Спорить со мной будешь, куколка?

Что вы знаете об инстинктах альфы? Что вы знаете о природе, что затмевает, порой, логику, рассудок, толкает к краю первобытного? У Юнги всё тело вибрирует от того, как сильно он сдерживает себя, как борется с самим собой, с собственным инстинктом, разбуженным течным омегой. Он очень любит свой вид, не открещивается от своих корней, как принято в их обществе в нынешнее время. Не ругает себя за животную похоть во время гона, не морализирует на тему текущей слюны по омегам. Но вот же нонсенс, в его руках — истинный на 99,9%, если верить Намджуну, а он вместо того, чтобы выпустить на волю свою первобытность, до скрежета жмёт зубы, чтобы…не навредить. И увидь его сейчас хоть кто-то из старых товарищей, что знали его всяким, они бы обязательно присвистнули от неверия. Ведь никто и никогда не видел Мин Юнги таким…заботливым, внимательным, бережным…влюблённым? Он берёт в плен нижнюю губу светловолосого парня, подрагивающего от сильных эмоций, посасывает неторопливо, что не похоже на него. Ведёт кончиком языка, успокаивая, слизывая едва ощутимую сладость, которой пропитан этот хрупкий юноша. Его пальцы так и переплетены с омежьими, а вторая ладонь скользит вверх, чтобы опуститься на шею, слегка сжимая, откидывая голову тающего в его объятиях Чимина, углубляя поцелуй. Все резкие порывы Пака он тушит своей аурой, своей уверенной неспешностью, игнорируя внутри звериный рокот, приказывающий «подмять, брать, клеймить». Его губы и язык путешествуют, тщательно исследуя рот омеги. Тот отвечает неумело, замирает от перехватывающего дыхание наслаждения, чтобы затем снова ринуться в омут, скуля от неутолённого желания. Юнги улыбается сквозь поцелуй. И этот торопыжка некоторое время назад ругал его за кражу первого поцелуя? Язык альфы уводит в изящный танец неопытного юнца. Учит, ведёт за собой. Чимин плавится от ощущений. Течка, что впервые в его жизни проходит так интенсивно и рядом с альфой, и без того закрывает остатки разума под замок, так ещё и мужчина с запахом тёмного шоколада с мандариновыми дольками — пленит. Неискушённый омега ни разу не испытывал такой шквал эмоций, чувств. Внутри зарождается горячий шар, растекающийся лавой по всему телу. Его рот занят и сказать ничего он не может, да и не понимает, что с ним происходит. Лишь чувствует, как внутри что-то ломается, словно пробили глухую стену, словно раскрошили его защиту, выстраиваемую с такой тщательностью год за годом. Жмурясь от внезапно вспыхнувшей боли, Пак вскрикивает, разрывая поцелуй, и падает на мягкие подушки тяжело дыша. Его плывущий взгляд обращается туда же, куда и удивлённый — Юнги. — Что это? — ошарашенно уточняет Мин. Но слёзы омеги заставляют его не требовать ответа. Он судорожно ищет телефон, чтобы набрать доктора. Всю похоть, как рукой сняло.

***

Чимин сидит, прижав к себе ноги, уткнувшись подбородком в согнутые колени, и кусает губы. Он смотрит в одну точку. Точнее, на одно конкретное… — Доктор Ким сказал, что ты должен обнять его, — уговаривает в очередной раз Юнги. Альфа сидит рядом, с беспокойством поглядывая, то на расстроенного омегу, то на чёрного кота, ходящего вокруг причины слёз парня. — Пусть доктор Ким сам это и делает, — мотает отрицательно головой Пак. Юн вздыхает. Кот останавливается возле яйца, внезапно оказавшегося на большой кровати в столь откровенный момент, и принюхивается. — Брысь, — шикает на кота парень. Альфа и его сущность недовольно поворачиваются к съёжившемуся от таких взглядов Чимину. — Я переживаю за него, — вспыхивает возмущением омега. — Вдруг оттуда вылупится динозавр и съест его! — Правда думаешь, что твоя омежья сущность может принять образ динозавра? — уточняет Мин. Один лишь взгляд Пака даёт убедиться, что да, может. Юнги, возможно, поспорил бы, предлагая на выбор хомячка (с приступами бешенства) или змею… Но засовывает свой сарказм подальше, с тяжёлым вздохом подвигаясь к омеге. — Малыш, ты понимаешь, что тебе придётся рассказать мне всё? — тёплые объятия альфы, как и его запах, успокаивают. Не отвечая ничего, светловолосый зарывается носом в рукав кофты, что пахнет тёмным шоколадом с мандариновыми нотками, и напряжённо следит за яйцом. Игнорируя странных особей с ногами, кот, удовлетворив своё любопытство тщательным обнюхиванием, ложится вокруг яйца, укутывая своим густым мехом, и, не обращая внимания на испуганный писк омеги, прикрывает глаза, мурча. Размуркиваясь всё громче, он плотнее «обнимает» яйцо. Проходит несколько минут, прежде чем скорлупа расходится трещинами и оттуда появляется… — Ну, почти динозавр, — едва сдерживает смех Мин. — Не вздумай ржать, — пихает его в бок Чимин, сам широко улыбаясь. Утёнок радостно издаёт «кря» и неловко перешагивает из скорлупы.

