прожигает

Кацуки ловит взгляды Тодороки Шото на себе. Если не те, что украдкой посланы ему издалека, то затылком на уроках точно. Они попали в один класс впервые. Кацуки не обращал никакого внимания на ублюдка первые два года, пока тот не сделал ебанутенькое окрашивание, под стать своему старшему братишке, который учился в этой же школе и носил килограммы железа на теле. Страшно подумать, в каких местах у него были проколы кроме лица и ушей. Он не снял их даже тогда, когда делал фотографию на доску почёта в память о самых выдающихся учениках выпусков, сверкая со стены самодовольной улыбкой и железяками уже который год. Кацуки тоже обязательно там появится – на стене этой – за собственные заслуги и высшие баллы на каждых экзаменах уже третий год подряд. (И Тодороки обязательно там тоже будет, видимо родители у семейки очень требовательные. Бакуго надеялся, что его повесят рядом со своим братцем, чтобы они вместе отражали всех своими индивидуальными натурами.) Тодороки оказывается тем ещё бараном: на вопрос о том, чего он так пялится, отвечает, будучи прижатым локтем к стене: – Да я специально, может. Вот так, не моргнув и раз, не шевельнув ни одним мускулом на лице, Половинчатый мягко убирает руку Бакуго со своей шеи (что довольно смешно, учитывая, что Тодороки на голову выше) и уходит восвояси, оставляя сокрушённого Бакуго приходить в себя. Так и завязывается общая неприязнь-соперничество-ненависть друг к другу. *** Кацуки начинает казаться, что зря он тогда вспылил, не разобравшись прижал его к стене и обвинил в том, чего тот, возможно, и не делал. Кто знает, может это паранойя развилась, а не кто-то там с задних парт со сжигающе горячим взглядом издалека и леденящим вблизи. О нет, это точно был он. Тодороки идёт с Кацуки нога в ногу, и это раздражает даже больше, чем взгляды. Он отстаёт на десяток баллов по математике и физкультуре, и на этом всё. Выше их стоит только девочка с параллели, с которой Бакуго учился один год. Она всегда заплетает волосы в высокий хвост, за что и получила такое прозвище от Бакуго. А потом оказывается, что Тодороки с Хвостиком знакомы, более того – они друг другу чуть ли не в глотки лезут и на ночёвках ногти не красят. Или красят. Половинчатый приходит с чёрным лаком на ногтях однажды. За такое выгнать бы его со школы или отпиздохать за ней же. Первого Бакуго устроить не может, а вот второе обеспечить – запросто. Он бьёт по симпатичной, но подпорченной шрамом роже и получает в ответ. Тодороки, вообще, оказывается не промах: это он с виду только такой неприкосновенный, далёкий и возвышенный. На самом деле херачит ещё как, только сдаётся быстро. Бакуго наскучивает, сидя верхом, бить по не двигающейся цели, будто тот уже давно в отключке. Ублюдок открывает глаза и смотрит своими ледышками разной градации заморозки. «Отмороженный», – думает Кацуки. Тодороки точно из тех людей, про которых упоминается тихий омут и черти к нему прилегающие. Он нарочито спокойно кладёт руки на ляжки Кацуки и чуть постукивает, предлагая слезть. Обращается как с какой-то собакой, которая в любой момент может обозлиться и напасть. А потом, прирученная, будет тапки по утрам приносить и вилять хвостом, когда хозяин возвращается домой. – Я не закончил, – хрипит Бакуго и не встаёт. Он хмурится и смотрит на откинутые назад двухцветные волосы. Шрам у Тодороки доходит до линии роста волос и чуть дальше. Кацуки не понимает: ему хочется потрогать шрам или погладить лоб? В любом случае рука гудит сделать хоть что-то, поэтому он подносит её ближе и ставит щелбан. Половинчатый морщит нос, как будто это было больнее, чем когда он спиной прокатывался по асфальту и портил темно-синий пиджак. – Теперь всё? – спрашивает он и Бакуго чуть-чуть недоумевает, а когда до него доходит, хочется стукнуть по лбу уже себе. Он слезает с чужого тела и садится на асфальт, прижимаясь спиной к холодным кирпичам школы. Половинчатый не встаёт, а лежит, раскинув руки, и пялит в небо. – Не боишься, что я сдам тебя учителям? У меня есть авторитет в этой школе, – спрашивает он какое-то время спустя. – Авторитет у него, – усмехается Бакуго, – это поэтому тебя все ещё не попёрли за твой внешний вид? Авторитет… у меня-то он тоже есть. – Типа того. Брат шумихи навёл в свое время, ко мне лезть боятся, – игнорируя последнюю реплику, Тодороки встаёт. – А зря. Если бы попросили, я бы долго сопротивляться не стал. Я не брат. – Да неужели. Ты же баран, каких поискать. Я думал, ты будешь бороться до последнего. Защищать свое право и все такое. – Да нет. Как видишь, нет, – говорит он, имея в виду то, как быстро опустил руки в их схватке. Забирает аккуратно уложенную сумку у стены и весь покоцаный бредет к выходу из школы. Кацуки остаётся. *** Кацуки поправляет шарф на шее и утыкается в него носом. Станция метро кишит людьми. Жизнь движется дальше, и экзамены уже настигают своей неизбежностью. – Теперь нет времени бить друг другу морды, Половинка, – важно подняв палец вверх, сказал Кацуки, когда они сидели в одном из забытых кабинетов, который когда-то был клубной комнатой. – Мне нужно готовиться к экзаменам, и тебе советую того же, если