего тона. — Он… эмм… — прокашливается, поднимает палец, стирает с глаза несуществующее нечто, — он плакал, — и этим автоматически привлекает внимание Тэхена. Он вскидывает голову и смотрит на нее. — А мы так не делаем, — качает головой, — не плачем из-за парней. В мгновение ока Чон Кло Ын напоминает его родную сестру — его самого родного человека, — которая за многие годы не пролила при нем ни слезинки. И, возможно, Чоны и росли в пентхаусе в Каннаме, пока Кимы — в разваливающейся лачуге на окраине, каким-то образом они все умудрялись жить с этим вбитым в них извращенным понятием «силы». Тэхен постукивает ногтем по столу, смотрит вслед движению. — Ты когда-нибудь плакала из-за Джина? — спрашивает. Он почти уверен, что она не ответит, но она жмет плечами. — В последний раз — на той неделе, — признается. — Тебе вряд ли нужно рассказывать, но… — она начинает несколько рассеянно, взгляд устремляется к бледно-белому потолку, — …любовь, — она моргает, — ей не учатся, её узнают. Она снова ловит его взгляд, ее — мягкий, чуточки печальный. В ее глазах есть искра, и Тэхен рад это видеть. Из всех мажорвилльских отпрысков Кло Ын всегда казалась ему самой безжизненной. — Твои волосы выглядят классно, — говорит ей — и он вполне искренен. Она выглядит иначе, меньше походит на Джулию и на девушек, с которыми развлекаются Хосок и Юнги. — Спасибо, — на секунду на ее губах просвечивает легкая, милая улыбка. — Мне нужно было что-то поменять, — по тому, как она вдыхает ртом воздух и размыкает губы, высунув между ними кончик языка, он чувствует, что она настроена продолжить говорить. Однако молчание затягивается на дольше, чем они оба ожидают. — И как тебе… — она наконец заговаривает, глазами пытливо скользит по его лицу, — …официально познакомиться с моим папашей? Тэхен отводит глаза, тон — глухой и осторожный. — Мы не обязаны говорить о твоем отце. — Нет, я хочу, — она решительно клацает зубами, и это — единственный признак, что приоткрывает ее истинное настроение. — Хочу знать, как он себя повел. Тэхен вскидывает на нее глаза, те скачут с одного зрачка на другого. — Он жуткий до усрачки, — если бы ему пришлось выразить все парой слов, он не подобрал бы лучших. Он ударяет по столу ладонью сильнее, чем ждет от себя, слова сыпятся с губ горькой кашей. — Мне так жаль, что все так вышло… Будь моя воля, он бы никогда не узнал. Я… — Да все в порядке, — она машет рукой, встряхивает головой. — Это не твоя вина, — мягко возражает. — И не Чонгука, — и с большим пылом, что пробуждается и тут же гаснет, добавляет: — Это его вина. — Но он потерял всё, — голос Тэхена стихает, теперь это чуть ли не шепот, — Чонгук, — откидывается на спинку, качает головой. Ловит себя на том, что снова пялится на свои колени. — Твой отец сказал, что Чонгук может вернуться домой, если от меня избавится, так что… — веки дрожат, он глядит на нее из-под нависших век, — …это я разлучил его с отцом, — делает паузу, поджимает губы, — со всем этим. — Тэхен, — Кло прерывает его с глубоким вздохом, смахивает с лица короткие пряди. — Чонгук когда-нибудь упоминал, что я никогда не рассказываю ему, что именно делает мой отец? — она замолкает, оценивает выражение его лица, чтобы получить для себя ответ, прежде чем пуститься в мучительные подробности — те звучат так, будто они едва успевают задеть ее язык, прежде чем она их выплевывает. — Куда он бьет, насколько сильно, что говорит, за что