Овечьи губы, волчьи зубы

      Она открывает глаза с первым ударом грома. А со вспышкой молнии с губ слетает крик:       — Гарри! — и удивлённо закрывает рот.       В голове пусто, по стёклам бьёт дождь. Гермиона слышит своё прерывистое хриплое дыхание. Пытается сначала вспомнить хоть что-то о себе. Да что угодно. Закрывает глаза, чтобы медленно подпустить посторонние звуки, но они меркнут за шумом дождя снаружи. И потом, в очередной вспышке, она признаёт очертания Больничного крыла. Тогда-то вздох облегчения и срывается с губ, ненадолго отгоняя страх.       Тёплая постель, запах лекарств и знакомая обстановка делают своё дело — Гермиона расслабляется и переводит дух. Ей снилось чудовище, ужасное и беспощадное, но теперь она в безопасности. Где-то поблизости хлопает дверь, а затем под каменными сводами потолка разносится шаркающее эхо шагов. Кто-то идёт к ней.       Из глубины помещения появляется мадам Помфри. Гермиона пытается сфокусировать взгляд, но перед глазами всё плывёт, то ли от духоты, царящей здесь, то ли от облегчения при виде знакомого лица. И когда она находит силы, чтобы слегка привстать, то с удивлением, нежели с ужасом, обнаруживает себя пристёгнутой к больничной койке. Поэтому приветствие разбавляется вопросом:       — Мадам Помфри?       Затем синий блеск молнии освещает комнату, и Гермиона замечает, что за спиной школьной целительницы стоят ещё какие-то люди. Они перешёптываются, а она снова пытается подняться, теперь явственно ощущая крепкие ремни. Раздаётся скрип ржавых пружин.       — Что происходит? — глухо, словно сквозь стену, спрашивает она.       — Вы очнулись, милая, — губы Помфри растягивает спокойная улыбка. — Не переживайте, всё хорошо. Сделайте глубокий вдох и успокойтесь. Как вы себя чувствуете?       — Почему я пристёгнута?       — В целях вашей безопасности.       Помфри оборачивается, кивает мужчинам, и те уходят, исчезая за ширмами.       В памяти мелькают отрывками воспоминания.       — Где Гарри и Рон? С ними всё в порядке?       — Да, разумеется, — успокаивает целительница, подходя ближе. — С вашими друзьями всё хорошо. Сейчас они спят.       Она говорит благожелательно, но равнодушно. Ситуация всё больше вводит в ступор. Что-то не так. Обстановка кажется знакомой, только вот какого чёрта она пристёгнута к кровати?       Тем временем Поппи Помфри нависает над ней. Прохладной ладонью щупает лоб, проверяет пульс, заглядывает в глаза. От белого халата веет совсем не травами — нет — от неё пахнет спиртом и каким-то непривычным резким запахом. Звенят пряжки ремней.       — Вот так, — выпрямляется она, улыбаясь. — Думаю, ночь пройдёт тихо.       На сей раз раскат грома такой силы, что по стенам школы проходит ощутимая вибрация. Как тогда, когда сотни заклинаний разом обрушились на территорию, за которую они стояли насмерть. А молния…       Горло перехватывает, а перед глазами мелькают чёрные пятна, когда Гермиона вскакивает с постели.       — Волан-де-Морт! — кричит она, расширяя в ужасе глаза. — Я должна срочно найти Гарри! Где он? Где он, мадам Помфри?!       Никакой реакции.       — Ради бога, не стойте! Где мои друзья? Они живы? Мы победили? Не молчите же!       И тут происходит то, чего Гермиона не ожидает увидеть: целительница достаёт из кармана серебристый предмет, так похожий на рацию, и нажимает кнопку.       — Что это? Где моя палочка?       — Всё хорошо, дорогая, — говорит та, выводя руками успокаивающие жесты. Тогда Гермиона замечает у неё на халате бейдж с гербом школы и надписью «старшая медсестра».       — Где я? — пятится Гермиона. — Что всё это значит?       Тяжело дыша, оглядываясь по сторонам, она отступает назад, но ноги то и дело путаются в длинной ночной рубашке. Взгляд Помфри ползает по ней, точно сотни маленьких насекомых. Всё она помнит: шло сражение, и боль в тех местах, куда ударяли заклинания — не выдумка. Это никакая не галлюцинация, Гермиона всё видела наяву.       Внезапно чьи-то руки хватают сзади. Из горла вырывается вскрик, разносящийся громким эхо в стенах лазарета. Она пытается бороться, но прежде, чем ей вообще удаётся хоть кого-то рассмотреть, тонкая игла входит в шею, смешивая кровь с чем-то холодным. Холодным, как и взгляд женщины напротив. Тело становится ватным за несколько секунд. И когда Гермиона медленно оседает на пол, Помфри раздражённо говорит:       — Вы в Хогвартсе, разумеется, — она убирает рацию обратно в карман. — В клинике для душевнобольных. А теперь спите.       А дальше лишь темнота.

