Заблудшие в цветах

      В неожиданной тревожности Колин провёл время до следующего вечера. Разговор с Джеймсом крепко держал за плечи, и омега не хотел верить в правоту альфы. Действительно, как можно смериться со своей эгоистичностью, когда в неё прямо ткнули носом, сжав шею, чтобы не вывернулся, а увидел всё своими глазами. И Колину было страшно смотреть, страшно осознавать, что всё это время он лишь убеждал себя, что влюблён. Это разрушало. Стоя перед зеркалом в ванной и умываясь, омега видел в отражении человека, так мастерски обманывающего себя и всех вокруг. Или же это сейчас он обманут? Обманут кем? Таким же человеком, который так же запутался и не знает, что ему делать?       Колин медленно вздохнул, вытирая руки полотенцем. Отражение его всё не отпускало. Мальчик, бледный, с короткими жалкими волосами, крепко вцепился в память, вставая рядом с тем, кем омега был до этого. Колин с усилием уверился, что его прошлая версия достойная любви, достойная всего, оказалась недостаточно хороша. А для Джеймса вовсе оказалась просто оболочкой. — Неужели, я действительно заслужил наказание? — вслух подумал омега. — Возможно.       Сжав волнение и тревогу, тщедушное желание покопаться в себе, Колин продолжил собираться. Натягивая тонкий свитер поверх водолазки, он немного задержался, всё ещё стараясь отговорить себя от глупого решения, несмотря на то что терять уже было нечего. Джеймс сказал, что поправляется, но омега ничего подобного не чувствовал, он всё ещё болел, вместе с тем медленно умирая. Эти мысли не оставили, только сильнее прикипая к коже, когда омега покидал дом, ускользнув от Эдварда, не прощаясь с ним. Именно с Эдвардом омега не готов был обсуждать грядущий глупый первый раз. Колин снова подвёл своего брата, не стал тем самым принцем: не вышел замуж по любви, не добился «и жили они долго и счастливо», совсем ничего не добился.       Полумрак опускающегося вечера только больше нагнетал и трепал уставшее сердце. Чуть ли не в слезах, накрутив себя и расстроившись, Колин поднялся по лестнице в доме Джеймса на нужный этаж. Он уже тут был, при том не так давно. Воспоминания о ужасной брезгливости Джеймса заставили улыбнуться. — Почему, почему только я приблизился к тебе, как слёзы отступили. Я ведь почти разревелся, — вновь вслух подумал Колин. — Я должен плакать, нервничать, что ещё немного и ничего чистого во мне не останется, но ты не позволяешь мне этого сделать.       Он постучал, не стал пользоваться звонком, словно ставя какой-то маленький протест. Это насмешило. Потому, когда Джеймс открыл дверь, то на пороге ему предстал совершенно прекрасный, улыбающийся мальчик. Залюбовавшись, альфа невольно протянул к нему руку, к лицу. Наконец-то, нечто тонкое и ценное было восстановлено. — Может ты разрешишь мне зайти в дом? — спросил омега. — А, точно, заходи, — спохватился тот.       Оказавшись в квартире альфы, Колин ощутил его тревожное одиночество с новой силой. Стены, потолок, мебель, каждая пылинка и слёгка затхлый воздух — всё тихо шептало о его мыслях. Рассказывали пыльные полки о бессонных ночах, протоптанный ковёр — о тревожном хождении по квартире, грязные обувь и куртка, к которым давно не притрагивались, — об усталости. Омега поднял глаза к Джеймсу, стараясь разглядеть всё это на его коже, в его кудряшках, разбросанных по открытым плечам, неприкрытых рубашкой. Но видел мальчик только улыбку, неожиданную, нерешительную, словно бы птичкой пугливой вспорхнёт и скроется. — Мы будто… не знаю, в настолки играть собрались, — прошептал Колин, медленно разуваясь и не зная, снимать ли свитер и шапку. — Правила почти те же.       