Солнце, опора, пламя и тень.

Прошли годы. Я не знаю точно сколько — не потому что забыл, а потому что время после того июня перестало измеряться привычным образом, перестало делиться на до и после с той чёткостью, с которой это бывает в молодости, когда каждый год кажется отдельной главой. Теперь оно течёт иначе — ровно, почти незаметно, как течёт вода в реке, которую ты перестал смотреть. Иногда мне кажется, что прошла целая жизнь — что те четверо за кафейным столиком, те прогулки, тот смех, та кухня с запахом яичницы и кипящего чайника — всё это было так давно и так далеко, что почти не верится, что это было со мной, а не прочитано в чьей-то книге или приснилось в долгом сне. А иногда — наоборот — кажется, что это было вчера, что стоит обернуться, и я увижу их всех там, в том свете, в том воздухе, просто жду не там, где надо. Я живу в той же квартире, которую снял после университета, — маленькой, со скрипящей дверью на кухню, которую я так и не починил, потому что привык к этому скрипу и теперь он кажется мне правильным, почти нужным. По утрам я делаю кофе и иногда делаю его на двоих — не потому что кто-то есть, а просто по привычке, которую я заметил только тогда, когда однажды поставил на стол вторую кружку и долго смотрел на неё, не понимая, зачем. Потом убрал. Но на следующее утро снова сделал на двоих, и тогда решил, что это не привычка и не забывчивость, а что-то другое, у чего нет точного слова, и оставил как есть. Я хожу теми же улицами. Иногда прохожу мимо кафе с корицей — оно всё ещё работает, хотя вывеску поменяли и внутри другие столы, — и каждый раз думаю, что зайду, и каждый раз прохожу мимо. Не потому что боюсь — просто не время ещё, или уже не время, я не могу понять, в какую сторону это «ещё» смотрит. Иногда прохожу мимо парка, где была та скамейка, где Чэнле любил сидеть с гитарой, — скамейки давно нет, поставили другую, деревянную, с металлическими подлокотниками, совсем не ту, — и всё равно останавливаюсь на секунду, и смотрю, и иду дальше. Бывает, иду по улице, и какой-то силуэт впереди делает что-то неуловимо знакомое — тряхнёт головой, или рассмеётся, или просто повернётся в профиль под определённым углом, — и сердце делает тот особый рывок, который я хорошо знаю. Он длится секунду, не дольше — ровно столько, сколько нужно, чтобы шагнуть ближе и увидеть чужое лицо, и понять, что это просто прохожий, который ничего обо мне не знает и которому незачем знать. И тогда что-то внутри тихо, без драмы возвращается на место, и я иду дальше, и жизнь продолжается, и прохожий уходит в свою сторону. Я умею теперь отпускать эти мгновения. Это далось не сразу и не просто — долгое время после того июня каждый такой рывок был болезненным, каждое ложное узнавание оставляло после себя что-то тёмное и тягучее, что не рассеивалось до вечера. Но потом — постепенно, без какого-то конкретного момента, когда стало бы легче — это изменилось. Рывок остался, но боль за ним стала другой — тише, мягче, как боль от старого шрама, который уже не мешает жить, но даёт о себе знать в холодную погоду. Джисон не был идеальным. Я думаю об этом часто — не чтобы умалить его, а чтобы не превратить в монумент, потому что монументы — это не люди, и любить монументы не получается по-настоящему. Он умел быть невыносимым — упрямо, со вкусом, как умеют быть невыносимыми только люди, которые точно знают, что их всё равно простят. Он мог замолчать посреди разговора, уйти в себя на несколько часов и появиться потом с таким видом, будто ничего не случилось, и ждать, что ты тоже сделаешь вид, и ты делал, потому что так было проще. Он мог сказать что-нибудь острое, нарочно или нет — я так и не всегда понимал, — и потом не извиниться прямо, а просто в следующий раз сделать что-нибудь хорошее, как будто это засчитывалось вместо слов. Иногда это раздражало. Иногда я замечал это только потом, уже после того, как злость прошла, и тогда раздражение смешивалось с чем-то тёплым, и получалось что-то, для чего у меня не было точного слова. Я помню, как однажды мы поспорили — из-за чего-то совершенно незначительного, из тех споров, которые начинаются как шутка и заходят слишком далеко, потому что кто-то не вовремя сказал что-то лишнее. Я тогда замолчал и ушёл первым, что само по себе было редкостью. На следующий день он появился у меня с едой — просто принёс, поставил на стол, сел, открыл свою коробку с лапшой и начал есть, не говоря ни слова. Я смотрел на него, потом на коробку с едой, потом снова на него. — Это что? — спросил я. — Еда, — сказал он, не поднимая взгляда. — Я вижу. Зачем? — Ты вчера уходил голодный. Пауза. — Ты помнишь, что я уходил голодный? — Я вообще много чего помню, — сказал он. — Ешь. Я ел. Он ел. Мы не говорили про вчера — ни тогда, ни потом, — и это тоже было частью его языка, который я научился читать не сразу. Он не умел говорить «прости» словами, но он умел приносить еду и садиться рядом и молчать так, что это молчание значило больше, чем любые слова. Вот его я и храню. Не идеального, не удобного — того, который приносил еду и не умел извиняться вслух, который тряхивал головой в дверном проёме вагона и улыбался