***

      Голова плывёт в тумане, когда в уши бьёт громкий звонок и открывается засов с обратной стороны лазарета. Помфри передаёт папку с документами в чьи-то руки, и Гермиона успевает выхватить знакомый герб с печатными буквами снизу:       «Хогвартс Хаус. Клиника для душевнобольных».       Мужские пальцы больно впиваются в плечо, толкая её вперёд по коридору, мимо дверей с окошками, затянутыми металлическими решётками. Воздух здесь холодный и сплошь пропитан лекарствами. На потолке тусклой дорожкой горят лампы, подчёркивая разводы и трещины на кафельных стенах.       — Куда вы меня ведёте? — она пытается остановиться, но получает лишь грубый тычок. — Что происходит?       — Заткнись и иди!       Голос кажется ей смутно знакомым. Повернувшись, Гермиона встречается взглядом с Грегори Гойлом. На нём белая выглаженная форма, к которой приколот бейдж «санитар». Он шевелит челюстями, будто один её вид вызывает у него отвращение. Первое, что приходит в голову — Волан-де-Морт победил. Только так она может объяснить происходящее в этих стенах.       — Где Гарри? Где мои друзья?! — но тот делает вид, что её не существует. — Ты, мерзкий идиот, я тебя спрашиваю! Что случилось со школой? Он победил, да? Вы все переметнулись на его сторону?       От неожиданного пинка Гермиона падает на пол. Истерика слишком близко. Слёзы выступают в уголках глаз, но она сердито их смахивает и оборачивается на Гойла.       — Что, убьёшь меня Авадой? — цедит она, пока сердце колотится об рёбра.       Тот хватает её за волосы и тянет вверх.       — Поднимайся, идиотка, если не хочешь пропустить завтрак!       Попытки сопротивления заканчиваются звонкой пощёчиной. Пока она прижимает ладонь к горящей щеке, Гойл ведёт её по знакомым коридорам, которые практически утратили свой первоначальный вид. Утратили безопасность. У каждой двери Гойл чуть ли не припечатывает её лицом к окошку, а потом раздаются эти ужасные протяжные звонки. Совсем как в тюрьме. Гермиона редко теряется, но в этот раз она не просто сбита с толка, она напугана до чёртиков.       Она не замечает, как они выходят в холл, где должен быть вестибюль. Только теперь большую часть пространства занимает медицинский пост — также с решётками и стеклом. В мрачной обстановке слышатся громкие голоса людей, доносящиеся из дверей Большого зала.       Гойл тянет её к стойке, где профилем к ним сидит девушка в белом переднике и небольшой треугольной шапочке, заколотой на чёрных прядях волос. Облик напоминает ей наряд медсестёр из далёких шестидесятых.       Он ударяет по блестящему настольному звонку.       — Пэнси, детка, возьми-ка, — женская рука с ярко-красными ногтями хватает папку, а Гойл прислоняется к стеклу: — Какие планы на вечер? У меня тут есть два билетика на новинку «Шоу Трумана». Лучшие места.       Паркинсон возводит глаза к потолку:       — Ладно, только это ничего не значит, понятно? — Гойл с готовностью кивает, пока Пэнси поправляет причёску. Наконец её взгляд останавливается на Гермионе: — Рецидив?       — Доктор поставит её на место, будь уверена. Ну, до вечера.       Вспомнив о Гермионе, Гойл хватает её за локоть и ведёт в Большой зал, в дверях которого она окончательно теряет способность говорить. Факультетские столы сменились столиками на четыре человека. Из динамиков под потолком льётся незатейливая мелодия, а миссис Уизли с сеточкой на голове разносит еду. Но ступор вызывает совсем другое: профессор Макгонагалл, стоя на стуле, кричит во всё горло, пока к ней в белых одеждах бегут Кингсли Бруствер и Билл Уизли:       — На мне шерсть! Разве вы не видите? — по морщинистому лицу льются слёзы, пока она руками трёт больничную одежду. — Это потому что я — кошка! Я — кошка, понимаете?       Её хватают под руки, пока она надрывно кричит и корчится. Ноги декана безвольно тянутся, пока один тапок вовсе не слетает.       — Я — кошка! Повсюду шерсть! Шерсть!       Внутри Гермионы что-то натягивается, чуть ли не трещит по швам. Может быть, она умерла? Может, попала в ад или на пути туда? Или это кошмар, вызванный магией? Очень сильной магией.       Гойл подталкивает её и указывает в угол зала.       — Вон там твои драгоценные друзья, — он уходит вразвалочку, ухмыляясь виду Макгонагалл, крики которой постепенно тонут в коридоре.       Она не пытается вникнуть в чувства, когда сперва замечает рыжую макушку Рона, а потом чёрные вихры Гарри. Наверное, то, что они живы, что она видит их, уже снимает часть тревог. Лавируя между столами, Гермиона отмечает, что незнакомцев в зале нет. Все так или иначе были связаны со школой. Только вот кто-то теперь предстаёт в облике персонала, а кто-то как… больной? Псих?       — Гермиона! — радостное приветствие сменяет озабоченность. — Как ты? Мы слышали от Дина, что ты опять играла в волшебников.       — Без нас, — ворчит Рон. — Ты говорила, что мы должны играть вместе.       Слов нет. В ушах шумит кровь, сердце выскакивает. Вместо того, чтобы сесть за стол, где, кстати, повесив голову, сидит ещё и Невилл, она испуганно озирается. Разум кричит: остановись, это всё не по-настоящему, кто-то играется с их сознанием. Просто нужно скинуть с себя наваждение. Грохот железных мисок и гомон голосов становится настолько громким, что к горлу подкатывает тошнота. Она шарит взглядом по столу в желании найти что-то острое, чтобы сделать себе больно и проснуться. Если это, конечно, сон. Но ничего нет. Вокруг только декорации, где на её тело натянута жёлтая пижама.       — Невилл! — сокрушается Рон, подтирая суп с подбородка парня. — До чего же ты бестолковый. И правда, как растение.       И тут в голову Гермионы приходит новая мысль, пугающая и успокаивающая одновременно: может, она и правда находится сейчас в школе? Только в Больничном крыле. Возможно, даже раненая, поэтому ловит галлюцинации от снадобья мадам Помфри. Тогда остаётся только ждать.       Гермиона садится за стол, но на всякий случай щипает себя за руку — больно.