Оба улыбнулись. Кажется, что-то готовится сломаться и что-то уже ждёт восстановления. Альфа и омега больше не решились говорить. Они поглядывали друг на друга, встречались взглядами и расходились, словно бы чувствовали, как думают об одном и том же. Об одинаковых вещах, одинаковых тревогах и одинаковых мечтах. Кажется, что вовсе постепенно осознали своё слабое желание просто жить, исправиться, выздороветь — и жить. Жить, как никогда до того не жили.       Джеймс на кухне поставил чайник, а рядом на столешницу присел Колин. Молчание не прекращалось. Они смотрели друг на друга. В груди ещё ощущалась затупившаяся, покрывшаяся зазубринами боль, порывающаяся вырвать кашлем. Молчание не прекращалось. Оба они не знали, как правильно прикоснуться, как достаточно чувственно оставить тёплый отпечаток пальцев. Наконец-то об этом задумавшись, двое зависимых растерялись. — Кофе или чай? — Чай.       Омега медленно стянул свитер, кладя его на колени и медленно поглаживая. От этого свитера до сих пор пахло мятой, такой холодной и бархатной. Это возвращало в тот мир, где омега был здоров, где ещё не испортился. А в доме сейчас пахло иван-чаем, неожиданно приятно и тепло, сладко, словно вот-вот и будут собирать розоватые цветочки и сушить, чтобы сделать настоящий чай. — Запах… будит какие-то незнакомые мне воспоминания, — тихо сказал омега, снимая и шапку. — То, чего я пережить не мог. — Ты так уверен? — Просто, — он на секунду замолчал, — я помню, как у нас дома сушили иван-чай и стоял такой же запах, очень приятный. Неожиданно выключили свет. И мы с Эдвардом сидели при свечах среди иван-чая, разложенного на газетах. Разве могло быть такое? У меня не могло быть времени на это. — А может ты просто боишься признать, что позволил себе сидеть и ничего не делать?       Колин замолчал, чувствуя, как альфа неотвратимо прав. А Джеймс достал из шкафа большую свечу, зажёг и горячим воском прикрепил к блюдцу. Оставив свечу на столе, он выключил свет. Комната мгновенно потонула в тёплых бликах и тенях. Смотря на небольшой, но такой упорный, живой огонёчек, так страстно желающий осветить кухню, Колин мягко улыбнулся. Он взглянул на альфу, стоящего у стола. Казалось, что не так всё должно было быть, не этого он ожидал от Джеймса, ни свечек и молчания. — Ты, кажется, первый человек, с которым я могу быть вот так. — По тебе видно, что ты маленький, сверхцелеустремлённый трудоголик, даже если мы об этом не говорим, — сказал Джеймс.       Он прошёл к омеге, даже слишком близко, смотря точно ему в глаза, словно пытался выпытать из Колина ещё что-то. Омега замер, то ли испуганно, то ли неловко опуская взгляд. Максимально сковывало осознание, что они просто знакомые люди, но вот-вот и будут вести себя, как пара, как совершенно родные друг другу, как зависимые. Они были таковыми.       Джеймс медленно повёл пальцами по столу, приближаясь к руке омеги. Колин совсем весь сжался, боясь, что дёрнется лишнего и проснётся. Но оказался обманутым. Альфа усмехнулся, просто беря чайник, который был рядом и уже закипел. — Я просто наливаю чай, а ты уже не дышишь, — усмехнулся тот. — Да ты! Ты! Как ты можешь так смеяться надо мной!       Альфа пожал плечами, разливая по кружкам кипяток. Но только он поставил чайник на место, как сразу вернулся к Колину, вставая уже вплотную, прямо между худеньких ножек. Весь и полностью омега вздрогнул, ругая себя за яркий внутренний трепет. И ругал только сильнее, когда ощутил прикосновение пальцев к своему запястью, от которого пошли мурашки. — Засмеёшься и я тебе сам с крыши столкну, — шикнул он, отворачиваясь и прижимая свитер к груди. — Я просто чуть-чуть поиздеваюсь: ты вчера выглядел так решительно, а сейчас. — А сейчас ты меня охаживаешь, как принца: при свечах, при… Не знаю! — Колин посмотрел в глаза альфы, неожиданно сжимая его руку. — Я не этого ожидал. Всё… не так, как я думал, не так, как мне говорили. Так тяжело быть откровенным с тобой, с человеком, который знает, как же сильно я хотел умереть и как сильно себя обманывал. — А сейчас не хочешь?       