не хочешь отстать от меня. – О. Хорошо. Только вот бояться мне нужно не тебя, а Яомомо. Кацуки тогда прописал ему подзатыльник. («Ты же сказал больше без драк.») Бакуго мысленно прыскает со смеху и заходит в полный вагон. Шото, вообще, не такой уж и засранец, как казалось раньше. Припизднутый, правда, социально не адаптированный, но сойдёт. Общаться можно. Не то чтобы они теперь друзья до гроба, но как минимум приятелями до конца старшей школы останутся. Школа виднеется на горизонте. Бакуго мысленно (а иногда нет) сетует на первогодок с великами, которые чуть не сбивают его нахрен, и хмурится в тёплый шарф. Иногда они готовятся вместе в этой же клубной комнате. У Шото, оказывается, проблемы с математикой, и, как он сказал, если бы не отец, забил бы на неё большой, увесистый болт. Кацуки, конечно, помогает, подкармливая своё раздутое эго, но что там с отцом не спрашивает. Не его это дело. Тодороки захочет – Тодороки расскажет. Сейчас тот только пускает редкие гадкие шутеечки и упоминает один раз тяжёлое детство. Ещё он упоминает про своих братьев и сестру. Одного из них Кацуки лицезреет каждый раз при входе в школу (иногда даже мысленно здоровается), а про второго Шото говорит, что он падла редкостная. А ещё оказывается, что сестра его готовит ему потрясные бенто, почти такие же хорошие, как те, что готовит Бакуго. Хочется с ней познакомиться, они бы точно поладили. Кацуки проходит в класс и садится на нужное место. Тодороки ещё нет, но он, как всегда, придет за пару минут до начала. *** Солнце попадает через окно, ложится на невысокий столик, огибает канцелярские принадлежности и колет глаза. Кацуки морщится то ли от света, то ли от знакомого ощущения на затылке. Надо же, как меж двух огней – справа солнце, слева прожигающие глаза, и бежать некуда. Да и не хочется. – Чего опять пялишь? Слышится тихое «ой» и звук перелистывания тетради. Кацуки поворачивается на одноклассника и замечает совсем пустой новый лист. Он переворачивает страницу обратно и видит записанное, но не решенное уравнение. Бакуго цыкает и выхватывает ручку из пальцев Шото. – Сегодня же проходили, придурок. Ты чем на уроках занимаешься вообще? – На тебя смотрю. – Оно и видно. Уши обдает жаром. То ли солнце начало греть сильнее, то ли происходит что-то, о чем Бакуго догадывается, но упорно не хочет принимать. Он решает ему уравнение, даёт ещё одно и поворачивается обратно на свет солнца. – Ты какой-то тихий сегодня, Бакуго. Что-то случилось? Кацуки не может рассказать ему хотя бы потому, что запихивает этот страх подальше себе внутрь и надеется высрать завтра утром прям перед экзаменом. – Не. Решай давай. Не выкладывать же ему сейчас всю душу прямо на этот пыльный стол, мол, на, хавай, Шоточка, оно тебе надо? – Если это из-за экзамена, – Тодороки понижает громкость голоса, хотя куда уж ниже, – то не волнуйся. – Вау, как искусственно ты поддерживаешь. – Не искусственно, а искусно. Бакуго прописать бы ему подзатыльник да наорать по-привычному, но нельзя, договорились же, без драк. Поэтому он просто выдыхает воздух через нос. Однако легче становится. Че он, зря столько времени херачил? Кацуки не дурак и он хорошо готов, не нужно зря тратить нервные клетки, они очень медленно восстанавливаются. Тодороки лежит головой на столе и мерно посапывает. *** Ни по кому из них скучать он не будет, неа. Особенно по Киришиме, потому что этот идиот ни за что не отвяжется, у Кацуки просто-напросто не будет времени скучать. Ну, может чуточку по Тодороки. По тому, как кулаки зудели от немногочисленных драк и по тому, как уши горели в том солнечном классе. Как жаль, что они познакомились так поздно. Ему кладут ладонь на голову и чуть-чуть почесывают пальцами. Шото обходит скамейку, на которой сидит Кацуки, и приземляется рядом. – Привет, – выдыхает он, непривычно взволнованный. Глаза горят. – Привет, – усмехается Бакуго. – Ты че, принял чего-то? Такой довольный. Шото смотрит на него с секунду, мотает головой из стороны в сторону, путая цвета волос, и отрывает вторую по счету снизу пуговицу с пиджака, ту, что ближе к сердцу. – Держи, – он протягивает её на ладони, как ребёнок, и ждёт реакции. Кацуки столбенеет. Он смотрит на пуговичку в длиннющей ладони Шото, потом на самого Шото, потом снова на пуговичку. – Ты дурак, что ли… К воротам подъезжает чёрная машина, и Тодороки хватает руку Бакуго из кармана и кладёт пуговицу туда, потом надёжно закрепляет пальцами, вскакивает и уходит. – Стоять, блять, – Кацуки порывается за ним, но останавливается, когда Шото садится в машину, а водительское окно опускается. Парень с белоснежными волосами, татуированной шеей и кучей железа по всему лицу – Бакуго уверен, не только лицу – смотрит на него чуть загадочно вселенски мудрыми глазами, катает металлический шарик на языке, салютует ему, а затем уезжает. Даже гадать не приходится, кто это был. – Бакубро, хэй! – голос Киришимы носится по всей черепной коробке, отскакивая от её стенок. – Не хочешь сходить с нами отпраздновать в бар? Бакуго смотрит на него какое-то время, сжимает ладонь с пуговицей и расслабляется. – Окей. Голоса радостно кричат. Кацуки улыбается.