***

      Увы, впереди всегда ждёт что-то худшее. Изуродованный вид школы и не думает исчезать, и к утру следующего дня рука Гермионы покрыта небольшими синяками от особо сильных щипков. Настолько крепко заторчать от стандартных микстур мадам Помфри невозможно.       Поэтому когда раздаётся лязг засова, она, подождав, пока руки перестанут трястись, выходит из палаты. С заспанными лицами все следуют к стеклянному сестринскому посту на втором этаже замка, и Гермиона присоединяется к утренней процессии. Она решает, что осмотреться — лучшее решение на этом этапе.       К посту выстраивается очередь. Судя по всему, дежурный персонал выдаёт какие-то лекарства, но внимание всех разом переключается на резкие интонации голоса, чей обладатель совсем не стесняется в выражениях:       — Ублюдки хреновы, уберите лапы от меня! — по коридору санитары тащат упирающегося Малфоя, руки которого связаны ремнями. — Дайте только добраться, мать вашу!       Его так быстро проводят мимо, яростного и безумного, что холодный поток воздуха шевелит волоски у лица, и Гермиона ёжится. Санитары останавливаются у начала очереди, где мистер Филч в белой крахмальной рубашке буквально запихивает Малфою в рот таблетки.       Даже в психушке этот идиот проходит вне очереди.       Тем временем он брыкается, выплёвывает таблетки и бьёт ногой одного санитара по щиколотке. Малфой кричит как резанный, поэтому вполне ожидаемо получает кулаком по лицу — тут всё решается быстро, и никто из персонала не чурается подобных методов.       — Закрой рот, паршивец, — его голову зажимает подмышкой другой работник, пока Малфой продолжает задушенно ругаться.       — Посадите его в изолятор, — хищно обнажая зубы, велит Филч.       Санитары коротко кивают и тащат брыкающегося Малфоя к лестнице, ведущей вниз. Должно быть, изолятор расположен где-то в подземельях.       Когда очередь доходит до Гермионы, мистер Филч сверяется с какими-то бумагами, а затем подзывает Гойла, раскинувшегося на стуле с кружкой, из которой торчит чайный пакетик. Внутри стеклянного помещения работает радио, где ведущий рассуждает о правительстве лейбористов, пришедших к власти.       — Грейнджер к главному врачу, — говорит он Гойлу. Тот с грохотом ставит кружку на стол.       Ей интересно, кто стал в этом безумии главой школы-больницы. Почему-то Гермиона сперва думает о Дамблдоре, но его убили, да и Гойл не идёт выше третьего этажа. Когда они останавливаются у бывшего кабинета ЗоТИ, а глаза проходятся по серебряной табличке на двери, по телу Гермионы бежит дрожь. Где-то на подсознании она знала, кто дёргает за верёвочки.       — Сэр, Грейнджер пришла, — засовывает голову в приоткрывшуюся щель Гойл. — Да, сэр.       И вталкивает её в кабинет, где в тусклом свете настольной лампы сидит он — лорд Волан-де-Морт, а точнее доктор Том Риддл. Лысый череп, впалые щёки, глаза не красные, но покрасневшие, как бывает, когда человек долго не спит или напряжённо трудится. На нём висит белый халат и проглядывает воротничок рубашки с зелёным галстуком-бабочкой. А на столе в беспорядке лежат открытые книги, словно он пытается найти в них что-то. Позади висят несколько плакатов: психогении, шизофрения и маниакально-депрессивный психоз. Всё сопровождается картинками с примерами.       — Присаживайтесь, Гермиона, — он указывает на кресло перед своим столом.       Его глаза как бритвы — полосуют её с головы до ног пристальным взглядом. И стоит ему посмотреть на неё, как она понимает, что всё он знает. Ему доложили про неё. Скрываться не имеет смысла, да у Гермионы и не получилось бы.       — Что вы сделали с нами? — напрямую спрашивает она, проигнорировав его приглашение. — Это всё — ваша иллюзия, верно?       Что-то щёлкает в его глазах, и Волан-де-Морт подаётся вперёд, сцепив пальцы в замок.       — Проясните, о чём вы говорите, дорогая?       — Я знаю, кто вы. Вам не удалось одержать победу над Гарри и тогда вы решили свести всех с ума, поместив нас в убогую реальность, где Хогвартс — психушка. Но я-то прекрасно помню, кто я.       — И кто вы, мисс Грейнджер? — вежливо интересуется он.       — Волшебница. Как и все, кто находится сейчас в замке.       Он приобретает деловой вид, откидываясь в кресле.       — Тогда вам не составит труда продемонстрировать мне свои умения, как думаете? Скажем, приятная формальность.       — У меня нет палочки, — несколько уязвлённо отвечает Гермиона. — Вам ли не знать.       Волан-де-Морт продолжает улыбаться, однако ничего вежливого в этой улыбке уже нет.       — Стало быть, не имея волшебной палочки, вы не можете ничем подкрепить это утверждение?       Гермиона вдруг осознаёт, что впивается ногтями в ладони. Но вместо того, чтобы расслабить пальцы, она надавливает ещё сильнее.       Тот качает головой:       — Теперь вы видите, как выглядят ваши слова, моя дорогая. Магии не существует, а вы проходите здесь лечение по настоянию родителей.       — Вы лжёте и прекрасно это знаете! У вас не получилось обмануть всех! И я докопаюсь до правды, будьте уверены, — и гневно добавляет: — И выберусь отсюда!       Он отводит глаза, чтобы написать пару строчек на листе бумаги. Затем его рука исчезает под столом.       — К сожалению, нынешнее лечение не даёт положительной динамики, поэтому придётся скорректировать новую схему. Надеюсь, вам полегчает. Всего доброго, мисс Грейнджер.       В следующий час Гермиону отдают на поруки к Алекто и Амикусу Кэрроу, которые раздевают её до нижнего белья и силой волокут к большому баку с водой. Должно быть, новая схема лечения в действии. Алекто хватает её за волосы, оттягивая голову так, чтобы Гермиона не упустила ни одного слова:       — Доктор Риддл говорит, что ты мнишь себя ведьмой? — почти нежно спрашивает женщина.       — Да.       Вода прохладная, но Гермионе кажется приятной, пока Амикус не открывает рот:       — Тогда твоё спасение, что ведьмы не тонут.       С этими словами Алекто хватает её за голову, а братец надавливает на плечи. Гермиона погружается под воду, чувствуя, как ступни скользят по дну. Пытается не паниковать, но неприученный организм расходует много кислорода. Когда Алекто тянет её за волосы обратно, а в лёгкие проникает воздух, в глазах пляшут огни. Гермиона убирает с лица налипшие пряди.       — Так что, детка, ты ведьма или нет?       — Волшебница! — кашляет Гермиона. — Я — волшебница.       Амикус закатывает глаза:       — Морпех Грейнджер снова уходит под воду.       В этот раз её держат ещё дольше. Она видит на стенке бака следы от чьих-то ногтей и пузыри воздуха, которые исчезают вместе с запасами кислорода. Когда Гермиона начинает барахтаться, руки сверху не позволяют ей всплыть.       Вот уж действительно ублюдки хреновы!       Наконец Алекто убирает руку с затылка. Гермиона выскакивает на поверхность, кашляя и заглатывая рваными порциями воздух. Кажется, что это повторяется бесконечно.       — В последний раз спрашиваю: ты — ведьма?       Усталость и паника сметают попытки поймать дзен, всё разлетается к чёрту на куски. Она мечется. Лёгкие горят и будто слипаются, как пустая пластиковая бутылка. Ногти содраны. Скорее всего, даже если она отключится, то они откачают её, затем всё продолжится по новой. Замкнутый круг, одним словом.       Поэтому ненавидя себя, полуживая, но она произносит то, что они хотят услышать, и даже на задворках сознания допускает мысль, что возможно всё.       — Нет, — её рвёт водой. — Нет, я всё придумала. Никакая я не волшебница…       Они выпускают Гермиону из бака, а Амикус так сильно хлопает по плечу, что она падает в лужу на полу.       — Вот и славно. Магии не существует.       Надо валить. Валить, а если не получится — надо умереть, прежде чем с ней сделают то же, что и с Невиллом.       На глазах выступают слёзы, пока она скользит на полу, вызывая смешки у Кэрроу.

