Don’t want no other shade of blue

       Джисон не был уверен ни в чём. Его восприятие мира менялось изо дня в день: вещи, о которых он думал сегодня одним образом, могли быть совершенно другими на следующий, и иногда это кружило ему голову. Пока он не решил, что должны же быть какие-то общеизвестные факты, с которыми не поспоришь: например, что небо голубое и солнце всегда встаёт с одной и той же стороны. Так было до тех пор, пока он не прочитал одну теорию о том, что все видят цвета по-разному, так что чей-то зелёный другому человеку мог показаться синим. И тогда просыпался его вопрошающий ум. Стал бы он счастливее, если бы небо было не такое голубое? Был бы он спокойнее, если бы трава была тёмно-зелёной? Нравился бы он себе больше, если бы однажды взглянул в зеркало и увидел, что он другой? Вот примерно так и работал его мозг, каждый день он находил новую вещь, которая его волновала, новый вопрос, на который он никогда не сможет найти никаких ответов. В этот раз это были цвета, почему вообще какой-то там орган заставил его так сильно беспокоиться из-за цветов? Не было никаких других альтернатив и вариантов, синий был синим на этой и на всех остальных возможных планетах, но он не мог просто так взять и перестать думать об этом. На данный момент он уже привык к этой, казалось, бесконечной битве, идущей в его голове, он научился с этим жить. И так, он позволил шестерёнкам крутиться в его голове, пока шёл на работу. Асфальт и должен быть таким серым? Будь он потемнее, Джисон не терялся бы так часто. Это смешило, прямо сейчас он обвинял кусок земли в своей плохой ориентации в пространстве. Он продолжил идти. Может, кто-нибудь посчитает, что сегодня он принарядился поярче, чем казалось ему — хотя, вряд ли. Когда он наконец-то понял, что дошёл до здания, в котором работает, из его рта вырвался вздох. День обещал быть длинным. С цветами или без них понедельники были тяжёлыми. А потом он увидел Минхо, и как бы он ни спрашивал себя, какого цвета небо, вид перед его глазами был убедительным напоминанием, что в теориях всегда существуют дыры. Ли Минхо просто не мог быть ещё хоть чуточку идеальнее, чем он есть. Каждая тень, ложившаяся на его лицо, каждая родинка и веснушка на его теле, даже шрамы и иногда появляющиеся прыщики были прекрасны. Он был совершенен. Как только они поздоровались друг с другом и приступили к работе, его утренние мысли вернулись, и ему захотелось хорошенько заехать себе по лицу. Потому что, да, были в этом мире вещи, которые люди называли неоспоримыми фактами. Определенности. Он был уверен, что любит Минхо, неважно, если в один день он проснётся и увидит розовую траву или фиолетовые облака, он всегда будет его любить. Даже если ему придётся держать эту любовь в секрете. Ну, во всяком случае, пытаться. Минхо, очевидно, знал, что он его любит, просто не догадывался, насколько глубоко. Он и не мог. Это был секрет, который Хан с удовольствием унёс бы за собой в могилу, если бы это означало возможность любить его, и, что лучше, быть любимым им. Джисон понимал, что это не та любовь, но она должна была подойти, потому что любовь от Минхо, в той степени, в которой она была возможна, была подарком вселенной за пределами его понимания. Потому что Минхо в принципе был существом за пределами его понимания, слишком хорош для простого человека. И Джисон умрёт, если в один день Минхо посмотрит на него с презрением. Он уверен, что это произойдёт после того, как он ему признается, потому что в такие моменты он чувствовал отвращение к самому себе. Впервые он понял, что ему нравятся мальчики, когда ему было тринадцать. Похотливый маленький ребёнок, которому снились сны сомнительного содержания с участием одного из его лучших друзей. Отвратное мелкое создание, которое не могло уважать собственных близких. Мерзкая тварь, которой нужно было мириться с тем фактом, что она никогда полностью не сможет быть собой, иначе люди вокруг