Колин медленно приоткрыл рот, собирая слова по кусочкам, но всё равно ничего не сказал. Только поднял руку альфы к своей груди, где устало и быстро билось натруженное сердечко. И оно хотело биться как можно дольше, хотело, но не могло. Колин боялся, что не поправится, не сможет достаточно измениться, что быть достойным жить, быть прощённым. — Потом подумаешь об этом, — сказал Джеймс.       Он медленно отвёл руку от жалобно-бившегося сердце, прикасаясь к тонкой шее и далее щеке. — А сейчас? — Сейчас, хм… за мои проделки твой драгоценный Эдвард меня грохнет. — Альфа пожал плечами. — Всю романтику портишь, нашёл, когда вспомнить.       Они засмеялись. Колин так и не отпускал запястья альфы, боясь, что тот уберёт руку от его лица, что прикосновение разорвётся и не будет совсем ничего, исчезнет свеча, тёплый полумрак и запах иван-чая. Но всё это никуда не пропадало. Омега готов был даже поверить, что спит, что ему просто снятся это лёгкие саркастические реплики, снятся янтарные, как у сказочного дракона, глаза, снится прикосновение и снится Джеймс. Омега неожиданно испугался. Руки сами поднялись к лицу альфы. Прикасаясь его щекам, ощущая, что они слегка шелушатся, недавно обгоревшие, омега притянул Джеймса к себе. — Целуй. Я так боюсь проснуться       Они оба боялись. Будто забирая омегу в свой сон, альфа припал к его губам, наконец-то целуя. Жёсткие, слегка горьковатые из-за иван-чая губы одарили сладкой лаской, несдержанной и властной. Джеймс едва ли ощущал ту самую грань, где омега может испугаться и оттолкнуть его, больше не даться в руки. А она всё отодвигалась, позволяя прижать хрупкого мальчика к себе, огладить волосы и щёки, смять нежные губы. Такой трепетный, будто листочек мяты, нерешительный, Колин забылся. Не тех ощущений он ожидал от поцелуя. Но разочарован не был. Они целовались долго, отстраняясь, тихо шепча друг другу неловкие глупости и неудачные шутки, тихо смеясь. И снова, и снова, и снова целовались. Они были и существовали только друг для друга, как никогда не надеялись быть.       Крепко заварившийся чай рядом с ними остыл. — Как же ты целуешься, если ужасно брезгливый? — Колин держал руки на плечах альфы. — Подумай, тут же слюни, а если я зубы не чистил? — Так, ты сейчас останешься без продолжения, если будешь так говорить, — фыркнул альфа, медленно облизнув губ. — И это другое, это не мазать нос какой-то мерзостью. Нашёл о чём поговорить, мог бы похвалить, я тут так старался! — Чуть не откусил мне губу. — Я тебя даже не кусал.       Колин засмеялся, поднимая ладони к лицу старшего, поглаживая вновь по щекам и мягко проводя большими пальцами по скулам. Ему так нравилось выводить Джеймса из себя и чувствовать свою полную безнаказанность, ведь как альфа может обидеть того, кого только что так нежно целовал, до безумия приятно и ласково. — Может уйдём с кухни? Мы смущаем наш чай, — саркастично сказал Джеймс. — Мы и так тут задержались. — Ты намекаешь на, оу-х. — Омега отвёл глаза, возвращая руки на плечи альфы. — Да, точно.       