хватает, — она качает головой, языком хаотично ведет по влажным губам, тычет им в щеку. — Чонгук не знает. А если бы знал, то ушел бы давным-давно. Тэхен моргает, исподлобья глядит ей в лицо. Резко выталкивает пучок воздуха, чтобы желчь не стягивала горло, спрашивает: — Что? — Для Чонгука мой отец — ублюдок, — она подается к нему ближе. — Но для него он и вполовину не такой ублюдок, как для меня, — ее губы тоньше нити, глаза гаснут, и вот опять она — Чон Кло Ын. — Видишь ли, Чонгук — он парень, наследник, от него есть прок. А я? — дергает бровями и выпускает на волю невеселый смешок. — Если я не такая, какой он хочет меня видеть, я — шлюха. Шлюха, которая еще и нужным людям не дает, — невозмутимо заявляет, жмется спиной к стулу и складывает руки на груди. — Кло… — но ему нечего сказать, да ей это и не нужно. — Просто, — взмах рукой, а потом — роняет ту обратно, — не расстраивайся, что разлучил его с ним, — настаивает, снова твердо сталкивается с ним глазами. — Чонгук чуть ли не стал таким, как он, и я могу пережить многое, но не это, никогда, — она мотает головой. — Дорогие тачки этого не стоят. — Он бы не стал таким, как ваш отец, — Тэхен инстинктивно пытается защитить. — Он слишком тебя любит. — Он никогда бы не поднял на меня руку, — она отзывается. — Но ты как никто другой знаешь, что он мог стать пиздецки жестоким, и все к этому шло. Тэхен мажет глазами по ее лицу — открытому, честному. Ее губы разомкнуты, взгляд нежен, тоже задерживается на его лице. Он чувствует, как мышцы его шеи напрягаются и снова расслабляются, чувствует, как поднимается и опускается грудь. — Он когда-нибудь был с тобой жесток? — Нет, — она мотает головой. — Не со мной, и не с Юнги или Хоби. — Пауза. — Но он бывал жестоким с Джулией, и это было только начало его падения. Тэхен растерянно шлепает губами. Честно говоря, в своей жизни он на удивление мало думал о Джулии, о ее роли во всем этом и о том факте, что Чонгук, возможно, куда больше был виноват в том, насколько дерьмовыми были их отношения, пусть и они оба спали с другими людьми. И, как бы ни было больно это признавать, она, пожалуй, была первым звоночком, что Чонгук превращался в пусть и менее садистское, но не менее печальное подобие чудовища, которым является его отец. В эту секунду Чонгук возвращается, плюхаясь на свой стул и сразу же приобнимая Тэхен за плечи, и тот благодарен, что ему не надо отвечать, фантазировать о том, что могло бы быть. — Я вернулся, — объявляет, усаживаясь удобнее на стуле и украдкой поглядывая на Тэхена — тот так и манит заправить пальцем выбившуюся прядь его волос. — О чем болтали? — О тебе, — Тэхен признается, стреляет в него взглядом. — Я в шоке, — он кивает сестре, — классная прическа, Кло. — Ага, — она возвращается к прежнему своему поведению, даже глазом не моргнув, — но если ты в ближайшее время не пострижешься, у нас она будет одинаковая. — Я в курсе, — он сдувает со лба пару прядей. — Но стрижка — недешевое удовольствие, — и поворачивается к Тэхену, — ты где стрижешься? — Хочешь совет, как быть нищебродом? — Тэхен натужно смеется, вскидывает брови. — Меня стрижет Джиу, и я бы не рекомендовал ее тебе — почти уверен, что она отрежет тебе уши. — Чонгук невесело улыбается в ответ, но со вздохом кивает. — Но, знаешь, есть местечки за пределами Каннама, где недорого стригут. Чонгук театрально кривится. — За пределами Каннама что, есть жизнь? — Очень смешно.

