Катарсис

– Обито, так ведь тебя на самом деле зовут? В темноте сверкнул кроваво-красный глаз Учихи. Откуда? Нагато хрипло усмехнулся и припадочно закашлялся. Липкая кровь закапала на пол с его губ. – Твои интересы идут вразрез с изначальными интересами нашей организации. Как можешь видеть, мне осталось не так долго, на мое место взойдет истинный лидер Акацуки, тот, что поведет черные души членов организации на путь исправления, тот, чьи принципы не позволят сотрудничать с тобой. Шокированный всем этим Обито молча смотрел на тощего, рвано дышащего предводителя Акацуки. Откуда ему известно настоящее имя скрытного Учихи, где он просчитался? Почему так внезапно решил покинуть этот мир? О каком новом лидере он толкует? Почему так уверен, что Обито оставит это предательство без внимания? Кровь начинала закипать в жилах от ярости на Нагато, но тот, хоть и чувствовал всеобъемлющую волну злости, продолжал: – Я не могу дать тебе то, что ты хотел получить от меня и нашей организации, но сделаю то, что считаю нужным. Звук, похожий на шорох крыльев ночной птицы – сухие кисти Нагато сложили печати. Мгновение и перед Обито будто из самого мрака материализуется некрупное человеческое тело. – Забирай и уходи, – сухой кашель и брызги крови, – Забирай и помоги. Ей нужна помощь и чем скорее, тем лучше. Обито присел на корточки перед телом и с определенной опаской взглянул на отвернутое в сторону от него лицо, закрытое темными волосами. Невесомо повернув голову к себе, он пришел в состояние полного шока. Перевел взгляд на грудь, на грубо и плохо заплатанную дыру с рваными краями... Предсмертное кряхтение и кашель Нагато, голос внезапно появившейся Конан и ее бумажный шелест звучали глухо, как если бы Обито их слышал из-под воды. Для него резко перестало существовать все вокруг, он смотрел только на такие знакомые и родные черты лица, огрубевшие под рукой костлявой смерти, так давно закрывшей на этом лице яркие глаза... Секунда и девушка уже на руках, ещё секунда и их обоих уже нет в последнем пристанище Узумаки Нагато. – Чертов Нагато, – шипит Обито, разматывая белый бинт дрожащими от напряжения руками, – Безумец. – Забавно слышать это от тебя, Обито, – беспечно посмеялся Белый Зецу, исполняя роль вешалки для бинтов и полотенец, – А с каких пор ты знаешь, как проводить операции? Что ты собираешься делать? Это та самая девочка? – Заткнись или я размажу тебя по стене. Держи таз и не болтай. Зецу послушно замолчал и держал таз с теплой водой для тряпок. Обито, старательно протирающий все неприкрытые одеждой участки кожи девушки, лихорадочно думал, как поступить. В его руках она, когда-то умершая за свою ничего не стоящую деревню, воплощение того бреда о воле огня, которое так любил старик Сарутоби, его, Обито, героиня и его же вечная боль. В его мрачном сыром углу, на его импровизированной кровати в окружении свеч и галдящих Белых Зецу лежит она, Нохара Рин, и ее повреждённое сердце слабенько бьётся под проломленными ребрами и тоненькой кожей, так грубо зашитой коноховскими безрукими санитарами. Обито стиснул зубы, стараясь не терять самообладание, и продолжил оттирать белую кожу от сухих ее ошмётков и земельной пыли. – Что ты будешь делать? Что ему делать? Что ему делать?! «Единственное место, где ей сейчас могут помочь, это проклятая Коноха. Лучшие медики находятся там, чем быстрее мы там окажемся, тем лучше.» Учиха старался не смотреть на лицо Нохары – как только она появилась рядом с ним, так почти сразу нужно с ней расстаться. От этой мысли он сходил с ума, от осознания этого выворачивало наизнанку. Как бы он хотел, чтобы она всегда была рядом с ним, была лишь его и для него, а он только ее... Но что делать молодой девушке в тех дырах, в которых обитает он? Что ей делать рядом с преступником, принципиальным убийцей, холодным наемником? Он принял решение. Плотно, чтобы дурацкие швы не разошлись, наложил бинтовые повязки. Путь предстоит достаточно долгий – к сожалению, нельзя посреди белого дня появится из пустоты прямо у входа в медицинское учреждение.