увидят, насколько омерзительна она на самом деле. Собственно, поэтому он предпочёл любить Минхо втайне от всех, чтобы в принципе иметь возможность это делать. Ожидаемо, день был очень длинным, но Джисон просиял, когда они отлучились на маленький перерыв на обед. Он столкнулся с Минхо, и они поели в тишине. — Хочешь пойти со мной в поход? — внезапно спросил Минхо. И, в своей типичной манере, Джисон начал слишком много думать. О всех вещах, которые могли пойти не так, когда они окажутся в ограниченном пространстве. Вдвоём. Он в состоянии это пережить? Хан не был в этом так уж уверен. Когда Минхо находится близко, все его внутренности закручиваются в один большой комок, а если он будет спать… Впрочем, если подумать об этом получше, он бы не заснул. — Земля вызывает Джисона, — его мысли резко оборвались, — я слышу, как ты думаешь, даже отсюда. — Да, прости, — ответил он, — просто думаю, стоит ли моя смерть нескольких дней, проведённых с тобой. Джисон, естественно, соврал. Единственная вещь, которая в такой ситуации была способна его убить — чужие губы, которые находятся слишком близко. И он знает, что не сможет их поцеловать. — Придурок, — пробормотал Минхо, игриво пихая его, — ты же точно хочешь провести все свои выходные с лучшим другом. Боже, он и понятия не имел. — Сначала мне нужно спросить Сынмина. И я не думаю, что ему понравится эта идея. Минхо снова его ударил. — Конечно я хочу потусить с тобой, просто мне ой как не хочется быть укушенным каким-нибудь радиоактивным пауком. — Даже не думай об этом, я о тебе позабочусь, — только Минхо не знал, что реальная опасность заключалась в том, что его сердце сдалось, — давай, Сони! И он сказал «да», потому что не мог ему отказать, особенно когда он использовал это прозвище, и когда «да», что было не менее важно, означало проведённое вместе время. В субботу Джисон сидел в машине Минхо, пока они ехали в лагерь, который находился где-то в глубине леса. Он был достаточно популярным, и в нём останавливалось много людей, но не до такой степени, чтобы негде было ступить. Расстояние между палатками было большим, что ему пришлось по душе. Они переночевали у Минхо, чтобы уехать на следующий день рано утром, и Джисону нравилось делать вид, что это была тренировка перед сегодняшним вечером, хотя он полностью знал, что ощущения не будут похожи. Прошлой ночью они были в разных комнатах, он не видел своего друга настолько близко, что мог бы легко протянуть руку и дотронуться до него. Может быть, даже поцеловать его лицо. Поцеловать его. Поцеловать Минхо. Поцелуй с Минхо — та вещь, которую нужно было избегать любой ценой. Наверное, он мог бы уйти от их скреплённых рук или даже объятия, если бы правильно разыграл свои карты. Но только не от поцелуя. Никогда не целоваться. Это то правило, которое он сам себе придумал. Он просто не мог потерять своего лучшего друга и по совместительству любовь всей его жизни только потому, что он не может себя контролировать. Как бы тяжело это, господи, ни было, он просто не мог его поцеловать. Начиналось всё отлично, на самом деле, Джисон не споткнулся о свои чёртовы ноги, заставляя Минхо подхватить его за талию, чтобы он не упал, а потом он не покраснел как помидор, притворяясь, что это всё от похода, и всё остальное безнадёжное и клишированное. По крайней мере, отчасти. Ему хотелось так думать, в действительности он упал не один, не два и даже не три раза, он продолжал, блять, падать, и Минхо пришёл к выводу, что лучший способ решить эту проблему — держать его за руку. Остаток пути они прошли так, и Джисон подумал, что он спотыкался ещё больше, чем до этого. Он просто очень сильно нервничал из-за того, что держался с крашем за руки. Поэтому он поступил так, как сделал бы на его месте каждый: начал говорить, ибо что может быть хуже, чем неловко держаться за руки? Неловко держаться за руки в неловкой тишине. — Как думаешь, деревья могут что-нибудь