_____

Чонгук сидит на краю скамьи для жима, расставив ноги. Глядит на свою мать, а та — на саму себя. Зеркало перед ней отражает Чонгука лишь частично, но она сосредоточена на своем лице; ее дыхание ровное, она вдыхает необходимые порции воздуха, руки крепко сжимают ручки кардиотренажера. — Я рассказал Кло, — говорит Чонгук. — Она немного поживет у Мэй. Она ускоряется, сильнее стискивает ручки. Подбородок приподнят, ноздри раздуваются. — А я поговорила с доктором Юнгом. Чонгук сощуривается — удобнее садится, складывает руки на груди, прокашливается: — Что? Она покачивает головой, не отрывая взгляд от своего отражения в зеркале, ноги не сбавляют темпа. — Это все конфиденциально, тебе не о чем беспокоиться. Чонгук поднимает голову, тон становится жестким. — И о чем же ты с ним говорила? — О твоей ситуации, — отвечает без обиняков; ее левая нога чуть заплетается и нарушает ритм, но она тут же его восстанавливает. — Он считает, тебе можно помочь. Чонгук разжимает кулаки, роняет их на колени. — Мама… — Более того, — она перебивает и повышает голос, перекрикивая сына, — он считает, что родители имеют право корректировать поведение ребенка, внушать ему гетеронормативное поведение и мужскую гендерную идентичность, чтобы продвигаться к продолжению рода и избегать жестокости общества, — она бездушно проговаривает слова, вложенные в ее уста — термины, которые сама-то едва понимает, но от которых, вероятно, чувствует себя лучше благодаря наклеенному на них ярлыку авторитетного докторского мнения. Глаза Чонгука мажут по ней, брови с каждой секундой съезжаются все сильнее; у него в желудке пустота, а она все продолжает шаг. — Он говорит, у тебя даже больше шансов исправиться, раз ты проявляешь своего рода здоровую гомосексуальность. — Здоровую? — вторит эхом, чуть дыша. — Ты не женоподобен, — холодно уточняет, вытягивая шею и выше задирая подбородок. — Он интересовался, проникаешь ли ты или в тебя… Он вскакивает на ноги, не успев это осознать, ерошит волосы, дергает себя за пряди. — О чем ты, черт возьми, вообще меня спрашиваешь?! Ее левая нога пропускает еще шаг, сбивается с ритма. — Под присмотром специалиста… Он не хочет повышать голос, но слышит, как тот отскакивает от зеркал, вонзается осколками в кожу: — Я, блядь, даже половину слов не понял!.. — Я имела в виду… — Да срать мне на это, мам! — он отстает от своих же волос, всплескивает руками, широко раскидывает в стороны. Подходит к ней сзади, и теперь она не может его не видеть; его руки тянутся к матери — в отражении видно, как они ложатся ей на плечи, — вновь падают по швам. Ее ноги наконец- то прекращают шаг. — Я думала, ты просто хочешь увидеться, — говорит теперь уже тише. — Так и есть, — она поворачивает голову в сторону — он теперь и правда в поле ее зрения. — Но я также хочу тебе помочь. Чонгук злится, горячо выпаливает: — Ты вообще когда-нибудь любила?! — он знает, что она не любит его отца — никто и никогда не смог бы его любить, — поэтому не может не спросить себя, способна ли она по-настоящему понять. Она поворачивается и наконец-то по-настоящему смотрит на своего сына. — Я люблю тебя.