***

– Помогите, кто-нибудь помогите, тут девушке плохо! Сакура выбежала в холл больницы, откуда доносился шум. Незнакомый ей мужчина в солнцезащитных очках и капюшоне передавал санитаркам девушку крайне болезненного вида, тревожно ругался на молодых сестер и крайне обеспокоенно просил быть поаккуратнее. Те лишь кивали, укладывая новоприбывшую пациентку на каталку. – Сакура-сама, рана крайне серьезная, вы можете... – Нет, срочно зовите Цунаде-саму! Сходите за ней, будьте добры, счёт идёт на минуты! Девушка поклонилась Сакуре, которой хватило одного взгляда на рану, чтобы понять, что дело серьезное, и побежала исполнять данное ей указание. Сама Харуно отдала приказ незамедлительно готовить операционную и быстром шагом поспешила к незнакомцу, чтобы хоть что-то узнать о несчастной девушке и том, что с ней произошло, но тот бесследно растворился в толпе людей.

***

Четырехчасовая операция прошла успешно – медики срастили кости, вырастили новые ткани взамен отмерших, восстановили работу сердца, подключили пациентку к аппаратам, позволяющим отслеживать все процессы ее организма, и к капельницам с различным содержимым. Девушка лежала на кровати, раскинув на мягком одеяле исколотые иглами руки, и мерно сопела, очевидно, находясь в стабильном состоянии глубокого сна благодаря умелым рукам медиков. Цунаде, Шизуне и Сакура молча стояли у ее кровати. – Цунаде-сама, она же была мертва? – Когда-то да, – Хокаге задумчиво смотрела на экраны, рисующие скачущие графики кардиограмм, – Но к нам она поступила живой и это абсолютно точно. Есть какая-то информация о ней? – Немного, к сожалению, – Сакура вздохнула, – Я не смогла пообщаться с мужчиной, который её принес. Сестрам он сказал, что нашел ее буквально у входа в деревню, по левую сторону от северных ворот. – Нужно отправить отряд на это место и осмотреть его, – хмурая Цунаде кивнула Шизуне, и та вышла из палаты, – Дело крайне необычное. Ты видела швы на ее груди и рану, Сакура? Такие швы используются только при зашивании трупа. И они, и рана очень старые, бинты же нанесены буквально недавно и явно для транспортировки ее тела. Я думаю, что кто-то решил ее к нам подбросить. – Может, это и был тот самый мужчина? Цунаде молча наблюдала за изменениями диаграммы, показывающей соотношение веществ в крови пациентки, обдумывая сказанное. В повисшей тишине было слышно только мигание лампочек приборов и отдаленные шаги и голоса медицинского персонала где-то в коридорах больницы. – Сомневаюсь, – наконец произнесла она, сложив руки на груди, – Если бы это было в его интересах, то он или сам остался бы ожидать окончания операции, или хотя бы оставил бы свои контакты... Иным способом узнать о её состоянии просто невозможно. Я более, чем уверена, что это был неравнодушный прохожий. Необходимо установить личность этой девушки, возможно, так мы сможем узнать что-то о её страшных ранах. С этими словами Цунаде развернулась и, звучно стуча по больничному полу каблуками, направилась к выходу из палаты. Опустив ладонь на ручку двери она обернулась к ученице, ободряюще подмигнула и с уставшей улыбкой произнесла: – Главное, что мы смогли её спасти. Думаю, тебе стоит внести детали сегодняшнего вечера в свой отчёт о сложнейших операциях – таких происшествий одно на миллион в мирное время.

К ночи в больнице воцарилась спокойная тишина – нет новых поступлений, нет операций, нет толпы снующих санитаров. Чего и дожидался Обито. С тихим трепетом воздуха его черный силуэт влился в густой мрак палаты Рин. Девушка все ещё спала и только тихо пищали приборы считывания импульсов, подаваемых ее ослабленным телом. Свет из окна тусклой полосой падал на безмятежное выражение её лица. Учиха подошёл к кровати, медленно снял перчатку и аккуратно провел пальцами по раскинутым по подушке тёмным волосам, потом, едва касаясь нежной кожи, по чуть впалой мягкой щеке... Рин будто почувствовала его присутствие, слабо улыбнулась. Не просыпаясь, она едва заметно повела плечами и склонила голову в сторону Обито. Тот горько улыбнулся ей в ответ под маской и отдёрнул руку, услышав в коридоре шаги дежурных медицинских работников. Медленно растворяясь в больничном воздухе, он чувствовал, как где-то глубоко под ребрами ноет давно очерствевшее сердце.