помнить? — поинтересовался он вслух. — Я имею в виду, было бы круто, правда? Только представь, сколько историй они могли бы рассказать. — Для этого им нужно уметь говорить, Сони, — ответил Минхо, — может, они хранят воспоминания, но не могут ими поделиться. — А может они и умеют, просто мы их не понимаем, — Джисон был готов начать болтать без умолку, — я как-то раз читал книгу… — И с каких это пор ты научился? — Честно говоря, я выучил алфавит несколько недель назад. Минхо улыбнулся, и это подтолкнуло его продолжить. — Я читал одну книгу, в которой говорилось, что деревья разговаривают на латыни. Так что, может, если я выучу её, то они, наконец, смогут избавиться от тяжелейшего бремени всей той истории, которую они несут… И он продолжал говорить и говорить. О том, что деревья падают и не издают шума, потому что нет никого, кто бы его слышал, о том, что это значит, что время существует только из-за людей, что мы — единственные, кто ощущает его ход (единственные?). Обо всём и ни о чём одновременно. О том, как солнце взорвётся и какое влияние это окажет на нас, а Минхо слушал. Он слушал, слушал, и никто из них не заметил, как их пальцы переплелись. Он слушал, а Джисон, тем временем, начал говорить о цветах. — Как думаешь, если б я мог увидеть в небе ещё один оттенок синего, я не был бы таким раздражающим? Старший остановился, как вкопанный, и от взаимного удивления эти двое столкнулись. Минхо обернулся, и внезапно они оказались так близко, что касались друг друга грудью. Мир Джисона поплыл. — Я не знаю, кто заставил тебя думать, что ты раздражающий, но шли их нахер. Я заставлю их отлизать мне, — затем в его глазах сверкнуло что-то нежное, — ты не раздражающий, Джисон. — Снимай штаны. Брови Минхо приподнялись в удивлении и смятении. — Нагнись, малыш, я собираюсь тебе отлизать. Минхо рассмеялся, а затем понял, что тот подразумевал. — Я тебя изобью, Хан Джисон, — на него теперь указывали пальцем, — тебе нужно прекратить. Прекратить плохо думать и говорить о себе, это не правда, ты не раздражающий, и никакой оттенок синего не сможет сделать тебя таким. После этого они продолжили идти. Джисон продолжал говорить, а Минхо продолжал слушать, они притворялись, будто этого странного порыва защиты чести младшего и не было вовсе. День в принципе состоял из одного притворства, но с Минхо всегда было так. Джисон притворялся, что не хочет поцеловать его всеми фибрами своей души и не сделает для него всего, что тот захочет. Он бы полетел на Луну и обратно, если бы Минхо был от этого счастлив. А прямо сейчас то, что делало Минхо счастливым, было притворством. Поэтому он продолжил. Возможно, однажды он потеряет свою способность к этому, а пока что он будет притворяться страусом, если это вызовет у Минхо улыбку. Рука в руке, они достигли своего пункта назначения, и это заставило их, к сожалению, расцепиться. К сожалению для Джисона, а Минхо, скорее всего, не придал этому особого значения. Риска упасть больше не было, а их ладошки стали потными от плотного контакта. Они разбили лагерь и разговорились. — Были бы деревья не такие зелёные сегодня, — сказал Минхо, — можно было бы считать это свиданием. Спокойно. Без паники. — Была бы земля не такая бурая, мы бы держались за руки. Что с ним не так? Нет, серьёзно, почему они должны это делать? Вся атмосфера была разрушена, он убил её собственными руками. И Минхо, сейчас, наверное, очень некомфортно… — Думаю, она и должна быть коричневой. Ну, я имею в виду, настолько коричневой?.. Зачем паниковать, если можно сразу умереть на месте? — Оу, окей, — Минхо снова сцепил их руки, только в этот раз не потому, что Джисон был неуклюжим, а потому, что он сам хотел это сделать. Может, он тоже нравился Минхо? Исключено, быть не может. Он просто подумал, что земля и правда красивая и коричневая. Да. — Сони, ты ведь знаешь, что я люблю тебя, да? Причина смерти: Ли Минхо. — Ага? — Ага. Очень, — Минхо поглаживал тыльную