_____

— Нервничаешь? — Тэхен не может не спросить, наблюдая за Чонгуком; взгляд сосредоточенно следит за тем, что он делает — ноги широко расставлены, локти в соответствующем положении. Он старательно и аккуратно обматывает костяшки пальцев. Чонгук приподнимает голову, исподлобья глядит, а Тэхен приваливается к стене. Скалится, самонадеянно кривит губы; глаза блестят, даже когда он смотрит на Тэхена из-под полуопущенных век, ресницы отбрасывают на щеки тень. — Я никогда не нервничаю, — заявляет, и Тэхен закатил бы глаза, если бы в животе сейчас не трепетало. — А я вот нервничаю, — признается, крепче стискивая руки. Пальцы поглаживают свои же ребра, успокаивая прочие ощущения в теле, глаза внимательно изучают физические данные Чонгука, пытаются нащупать ту же уверенность, что пульсирует в каждой клетке чужого тела. — Не стоит, — Чонгук качает головой. Он в последний раз поправляет эластичные бинты, оттягивает ткань — удостоверяется, что туго, — встает на ноги и шагает к Тэхену. — Для меня драться это как трахаться, — скользит пальцами по его, Тэхена, пальцам, рождает в них совершенно новые ощущения. Тэхен расцепляет руки, позволяет Чонгуку подойти ближе, его рукам — накрыть свои бока. — Я так же решительно настроен отправить кого-то нокаут, как заставить тебя кончить, — с каждым словом ухмылка все более нахальная и все ближе к губам Тэхена. — А разве хоть раз было такое, чтобы у меня не получилось? Тэхен задумчиво хмыкает, находит место и своим рукам — обнимает Чонгука за талию. — Даже попробовать не сможешь, если проиграешь, — дразнит, обволакивает взглядом каждый дюйм чонгукова лица на случай, если через пару секунд его разобьют. Чонгук сжимает его в объятиях, привлекает ближе. — Правда? — их губы где-то в дюйме друг от друга. — Да, — Тэхен кивает, касается кончиком носа его. — Я уеду домой с победителем. — Что ж, — Чонгук втягивает воздух ртом, и по телу Тэхена — рябь дрожи, потому что вдох, что Чонгук делает, он ворует у Тэхена, — теперь я просто не смогу проиграть. Его губы раскрываются, чуть касаются чужих; он смыкает глаза, но почти сразу же вновь вынужден открыть их по вине совершенно незваного голоса: — Чонгук, побереги силы, окей? — Мин Юнги бесцеремонно вторгается в комнату и прерывает их покой. — Как представлю, что ты выходишь на ринг со стояком… Мне не вынести такого публичного унижения. Чонгук делает глубокий вдох и угрюмо поворачивает голову, отступает на шаг и сталкивается лицом к лицу с незваным гостем. — Ну один стояк тут уже точно есть. Юнги остается невозмутим. — Поздравляю, но сегодня ты меряешься силой и техникой, — взгляд сползает Чонгуку на пах, что упрямо остается рядом с тэхеновым, — а не письками. Чонгук закатывает глаза и шипит в знак протеста, цокает языком. — Ты плохо осведомлен о моих планах на вечер. — Да не суть, — Юнги давит лыбу, кивает подбородком, — я даже отсюда вижу, что у Тэхена больше. — Эй! — Чонгук взрывается, тычет в него пальцем. — Мой вообще-то больше! — почти по-детски, абсолютно искренне. С досадой поворачивается к своему парню. — Тэ, скажи ему! Тэхен прыскает со смеху, прикладывается лбом к плечу Чонгука и бормочет: — Господи боже, поверить не могу, что вы, ребята, когда-то меня пугали. И через пару секунд они оба напоминают ему, почему.