асимметрично, у которого правый угол рта всегда опережал левый. Я написал эту книгу, потому что боялся. Не смерти и не одиночества — я боялся того момента, когда однажды открою в себе место, где они жили, и найду там что-то сглаженное, отредактированное, удобное. Когда буду помнить Джисона только солнечным и лёгким, Чэнле только смешным и шумным, Джено только надёжным и тихим — и совсем забуду, как Джисон умел молчать часами, как Чэнле иногда обжигал тех, кто подходил слишком близко, как Джено однажды не написал мне об отъезде и я узнал об этом из чужой ленты. Я боялся, что сделаю из них героев, которых удобно любить, и потеряю людей, которых любил по-настоящему. Поэтому я писал всё — и тёплое, и острое, и то, что хотелось бы оставить под замком. Писал про синяк на запястье, который я убедил себя не заметить. Про наше молчание, которое казалось нам защитой, а оказалось предательством. Про то, как я любил Джено тихо и никогда не сказал, и теперь даже не знаю, изменило бы это что-нибудь или нет, — просто знаю, что не сказал, и это теперь тоже часть истории, которую нельзя переписать. Я знаю, что буду стареть, что интонации начнут стираться первыми — они всегда стираются первыми, — потом запахи, потом мелкие детали, которые сейчас ещё живут во мне так ясно, что стоит закрыть глаза, и я снова на той кухне, снова слышу чайник и чью-то напевку без слов. Когда-нибудь я открою эту тетрадь и не узнаю собственного почерка. Или узнаю, но не смогу вспомнить, что именно чувствовал, когда писал. И это нормально — так бывает, так устроено время. Но слова останутся на бумаге, и в них будет всё то, что я не хотел терять, — не парадный портрет, а живые лица со всеми своими несовпадениями, противоречиями и теми маленькими несовершенствами, из которых и складывается настоящий человек. Двенадцатое июня стало точкой. Не концом — точкой, после которой предложение пошло иначе, другими словами, в другую сторону. В тот день остановилось одно сердце, а умерло сразу четыре человека — каждый по-своему, в свой момент, но все в том же июне. Джисон — в поезде, между двумя городами. Чэнле — на кухонном полу, когда слова наконец дошли до него. Я — чуть позже, когда понял, что Чэнле не вернётся. И Джено — не знаю когда точно, может быть, он и сам не знает, просто в какой-то момент оказался в Калифорнии, в строгом костюме, с новыми людьми рядом, и тот Джено, которого я знал, остался где-то здесь, в этом городе, в тех коридорах. Теперь я могу произносить это спокойно — не без боли, но без того надрывного комка, который раньше поднимался к горлу при любом воспоминании. Боль никуда не делась — она просто стала другой, стала частью меня, как становится частью тебя всё, что ты носишь достаточно долго. Я замечаю её в том, как иногда не задерживаю взгляд на чужих лицах — чтобы не искать в них то, чего там нет. В том, как обхожу некоторые улицы без видимой причины. В том, как делаю кофе на двоих и ставлю на стол две кружки и не убираю вторую. Жизнь идёт дальше — это не утешение и не банальность, это просто факт, который поначалу казался мне почти оскорбительным, а теперь кажется единственно верным. Появились новые люди — хорошие люди, с которыми мне хорошо, и я не сравниваю их с теми, потому что понял, что сравнение — это способ никого не впустить по-настоящему. Появились новые места, новые разговоры, новые вечера, которые тоже останутся в памяти и которые тоже когда-нибудь будут болеть, и это правильно, потому что это значит, что они были настоящими. Но те четверо — они никуда не ушли. Они просто живут теперь в другом месте, внутри, там, где я их храню — не как реликвии за стеклом, а как что-то живое, что продолжает существовать, пока я помню. Голос Джисона иногда звучит во мне так ясно, что я почти оборачиваюсь. Смех Чэнле иногда слышу в чужом смехе на улице — не тот же самый, просто похожий по ритму, и тогда на секунду что-то теплеет внутри. Джено — он приходит реже, тише, чаще всего в моменты, когда я хочу сказать что-то важное и не нахожу слов, и тогда думаю: он бы нашёл. Он всегда находил — одно слово, точное, без лишнего. Я сижу сейчас за кухонным столом — тем же самым, за которым начинал писать, с той же лампой над раковиной, которая светит тускло-жёлтым, — и тетрадь почти кончилась. Несколько страниц ещё осталось, но я уже чувствую, что это конец — не потому что больше нечего сказать, а потому что сказано достаточно, чтобы они остались. Чтобы тот Джисон, который приносил еду вместо извинений, остался. Чтобы тот Чэнле, который опускался на пол и которого я держал за плечи, остался. Чтобы тот Джено, который говорил «дай ему время» и при этом сам едва держался, — остался. И тот я — тень, которая шла чуть позади и запоминала всё, что другие не замечали, — тот я тоже здесь, на этих страницах. Я закрою тетрадь и поставлю её на полку. Завтра утром встану, сделаю кофе — скорее всего, на двоих, — и выйду на улицу, и буду идти своим привычным маршрутом, и, может быть, какой-то силуэт впереди снова заставит сердце дёрнуться. И я шагну ближе, и увижу чужое лицо, и пойду дальше. Но я буду помнить. Это я точно знаю — буду помнить. И, наверное, этого достаточно.