Джеймс отстранился, проходя к столу и задувая свечу. Её огонёк и без того видел слишком много. Сейчас он остался отдыхать, пока альфа и омега покинули кухню. Джеймс за руку увёл мальчика в комнату. Там они вновь целовались, встав у стены. Колину с отчаяньем пришлось понять, что без этого он больше не сможет. Каждый раз, увидев Джеймса, он вспомнит, как сейчас они целовались, как прикасались влажные грубые губы к его губам, как ласкали, изредка сминая и оттягивая, как терялось дыхание в каждом новом прикосновении. Он вспомнит — и с тоской будет желать следующего поцелуя.       Словно случайно следующий поцелуй прошёл на постели. Джеймс столкнул ногой одеяло, оставляя омегу лежать на простынях. И снова его целовал. Наверное, после стольких поцелуев будут болеть губы. Альфа остановился только для того, чтобы лишить Колина его водолазки, которую, на удивление долго пришлось стягивать. Потому, через минуту терзаний несчастной водолазки, Колин, по пояс обнажённый, громко смеялся, лёжа на спине и закрыв глаза руками. — Какой кошмар, я не могу, — сквозь смех сказал он. — Так и надо, да? Или может мне самому раздеться? — Ты знал, что идёшь трахаться, но одел такое. Это издевательство надо мной! — воскликнул Джеймс. — Ещё бы, не знаю, обтягивающие штаны и десяток трусов.       Колин продолжил смеяться, но неожиданно замолчал, серьёзно смотря на альфу, в его янтарные, слегка мерцающие от света фонарей за окном глаза. Сложив руки на плоском животе, где даже торчали кости таза и рёбра из-за излишне худобы, омега тихо вздохнул. — Скажи, я ведь… ну, некрасивый, да? И ты, не знаю, решил заняться сексом со мной, потому что больше не с кем? — спросил омега. — Эта мысль не даёт мне расслабиться. Мы так целовались, но, если честно, мне очень тревожно. — Ну, будешь ещё тут гнобить себя, — фыркнул Джеймс.       Он лёг рядом на спину, тоже смотря в потолок и складывая руки на животе. — Я тоже считаю, что мы едва-едва не сотворили очередную глупость, — неожиданно продолжил альфа. — Я ничего об этом не говорил… — Ты боишься. И я, наверное, тоже боюсь.       Они замолчали, непонятые друг другом. Колин сел, теперь уже сверху вниз смотря на альфу, на его кудри, разметавшиеся по подушке, на расслабившиеся сильные плечи. Невольно прикоснувшись к бархатной коже, омега закусил губу и убрал руку. Он так хотел, но и так боялся, что разочаруется в себе только больше. Колин ещё верил, что не наказан, а влюблён. Они оба верили. — Ты всё испортил своим выводом, там, на крыше. Зачем ты тогда сказал, что мы просто наказаны? — Потому что так и есть. — Но теперь я не знаю, что мне делать, — тихо сказал Колин.       А альфа ему просто ответил: — Жить.       Но засмеялся, зная, что и сам не может последовать этому совету. Джеймс вновь видел выход, но стекло там становилось только толще, а для Колина это вовсе была глухая стена. Они долгое время провели в молчании на кровати, думая о том, какое же человек всё-таки беспомощное и глупое создание, как они сами глупы и безобразны, эгоистичны, чтобы искренне полюбить и, наконец-то, жить. Быть может, они действительно любили.       Джеймс не смог бы сказать, сколько прошло времени. Он просто сел, смотря в стену. Сон совсем не шёл, хотя, казалось бы, было достаточно поздно и тепло. Рядом тяжело сел Колин, давно натянувший свою водолазку. Альфа и омега переглянулись, молча понимая, что не скажут друг другу ничего о своих мыслях. И если они не могли говорить, то могли прикоснуться. Джеймс сел ближе к омеге, обнимая его и чувствуя, как Колин обнимает в ответ. Они всё ещё были такими незнакомыми, такими чужими. Ощущение немой привязанности заставило улыбнуться обоих. — Джеймс, я хочу, чтобы ты сыграл мне на гитаре, — тихо сказал омега. — И хочу апельсиновую газировку. — Ты же её ненавидишь. — Я не люблю апельсины, — напомнил Колин. — Я уже говорил. И вообще, это другое, ты не понимаешь. — Заворчал-то сразу как.       