_____

Юнги ступает на пару шагов позади Чонгука — тот с важным, могучим видом шагает к рингу, высоко задрав голову. Он кажется выше, чем есть на самом деле, и такой же грозный, как всегда — с капюшоном на голове, ровной походкой и расправленными плечами, но сердце Тэхена бьется иначе, как-то по-особому. Он едва бросает взгляд на соперника Чонгука, примостившись рядом с Хосоком прямо сбоку от ринга. Его на удивление мало волнует, что кто-то может заметить, где он стоит — он слишком сосредоточен на Чонгуке, что взбирается на ринг, на Чонгуке, встающем посредине и скидывающем с себя толстовку. На его кулаках — ничего, только бинты. Сегодня они дерутся без перчаток, и от этого Тэхен нервничает еще сильнее. Юнги встает рядом с ними, попутно задевая Хосока плечом — на их с Чонгуком лицах больше ни намека на веселье. Чонгук на ринге выглядит как Чон Чонгук. Лицо — камень с высеченными на нем чертами, глаза ледяные, челюсть плотно сжата и подергивается. Он пружинит на пятках, без всяких ужимок глядит на соперника перед собой, и это первый раз, когда Тэхен тоже позволяет себе взглянуть на него, а заодно — сглотнуть скопившуюся во рту слюну. Парень довольно плотный, коротко стриженный, с поразительно голубыми глазами. Он держится более дерзко, чем Чонгук, но тоже довольно естественно, без театральщины. Голова откинута назад, ровный взгляд устремлен на Чонгука, руки — в карманах. Он дважды оглядывает Чонгука (сперва сверху-вниз, потом снизу-вверх), на лице возникает ухмылочка, и Тэхен умоляет Чонгука скорее стереть ее костяшками с его лица. Пусть эта ухмылка сочится кровью. Он вдруг жаждет крови — как и шумящая вокруг толпа, — и, кажется, не может эту жажду заглушить, глядя на высокомерие, с каким этот британец пялится. В какую-то секунду их взгляды сталкиваются, каждый оценивает другого, но уверенность Чонгука кажется Тэхену менее отвратительной — но, опять же, не исключено, что он предвзят. Начинается бой, и у Тэхена сердце прыгает в пятки. Первый раунд жесткий, второй — еще хлеще. В поле тэхенова зрения вторгается девушка — она проходит мимо на таких высоченных каблуках, что на секунду за ней ничего не видно, и он старательно задирает шею, но к счастью, через секунду она садится рядом, и ринг снова видно. — Эй, — она кричит сквозь шум, наматывает волосы на палец. Ее тело повернуто к нему, а не к сцене, но он едва замечает; в его зрачках сейчас — отражение того, как кулак Чонгук прилетает этому заносчивому типу прямо в лицо. Тэхен слишком нервничает, чтобы улыбнуться, слишком тревожится, чтобы ощутить хоть каплю торжества. — Давненько тебя не видела. — Угу, — Тэхен рассеянно кивает — вскидывает руку, зажимает ноготь между зубов. Он не может оторвать глаза от ринга. — Я редко сюда прихожу. Девушка, по-прежнему накручивая прядь, подходит на шаг ближе. Внимание Тэхена непоколебимо, гвоздями прибито к квадратной площадке. — И что заставило тебя прийти сегодня вечером? Юнги поворачивает к ним голову, сперва глядит на девушку, потом — на лицо Тэхена, прежде чем снова вернуть глаза на ринг, разве что теперь на его губах кривоватая усмешка. — Чонгук, — Тэхен отвечает. — Так и-и, — с протяжным «и», переступая с ноги на ногу; стук каблуков заглушается громкими возгласами толпы, когда Чонгук эффектно уклоняется и тут же сам наносит мощный удар, а Тэхен с немой радостью сжимает у лица кулак. — Ты чисто на бой пришел посмотреть? — она все стреляет в него глазками, прикусывает нижнюю губу. Все средства в ход пускает, прям как по методичке. — А после него какие планы? «Чонгук»— Тэхена так и подмывает так ответить, но он этого не делает. — Вечеринка, — отмахивается. Британец лежит на земле — сбитый с ног, но не в нокауте. Он при падении ловит Чонгука за колено, и тот отходит назад, дабы тот мог встать, но его не касался. Взгляд скачет вверх, врезается в тэхенов. Сначала он подмигивает, на губах — ухмылка, а потом Тэхена трогают за бицепс, прося внимания, и Чонгук поджимает губы. Соперник встает на ноги, и бой возобновляется. Он едва встать на ноги успевает, как уже получает крученый удар в челюсть. — Хм-м… — девушка придвигается ближе, подносит губы к его уху. — Может, возьмешь меня с собой? — ее рука сжимает хватку и, чем крепче она за Тэхена держится, тем яростнее Чонгук наносит удары. — А там посмотрим… Когда Чонгук укладывает парня на землю в следующий раз, тот уже в жесткой