сторону его ладони большим пальцем, посылая рой мурашек вдоль позвоночника. — Безумно. — Я тебя тоже. Ты мой лучший друг, Минхо. Минхо повернулся и их глаза встретились. — Да. Лучший друг, — он сказал это, и тон его голоса казался слегка разочарованным. Нет, не может такого быть. С чего бы ему разочаровываться? Хватит выдумывать то, чего нет, Хан Джисон. Их руки были всё ещё скреплены, но Минхо не смотрел на него. Он глядел на небо, и казалось, что его взгляд был прикован к этому бескрайнему тёмному полотну, в то время как взгляд Джисона — к нему. Его острый нос, круглые глаза и мягкие волосы. Его рот. Рот, который затуманивал любые мысли, которые у него были, потому что когда он увидел эти губы, всё, о чём он мог подумать, так это то, как будет их целовать. Целовать Минхо. Вещь, которую он пообещал себе не делать. И тем не менее, он здесь, наклоняется всё ближе и ближе. Когда их губы коснулись друг друга, голова Джисона внезапно опустела. Никакая мечта, никакой сон не был в состоянии сравниться с реальностью. Она была восхитительна. Губы Минхо были невероятно мягкими, пухлыми, великолепными. Их цвет сейчас, если бы он, конечно, мог их видеть, был идеально розовым. Немыслимо. Как что-то настолько нежное может ощущаться так сильно? Это просто сумасшествие. Против такого должны вводиться специальные правила. Оу, точно. Правила. Джисон перестал его целовать. Он встал и побежал, куда глаза глядят. Возможно, если бы у него имелось ночное зрение, то он нашёл бы деревья, которые, фактически, были не такими зелёными. Если бы они и вправду были, то это было бы свиданием. Но их не было, и это не было свиданием, а он только разрушил их дружбу, самую лучшую, которая у него вообще когда-либо была, ради собственных грязных желаний. Вот каким он был после всего этого — грязным и мерзким. Он был слишком эгоистичен, не принимая только дружбу. Он позарился на то, что ему не принадлежало, и теперь ему придётся жить с последствиями. Он потерял Минхо. А ещё он потерялся сам. Буквально. Он не видел ничего дальше своего носа и понятия не имел, где он находится. Но это послужило ему хорошим уроком: он потерялся, чтобы найти своё место. Его место друга Минхо и ничего более, а друзья не целуются. Ему было тяжело: в груди болело, сердце разрывалось. Годы притворства не дали результатов. Он не мог притвориться страусом, чтобы сделать Минхо счастливым, поскольку он уже вел себя как человек. Потому что в конце концов он был полным эгоистом. Он рыдал. Посреди леса, без малейшего понятия о том, где он был, с болью в груди, которая заставляла его думать о том, что он умрёт прямо тут, и одышкой, которая указывала на то, что так оно, кажется, и будет. Вскоре он начал всхлипывать и обхватил себя руками как ребёнок, который потерялся. — Джисон! Он подумал, что услышал, как кто-то зовёт его, но какой в этом был смысл? Зачем кому-то его искать? Он был больным извращенцем, может быть, если бы он просто отказался от предложения пойти в поход, как он хотел изначально, он не был бы в таком беспорядке. Потому что что он вообще собирался делать? Он знал, что будет делать. Он бы пристально наблюдал за Минхо, как и всегда. Думая обо всем, что он хотел бы сделать с ним. Бедному Минхо пришлось бы смириться с тем фактом, что у его предполагаемого лучшего друга были такие извращённые мысли о нем. Парень с другим парнем, этого просто не может быть. Он не был нормальным, он был больным, всё время желая этого. Он должен был просто притвориться, что никогда не видел этого сна с другом в тот день. Он знал все это и все же отправился в эту поездку. — Джисон! Послышалось вновь, но ему не хватало сил, чтобы откликнуться и позвать на помощь. Внутренняя борьба закончилась спустя несколько лет беспрерывного переубеждения себя. Всё было потеряно из-за какой-то там капли времени наедине с Минхо. Парень. Парень с другим парнем. Он был таким омерзительным. — Сони, пожалуйста, ты меня