***

Знакомство с вылупившимся и быстро подрастающим утёнком происходит шумно, ворчливо-весело, и, как бы ни хотел скрыть Чимин, мило. С каждым новым днём Юнги удивляет его всё больше. Пак не замечает, как засматривается на альфу дольше, а его прикосновения уже не вызывают желания отстраниться. Он и сам порой зависает, просто перебирая пальчиками густую шевелюру молодого мужчины, рассматривая его яркую улыбку. Мин по-доброму смеётся с неизменно забавных взаимодействий огромного чёрного кота и маленького пушистого утёнка. Не смотря на рост, желторотый строптивец охотится на привлекательный хвост, настойчиво лезет на недовольно поглядывающего на него кота, и крякает во сне, чем будит чуткое животное. Кот смотрит на откровенно ржущего хозяина, как на предателя. Чимин смотрит на его хозяина — влюблённо. Даже то, что ему придётся рассказать всё, не портит уют, поселившийся в сердце, когда рядом с ним Юнги.

***

— Кот и утёнок, как мы можем быть истинными? — Юнги, это всего лишь образ омежьей сущности. Вы не оборотни, — Намджун уже даже не вздыхает, терпеливо объясняет далеко не в первый раз. — Допустим. Они неплохо ладят, — хмыкает Мин. «Возможно, даже лучше, чем мы» — думает про себя, но вслух добавляет: — Как возможно, что она до сих пор не была проявлена? — Такое случается. — Впервые сталкиваюсь. В чём могут быть причины? — Их может быть множество. От физиологических до психологических, от отрицания своей сущности омеги до насилия в детском возрасте любого рода, — будничным тоном перечисляет врач. — Насилия? — осторожно переспрашивает Мин. — Да, поэтому не дави с расспросами, — предупреждает Намджун. А Юнги и не давит. Ему хочется многое знать об этом строптивом омеге, о его диком утёнке. Просто потому, что хочется. Наблюдая за смеющимся парнем, он неосознанно прикладывает пальцы к губам, потирая, словно на них хранится фантом их поцелуя. Как же его теперь отпустить?

***

— Моё детство нельзя назвать счастливым, — голос Чимина непривычно тихий, словно лишён яркости, которой обычно сочится. Его пальчики зарываются в мягкую длинную шерсть кота, довольно урчащего у его ног. Юнги слушает молча, не перебивает. Они так долго шли к возможности говорить откровенно. Глядя на омегу, что, будто защищаясь, весь свернулся в кокон, Мин давит в себе рьяное желания обнять. Понимает, что не время. — Я не знаю своих родителей. Не знаю, когда я появился в детском доме, кто меня туда принёс, и был ли у меня запах тогда, при рождении. Никаких записей об этом в документах нет. Везде стоит прочерк. Родители, запах, проявление сущности. Прочерк, прочерк, прочерк, — Пак говорит это так, словно зазубрил. — Отсутствие запаха, как мне казалось, избавит от унижений надзирателей, что называли «вонью» любой аромат, проявлявшийся у детей с годами. И, может, это защитило меня от них, но зато дало возможность сверстникам издеваться. Не такой, как все. Когда стал жить самостоятельно, даже копил на врача, чтобы узнать, почему моя омежья сущность не проявлялась. Но, всё что я смог понять, возможно, я так боялся, что мою омежью сущность забьют, чего насмотрелся там сполна, что заблокировал её проявление. А потом не смог открыть эту стену. Альфа даже не чувствует, как его руки сжимаются в кулаки, пока его не накрывает прохладная ладошка. — Не злись. Я понимаю тех, кто издевался надо мной. Они защищали себя. Как умели, — в глазах омеги столько тепла. — В общем, никакой таинственности нет, я не уникален. Последняя фраза звучит грустно. Чимин убирает ладонь, но его останавливают. Юнги переплетает их пальцы и тянет к себе. — Ты уникальный, — Мин смотрит в грустные глаза с полной серьёзностью. Он ведёт костяшками пальцев по бархатистой щёчке, не смущаясь проявления чувств, накрывающих с головой. — Чимин, ты потрясающий. Невероятный. Очень красивый. — Скажешь тоже, — краснеет парень, едва сдерживая улыбку. Он от такого Юнги — тает. — Просто поверь мне, — не просит, утверждает темноволосый мужчина, опуская взгляд на сахарные губы, которые так и хочется поцеловать. Громкое, радостное «кря» прерывает все его планы.