отключке, кровью пачкает пол ринга. Толпа взрывается, но чемпиону это не особо интересно — он проскальзывает между канатами, на секунду победно вскинув в воздух кулак, и… — Руки убрала! — рычание. Он хватает Тэхена двумя окровавленными руками и оттаскивает на пару шагов — подальше от девицы, — одной рукой зарывается в волосы, удерживая на месте. Тэхен в непонятках сводит брови, шлепает губами, а Чонгук прекрасно этим пользуется и вполне буквально сует язык ему в рот. Чонгук целует собственнически, жадно, в первую секунду кажется, что становится невыносимо тихо — и это притом, что у Тэхена в ушах гудит. Тэхен слышит «какого хуя?!»; он почти уверен, что слышит «фу-у», и почти уверен, что слышит одобрительные возгласы. Ему не удается ответить на поцелуй, даже если он на миг разрешает себе — он хватает Чонгука за плечи и отталкивает от себя, сердце почему-то бьется громче, чем во время боя, перекрикивает толпу. — Ты что творишь?! — он в шоке смотрит, все еще не верит. Чонгук все держит его за волосы; он не отводит от него взгляд, так что Тэхен не отводит тоже — даже когда внутри свербит от желания оглянуться, проверить, правда ли на него смотрят. — Ты же приз, так? — Чонгук спрашивает — тихо, интимно, к чему текущая обстановка не располагает. Тэхен сглатывает, бормочет, будто кто-то еще может услышать его сквозь этот шум: — Все смотрят! — Это Мажорвилль, — Чонгук целует его нежно и коротко. — Тут все всегда смотрят. Они наверняка уже в курсе, — отмахивается, а потом гладит его по голове и просовывает руку в тэхенову ладонь. — Пошли. Он тянет его за собой, и Тэхен подчиняется. Пробираться сквозь заряженную толпу в таком месте, как ринг — сквозь ряды людей, кайфующих от жизни, насилия, наркотиков и слухов, — куда проще, если в твоей руке — рука Чон Чонгука. Он не останавливается, не оглядывается назад или по сторонам, пока они не оказываются в коридоре одни, где наконец-то могут друг друга слышать. — Ты невыносим, когда ревнуешь! — Тэхен не может не заметить, пока они спешат к его раздевалке. Чонгук толкает дверь, заводит его внутрь и лишь тогда отпускает его руку — смотрит ему в лицо. — Я выиграл бой, и за тобой должок, красивый мальчик, — весь взмокший и с каким-то особым румянцем после боя, который у него всегда после победы. Эта же победа рисует на его лице самодовольную улыбку, блеск в глазах, когда он закрывает дверь за мистером Я-такой-строгий Тэхеном. — А тебя не парит, что все узнают? — Тэхен недоверчиво следует глазами за очень оживленным Чонгуком — тот останавливается напротив, рассеянно снимает с рук бинты. — Все, кто видел, также видели, как я за два раунда отправил парня в нокаут, — Чонгук стирает с пальцев тканью кровь. — Никто и не дыхнет в твою сторону — если есть инстинкт самосохранения, конечно. — Я не про то, что меня могут избить, Чонгук! — Тэхен протестует. — Чем больше людей знают, тем меньше у тебя шансов добиться чего-то без своего отца… — Мы не можем знать наверняка, — Чонгук пытается отдышаться, небрежно роняет на пол грязные бинты. Делает шаг к Тэхену. — Чего она хотела? — Прости? — Тэхен приподнимает брови. — Та девушка с очень потерянным видом, — в голосе Чонгука слышна ехидная нотка собственничества, он подходит еще ближе, скользит по Тэхену глазами. — Чего она хотела? Тэхену нужно время, чтобы осмыслить эту смену темы — стоит ли вообще к ней возвращаться. Чонгук импульсивен (может, даже чересчур), но он не может лгать самому себе — это так волнительно, поцеловать чемпиона на глазах толпы, когда он спускается с ринга, сделать что-то, что оттолкнет людей от них обоих, сделать общее — и очень взаимное — заявление. Ему льстит, что первое, что сделал Чонгук, спустившись — поцеловал его. Так что Тэхен спускает ему это с рук — пока что. Жмет плечами и отвечает: — Спросила, какие планы на вечер. — И какие