пугаешь. Хватит. Ему нужно быть тихим, чтобы никто его не заметил. Прямо как шум от падающего дерева, который никто не слышит, и, следовательно, его не существует, он мог бы просто затаиться, скрыться незамеченным и перестать существовать. Меньше мусора для и так загрязнённой планеты, меньше дерьма, с которым придётся разбираться Минхо. — А вот и ты. Нет. Ему опять нужно сматываться, причём поскорее. Сильная рука схватила его за предплечье, заставив Джисона остановиться и повернуться, чтобы посмотреть, кому она принадлежала. Минхо, который несколько мгновений назад так нежно держал его за руку, теперь сжимал его так, словно от этого зависела его жизнь. На его лице было написано беспокойство. — Пожалуйста, не беги от меня. Они поняли, что смотрят друг другу в глаза второй раз за ночь, только теперь в них отражалась не взаимная любовь, а паника. Минхо сказал, что чувствует ее к Джисону. Любовь. Любовь, которая уже наверняка была безвозвратно утеряна, потому что он, блять, не мог держать её в своих грёбаных штанах. Почему он поцеловал его? Это было самой тупой вещью, которую он когда-либо делал. Он снова плакал, может быть, он никогда и не останавливался, но потом, когда Минхо уделил ему все своё внимание после таких ужасных поступков, он не мог поступить иначе. Все его тело болело, он столько лет жаждал этого поцелуя, что все его внутренности разрывались на части. Он решил, что скорее раздерёт свою кожу в кровь от нужды, чем будет чувствовать себя таким потерянным и одиноким. — Останься со мной, — Джисон не мог остановить всхлипы, доносящиеся из его груди. Тогда Минхо обнял его. Его сильные руки обхватили Джисона, заставив почувствовать себя маленьким. Страх исчез с его лица. Он снова ощутил нежность, почти такую, если бы деревья были правильно зелёными. Минхо любовно поглаживал его по спине и молча пытался утешить. Джисон таял в его руках, чувствуя невероятное тепло. Почему он обнимал его? Джисон разрушил всё для них обоих, совершил огромную ошибку. Но Минхо остался, плавно раскачивая их, заставляя его расслабиться, говоря ему, что всё в порядке. В конце концов он смог выровнять своё дыхание. Когда он поднял голову вверх, то заметил, что лицо Минхо тоже было мокрым от слёз. — Почему ты плачешь? — Не люблю смотреть, как ты страдаешь, — ответ был простой, но Джисон его не понимал. — Но я всё испортил. Я всегда всё порчу. — Что я говорил тебе насчёт таких разговоров, Хан Джисон? Это не был вопрос, это было предупреждение. — Извини. — Ты ничего не испортил, — он слабо улыбнулся, — я думал, что первый шаг сделаю я. Джисон немного не догонял, если честно. Первый шаг куда? К чему? Походу, первый шаг к тому, чтобы ударить его по лицу. Джисон был болен, он сбился с правильного пути и ошарашил Минхо, которого уж точно не стоило в это вовлекать. — Не говори так, если не хочешь сделать мне больно, — он глубоко вдохнул, — я сплоховал и это полностью моя вина, прости, тебе не нужно притворяться. Джисон был тем, кому надо было брать всё в свои руки, не он. Ему нужно было вытолкнуть Минхо за пределы этого болота, пока он не успел в нём утонуть. Он не мог допустить того, чтобы его лучший друг совершал те же ошибки. Нет. Он не был мерзким, грязным или больным. Он был совершенным. — Я и не притворяюсь. Ты мне нравишься, Джи. Уже какое-то время. Стоп. — Не ври мне, Минхо. Ты не такой, как я. Больной. Грязный. Раздражающий. Не идеальный. — А какой тогда ты, Джисон? — Я больной. — Но выглядишь вполне здоровым, — он улыбнулся, — или у тебя жар, и ты решил ничего мне не говорить? — Прекращай играть. Ты ведь понял, о чём я. — На самом деле, нет, — как он мог не понимать? Ведь на него даже взглянуть без омерзения было тяжело. — Я больной. Больной, потому что хочу тебя, хочу делать с тобой все эти вещи, я… Ты не заслуживаешь этого. Мне жаль. — Какие такие вещи, Сони? Он что, шутит? — Я хочу целовать тебя, и быть с тобой, и… — И это плохо? — Да. Потому