***

      Снова она видит Малфоя лишь на следующее утро. Может, он не привлёк бы внимания, если бы не сидел один, а она не разглядывала всех в столовой. Но тот демонстративно держится особняком, будто находиться здесь ему просто невыносимо, поэтому Гермиона невольно цепляется взглядом.       Гарри и Рон долго треплются про футбол, обсуждая прошлый матч между «Вэст Хэм Юнайтед» и «Лестер Сити», который им разрешили посмотреть за хорошее поведение в комнате отдыха. Парни по очереди утирают лицо Невиллу, в то время как Гермиона просто не может прикоснуться к нему. Боится до конца почувствовать реальность происходящего, которая грозится прорвать пока стоящие стены в сознании.       И когда их угрюмые с Малфоем взоры пересекаются, она замечает прежнюю осознанность и мрак, что поглощает и её. Но стоит вопросительно посмотреть на него — беззвучно спросить, как Гарри трогает за рукав пижамы:       — Гермиона, надо серьёзно поговорить.       Рон тоже склоняется ближе к столу. На какой-то миг картина кажется знакомой.       — И ты не должна про это никому рассказывать, — настороженно продолжает Гарри. — Это может быть опасно.       Рон кивает:       — Мы слышали про Кэрроу.       Уловив в их интонациях знакомые нотки, Гермиона вся подбирается и садится прямо, как штык. Надежда огоньком тлеет в сердце.       — Не стоит говорить здесь, что ты — волшебница, — произносит Гарри, оглядываясь на санитаров. Те, точно акулы, кружат по залу. — Им это совсем не нравится. Просто помни об этом, но молчи. Как молчим мы с Роном.       Она ошарашенно смотрит на парней, которые еле-еле, но всё же улыбаются ей. И вот волны радостного возбуждения, как фейерверки, взрываются внутри. Они помнят! Господи, они помнят! Она не сходит с ума, нет.       И прежде, чем Гермиона успевает задать сотню вопросов, рядом проходит Гойл, который с подозрением замедляет шаг у стола.       — После завтрака, в саду, — быстро шепчет Рон. — Там спрятаны палочки.       Больше они не говорят, и наконец — через целую вечность — все медленно покидают столовую. Друзья уже ушли, а Гермионе кажется, что если она начнёт суетиться, то это обязательно заметят. Поэтому она суетится ещё больше: трётся у информационных стендов рядом с постом Пэнси, прогуливается по коридору первого этажа, пока не плюёт на осторожность и не несётся на улицу. Впервые за всё время здесь.       Яркий дневной свет и запахи мая на мгновение заставляют голову кружиться. Территория школы тоже изменилась, но не настолько, чтобы она могла заблудиться. Единственным пятном, режущим глаз, становится парковка, где плотным рядом стоят машины. И как всегда повсюду зоркие глаза санитаров. Обычно это слизеринцы, либо студенты Когтеврана.       Гермиона бежит во внутренний двор, который теперь действительно можно принять за сад. В центре стоит ива, опустив ветви, словно каждая тянет её к земле, а в тени начинают распускаться розовые кусты рододендрона. На одной из скамеек сидят Рон и Гарри. Туда она и спешит.       — Почему вы молчали? — первое, что вырывается у неё. — Я уже подумала, что схожу с ума на самом деле!       — Осторожность никому ещё не мешала, — отвечает Гарри, озираясь по сторонам. — Быстрее, Гермиона.       Он встаёт и даёт знак Рону оставаться начеку. Дыхание спирает, когда Гермиона прыгает за другом через кусты роз, где на зелёном газоне грязным пятном выделяется проплешина. Она думает о том, что втроём они смогут разобраться во всём. Смогут выбраться.       — Кто-то ещё знает, что произошло? — присаживаясь на корточки, спрашивает она Гарри, который роется в земле.       — Думаю, нет. Ты видела, сколько таблеток пихают в каждого здесь? Если бы они знали, то эта мысль привела бы их ещё быстрее к вратам ада.       А может, просто делали вид, что не знают, думает Гермиона, вспоминая вид Малфоя.       Гарри поднимает голову. Его улыбка преисполнена добродушием и грустью.       — Вот сукин сын! — не может больше сдерживаться она. — Мы должны вырваться отсюда. Ну, что там?       — Смотри! Вот они — наши палочки!       Она с замиранием сердца наклоняется и, как во сне, берёт одну палочку в руки. Привычного тепла от соприкосновения не возникает, по рукам не бежит ток. Гарри смотрит на неё страшно внимательно, будто ожидая ответной реакции. А Гермиона уверена, что чувство, которое она сейчас испытывает, способно разрушить души большинства людей. Тех, чьи души не наделены «стержнем». И сейчас она на шаг ближе к вратам ада. Потому что в руке, в комьях грязи, лежит веточка ивы.       Гермиона чувствует себя человеком, который пытается поймать бабочку на противоположном берегу реки. Вместе с тем часть воспоминаний угасает, уступая место новой реальности. Горе. Сожаление. Вот и всё, что она сжимает в пальцах.       — Обещай, что никому не расскажешь, — нетерпеливо выхватывает веточку Гарри. — Пообещай, Гермиона.       Он устремляет на неё глаза с огромными тёмными зрачками. Гермиона отвечает уверенно, но голос предательски срывается. Она нежно проводит пальцами по щеке друга.       — Обещаю, Гарри.