у тебя планы на вечер? — Чонгук вскидывает голову. — Ты, — так и говорит. Чонгук кривит губы. — Это понятно, — бормочет, подходит на шаг ближе. — Что еще? Тэхен запрокидывает голову, прислоняя ее к двери, и вздыхает. — Я устал, — признается. — Подрубим какой-нибудь фильм? Чонгук кивает. — Окей, но я тоже устал, так что сегодня смотрим что-то менее претенциозное. Тэхен на это хмыкает, отталкивается от двери и проходит вглубь комнаты. — Хочешь сказать, у меня претенциозный вкус? — Хочешь поспорить, что это не так? Потому что ты этот спор проиграешь, — Чонгук прищуривается ему вслед, наблюдая, как тот пересекает комнату крупными шагами, вертя шеей во все стороны, пока не останавливает внимание на той самой душевой. Вновь поворачивается лицом к Чонгуку. — Тут мы трахались в самый первый раз, помнишь? — голос звучит иначе, отскакивает от кафеля. — Да, — Чонгук кивает, шагает к нему, заставляет Тэхена упереться спиной в стенку. — Хочешь повторить, но лучше? — понижает тон, переходит во что-то, что приберег лишь для тэхеновых ушей, во что-то нежное и манящее. — У стенки я тебя еще не трахал, мне только предстоит, — все подходит ближе, как хищник, цепляется глазами — столь же голодными, как когда желал триумфа. — Ты же знаешь, меня так возбуждает победа. Тэхен цокает языком, притворяясь обиженным, опускает свинцовые веки — взгляд темнеет, когда Чонгук подходит все ближе и ближе. — Ты всегда возбужден, — шепчет в ответ, тянется рукой ему за спину, скользит ею по позвонкам и шее, плавным движением прокладывает путь в волосы. — Да, — Чонгук тоже рассеянно шепчет, пока пальцы Тэхена сжимают его волосы и тянут, приближают к своим губам. В этот раз он не дразнит — целует сразу же и медленно, поначалу просто губами о губы, дает себе секунду подышать, а потом — снова, глубже и дольше, открывая рот, и Чонгук отвечает неистово. Он наклоняет голову, даря такой же честный поцелуй, слегка приоткрывает веки и смотрит на припухшие красные губы. — А меня возбуждает смотреть на твою победу, — Тэхен признается с паузой, снова целует. И это правда, Тэхен чувствует, как адреналин от этой победы выступает на порах Чонгука и проникает в него самого. Его переполняет какая-то особая гордость, которая необъяснимым образом электризует тело, заставляет желать, изнывать, предвкушать. Это еще и следствие очень сильного физического облегчения. Чонгук победил. Чонгук в порядке. Он обещал, что победит, и он победил, и в Тэхене пробуждается какая-то внутренняя сила, которая рвется и поздравить, и поблагодарить его. Он этого заслуживает. — Знаешь, мне заплатят наличкой, — Чонгук чуть отстраняется, между ними тянется слюна, он ее бесстыдно смахивает языком. Скользит горящим взглядом по Тэхену, трогает дрожащими пальцами. — Ее хватит, чтобы наполнить ванну, — с выдохом, и изо рта Тэхена — тихий вздох. Он вкладывает в эту идею какой-то необычный эротизм, у Тэхена закипает кровь. — Это тебя тоже заводит? — Тэхен сильнее стискивает его волосы, подходит ближе. Чувствует, как это тело прижимается к его, чувствует запах его пота — почти пробует на вкус, и это снова напоминает о победе, и, раз так, Тэхен хочет, чтобы Чонгук попотел еще немного. — А тебя? — Чонгук шепчет, мокро скользит губами по коже тэхеновой щеки, подкрадывается к уху. Он приподнимает бедро, скудно прикрытое каким-то куском ткани, прижимается им к нему между ног — уже раздвинутых, готовых и голодных. — Хочу купать тебя в деньгах. — Чонгук, — Тэхен выдыхает, потому что коленка Чонгука бесстыже скользит вверх. — Я их заработал, — он все продолжает говорить, продолжает мучить своим невозможным хрипловатым тоном, дыхание жаром проходится по чувствительной шее Тэхена, сеет ледяные мурашки. — Мои деньги… — давит коленом так, что Тэхен чуть не ломает себе позвоночник, выгибаясь. — Тебе они очень пойдут. Вряд ли