что ты парень, и я тоже. Извини. — Ты не больной потому, что хочешь любви. Теоретически, это было так, но это не предполагало того факта, что Джисон захотел бы любви от другого парня. Его лучшего друга из всех, блин, людей. — Нет. Больной. Я гадок и омерзителен, — он начал расчесывать собственную кожу, пытаясь избавиться от этого ужасного чувства, но не получалось. Он пытался сделать это и раньше, и не важно, как сильно он давил на кожу, оно не проходило. Теперь он осознал, что ему надо полностью уничтожить себя, чтобы остановить распространение болезни. Минхо перехватил его руки своими, более сильными. — Остановись, — его голос дрожал, — прекрати причинять себе боль. Пожалуйста! — Но мне нужно… Нужно избавиться от этого, — сказал Джисон, высвобождаясь из хватки друга, но тот не отпускал. Минхо остался. — Посмотри на меня. — Пожалуйста, Минхо, просто отпусти меня, ты не должен этого делать. — Я никуда не уйду. Затем он взял его лицо в свои руки и заставил посмотреть прямо ему в глаза. — Ты не грязный или мерзкий. Ты просто любишь кого-то, это не может быть неправильно. Почему он не перестаёт лгать? Всё ради Джисона? — Остановись, хён, пожалуйста. — Если ты больной, то я тоже, — Минхо глубоко вздохнул, а потом продолжил, — потому что я тоже хочу тебя. Я хочу целовать тебя и быть с тобой. Если ты грязный, то я грязнее в тысячу раз, потому что хочу остаться рядом с тобой навсегда. Оу. — Ты тоже хочешь этого? — Да. Он наклонился и поцеловал его. Минхо поцеловал его, этого пункта ведь не было в правилах, так? Слёзы застыли на щеках обоих, но их губы заставляли об этом забыть. Ну или они могли прикинуться. Прикинуться, что нет ничего такого в том, что они целуются. Парень целуется с другим парнем. Джисон остановился. — Минхо? — М-м? — Мы не можем. Тем не менее, они это сделали. Они целовались в полночь, посреди леса, где никто из них не имел ни малейшего понятия о том, где они. Они поцеловались, когда, наконец, нашли дорогу обратно к лагерю. Они целовались после приготовлений ко сну и даже тогда, когда уже полностью залезли в свои спальные мешки. Они целовались, когда Джисон пришёл к выводу, что если никто их не видит, может, этого и не происходит. Они целовались, когда руки начали исследовать тела друг друга, а касания стали менее осторожными и полностью пропитанными желанием. Впервые Джисон почувствовал себя любимым. Он ощущал это по тому, как Минхо целовал его шею, словно он не мог остановиться. Руки его возлюбленного притягивали его все ближе и ближе к себе, пока единственным способом стать еще ближе не оказалось забраться на него сверху, что Джисон и сделал. Минхо держал его на своих коленях, положив руки ему на талию. Близко. Очень близко. Руки Минхо запутались в волосах Джисона, пока он оставлял дорожки поцелуев вдоль его ключиц, и в этот раз он был абсолютно уверен: ему было мало. Кожа там была очень мягкой и приятно пахла. Он чувствовал жар по всему телу. Слишком жарко, пожалуй, он мог бы снять слой одежды и списать это всё на температуру, а не абсолютную потребность слиться в что-то единое и неделимое. Вскоре на них не осталось ни пиджаков, ни рубашек. Он изо всех сил старался не реагировать слишком ярко, но из-за того, что руки Минхо держали его так крепко, а их голая кожа постоянно соприкасалась, это становилось все труднее. Руки Джисона лежали на плечах другого, чтобы удержаться и попытаться скрыть происходящее, но Минхо был упрям, он хотел, чтобы они были рядом, и каким-то образом заставил их бедра встретиться. И вот тогда всё рациональное, или то, что от него осталось, покинуло его. Он больше не думал и мог провести всю ночь с отключённым мозгом, направлявшим его только лишь в поцелуях и прикосновениях к чужим губам и телу. А вот Минхо, казалось, не был на его волне. — Сони, — выдохнул он возле его уха, — нам надо остановиться. Ну нет. Всё что угодно, но только не останавливаться. Не сейчас. Его тело не