ты понимаешь, насколько дорогим ты должен быть. Тэхен демонстративно дергает его за волосы, задирает его лицо вверх. — И ты только что меня выиграл, так? — он тянется за поцелуем, но Чонгук качает головой. — Нет, — легко скользит рукой по тэхенову боку, а глазами — по всему его лицу, наслаждаясь его видом после собственной победы — желая лишь это после собственный победы. — Беру свои слова назад. Ты не приз, ты бесценен, — говорит ему и целует снова, и снова, и снова. Он никогда больше не попытается перекрыть в ком-то из них это влечение. Он купается в этом ощущении, хочет излить весь неописуемый кайф от пребывания на этом ринге прямо на Тэхена и внутрь него, разделить его с ними всеми известными ему способами. Но опять же, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Чонгук слегка отстраняется, и Тэхен яро тянется за ним, пока тот не говорит: — У тебя опять вибрирует. Тэхен недоуменно хлопает глазами, выдыхает хрипло: — Что? Ему тоже кажется, что он весь вибрирует, но он не думал, что Чонгук это физически почувствует. — Твой телефон, — Чонгук поясняет, делает шаг в сторону. — Ой! — Тэхен дует губы, быстро сует руку в карман с твердым намерением сбросить звонок и дать уже себя трахнуть, когда замечает номер входящего вызова; он весь меняется в лице, смотрит на Чонгука. Он моргает, с каждой секундой сбитый с толку все больше, чувствует в ладони характерную вибрацию. — Это Джиу, — говорит, наблюдая, как черты Чонгука тоже искажаются, отражая его замешательство. — Она тебе звонит? — спрашивает, опуская голову и заглядывая в телефон. Звонок обрывается, пока они оба пялятся в экран, и тут же опять начинает трезвонить. — Тогда ответь. Он принимает вызов, нерешительно подносит трубку к уху — не к тому, в которое шептал Чонгук, к другому. Для начала сглатывает. — Привет. А потом звуки доносятся уже с другого конца — сочатся потоками слов, быстрых и встревоженных. — Тэхен, пожалуйста, не говори мне, что ты настолько туп, что взял Вуджина на бой Чонгука с собой! — Чего?! — замешательство Чонгука усиливается — такое простое чувство, а с поразительной быстротой вытесняет все, что он чувствовал ранее. — Нет, конечно! Чонгук отходит еще дальше из-за тона его голоса, наклоняет голову и сцепляет руки вместе, кусает губы. На лбу прорезаются складки, глаза безжалостно изучают выражение лица напротив, пытаются хоть что-то из него вытянуть. — Ладно, — она будто задыхается, — я передумала, пожалуйста, скажи, что настолько! — Джиу! — паника скидывает имя с его языка. — Прошу тебя! — она умоляет, голос весь дрожит от напряжения, становится тоньше, трескается с каждым слогом, — прошу, скажи, что он с тобой, я даже сердиться не буду, честно! — Джи, — Тэхен повышает голос, требует в трубку: — Что случилось? — Я не знаю, где он, Тэ, — голос окончательно ломается, она вот-вот заплачет — она не плакала годами. Она выпаливает: — Я не знаю, где наш младший братик! — Она глотает воздух и выплевывает все, что может разом: — Мне сказали в садике, что его забрал дядя, а у него нет дяди! Я все дома обошла, где он ночевал, его нигде нет! Его нет! Как испарился, я и подумала, вдруг он с Чонгуком… — она еще раз тянет ртом воздух, еще раз задыхается. — Прошу тебя, умоляю, скажи мне, что этот дядя — Чонгук… Лицо Тэхена вытягивается. Его тело, за секунду до этого настороженное, пока он слушал, теперь обмякает как мешок с мукой, безвольно припадает к стенке, словно сдувается. Краска сходит с лица, глаза блуждают по Чонгуку — по Чонгуку, который в комнате здесь, с ним. По Чонгуку, который не с Вуджином. Тэхен качает головой. — Это не Чонгук. Взгляд Чонгука — еще более вопрошающий, когда он слышит свое имя, в нем почти мольба; подбородок выпячен вперед одним быстрым движением, требующем ответа, и, когда он получает его, то жалеет, что спросил. — Вуджин пропал.