хотело этого, оно болезненно молило продолжить. — Мы не можем продолжать, пока ты думаешь все эти ужасные вещи о себе, — сказал Минхо, — и обо мне. Внезапно ему захотелось прыгнуть в реку и утопиться. Он мог спокойно жить всю жизнь и думать, что он отвратительный, мерзкий, грязный и все остальное, что общество считает плохим, но он никогда бы не подумал так о Минхо. Но если парень любит другого парня, то он больной. Тогда и Минхо — больной? Ведь Минхо был идеален. Каждая тень, ложившаяся на его лицо, каждая родинка и веснушка на его теле, даже шрамы и иногда появляющиеся прыщики были прекрасны. Он был совершенен. Так что, может быть, то, что он хотел Минхо, не было каким-то смертным грехом, может, это не было так уж неправильно. В Минхо не было ничего неправильного. И Минхо хотел его. Минхо хотел его. Его. Хан Джисона. Парня, который волновался из-за цветов радуги. Который интересовался, могут ли деревья говорить. Если Минхо хотел его после всего этого, наверное, он не был так уж плох. — Я думаю, — прошептал Джисон. Весь его мир перевернулся, — мы в порядке. — В порядке? — Да, — ответил он, — мы не больные, не мерзкие и не грязные. Всё в порядке. — Думаю, что мы не просто в порядке. Мы в полнейшем порядке, и это чудесно. Они рассмеялись. Что ж, они были в полнейшем порядке, и это было чудесно. И всё стало ещё чудеснее, когда они продолжили. Когда их тела выражали то, что невозможно было сказать словами. Хотя они сошлись во мнении, что мантры я люблю тебя вполне хватало, когда они продолжили шептать её друг другу до тех пор, пока у Джисона не появилась ещё одна причина радоваться расстоянию между палатками. Следующим утром Джисон проснулся первым и сделал то, что должен был. Он заметил, как резкие черты лица Минхо расслабились во сне. А затем вдруг вспомнил мысль, снизошедшую до него прошлой ночью — что если никто ничего не видит, значит, этого не происходит, — и пришел к другому выводу: он был там, чтобы увидеть это что-то. Обычно он бы взбесился, поняв что-то подобное, но после того, как Минхо так горячо повторял те три слова, они, наконец, глубоко засели в его сердце и голове. Он принимал такую правду. Поэтому ему было все равно, что и он, и Минхо сейчас могли наблюдать на себе последствия прошлой ночи. Он хотел, чтобы это происходило не в его мыслях, а наяву. Это произошло, и ему нравился этот факт. Они целовались ещё какое-то время после того, как почистили зубы. Они целовались, зная, что в этом нет ничего неправильного, так, будто у них есть всё время в мире. И любовь, которую они разделяли, была лишь тому подтверждением. Так же, как и за день до, они гуляли, держась за руки, но теперь это значило намного больше. Во время похода они все так же разговаривали, но иногда останавливались, чтобы восхититься красотой природы, окружавшей их. И, оглядываясь, Джисон вдруг понял, что не хочет, чтобы небо было другим. Оно было голубым, так и должно было быть. Деревья были превосходно зелёными, и даже маленькие цветочки, иногда достигающие горных вершин, были идеально розовыми. А он был правильным человеком, если так можно было сказать. Ему не нужно было подавлять чувства и продолжать притворяться, он мог открыто любить Минхо так, как он хочет это делать. Минхо, который сейчас держит его руку и с восхищением разглядывает всё вокруг. Минхо, который тоже был правильным человеком, потому что он, все-таки, ничем не отличался от него и остальных. Он был человеком, как и сам Джисон, для которого было подарком не просто любить его, но и быть любимым в ответ. Это было замечательно. Просто два человека, занятые обычными человеческими штучками, потому что любовь друг к другу не была мерзкой и отвратительной. Она была потрясающей и уютной, и всё в этом мире было правильно. Что они и поняли, когда стали парнями друг друга. Не было ничего прекраснее этого. Просто два человека, которые делают самую человеческую вещь на всём белом свете: любят.