Альфа засмеялся, продолжая так же нежно обнимать омегу, но совсем недолго. Следующим же движением он уложил Колина на постель, оказавшись сверху. Тот слегка занервничал, испуганной птичкой смотря в глаза Джеймса, будто бы не целовать сейчас будет, а сделает больно. — Я не хочу поцелуй, — прошептал он. — Да кого ты обманываешь, — усмехнулся Джеймс. — Нас обоих.       Колин поднял худые ручки к лицу альфы, привлекая его к себе и долго, с упоением целуя. Они вновь целовались. Запутавшиеся, противоречащие сами себе, несчастные. А красная ниточка становилась всё короче, когда ласковые руки возлюбленного всё ближе. И случайно же рука Джеймса оказалась под этой несчастной водолазкой. Он сам бы не смог сказать, когда успел, когда прикоснулся, когда сумел задрать ткань к ключицам омеги. Ничего бы не смог сказать. Приходя в себя, он всё равно оставил несколько горячих отпечатков на груди омеги, но отстранился. — У всех альф привычка раздевать омегу во время поцелуя? — заворчал Колин, опуская полы водолазки обратно, чуть ли не до колен натягивая. — Это ужасно смущает. Ты же не будешь так на улице делать? — А мы будем целоваться на улице? — Бери уже свою гитару! — Колин одним махом слез с кровати. — Я на кухню пойду.       Он убежал, только плед с собой прихватил, быстро стянув его с постели. А Джеймс остался. Часть его жалела, что они не продолжили, что остановились, но другая его половина отчаянно твердила, что их время ещё не пришло. Он взял гитару, идя на кухню и уже слыша, как шумит чайник, как тихо ходит по кухне сам омега. Невероятно целостно и неотъемлемо Колин чувствовался в этой одинокой, иссохшей квартире. Он принёс то необъяснимое тепло, родное, как трепетный человеческий уют, который можно только подарить, а не выстрадать, сделать собственными руками.       Джеймс залюбовался омегой, стоя в дверном проёме, держа в руках гитару. Именно сейчас, как никогда до этого, она была ему нужна. И он был готов перетерпеть тысячу заноз от шелушившейся краски на скамейке, ещё одну страшную болезнь, но ради того, чтобы снова увидеть, как Колин в полумраке и при свече разливает чай, как лежит его свитер на столе, как просвечивают тонкие ушки, смотрясь слегка розоватыми, как отбрасывают изящные тени его пальцы. Закипел чайник.       Тихо что-то напевая, Колин добавлял сахар. Он ещё не заметил альфу, потому совсем не сдерживал себя. Голос его, плохо контролируемый из-за болезни, всё равно звучал красиво. Он пропускал ноты, глотал их, но всё равно пел, медленно помешивая чай погнутой ложечкой. И Джеймс неожиданно тонко ощутил, как тяжело омеге расстаться со своим голосом, с тем, что открыло бы ему весь мир, сделало не просто эгоистом, а талантом. Сейчас же он просто стал ничем. Всё ещё неготовый поправляться, омега стоял на обочине и ловил попутку, которая решит его судьбу, станет его выбором. Если бы только сам Колин мог выйти на дорогу, раскинуть руки в стороны и бесстрашно смотреть на останавливающийся перед ним камаз, альтернатива которому — новая жизнь.       Сейчас было слегка не до неё. Джеймс подошёл к омеге, тихо оставив гитару у стены. Тот притих, словно бы заметил альфу, но всё равно вздрогнул, оказавшись у него в объятьях, и замолчал. Он не обернулся, только вдохнул медленно, поднимая руку к рукам Джеймса. — Напугал немного. — Продолжишь петь? — спросил альфа. — Нет, сильно в горле першит, думаю, ты не хочешь оттирать с пола мою кровь. — Понял-понял, не надо, я уяснил.       Альфа засмеялся, но омеге было совершенно несмешно. Он повернулся к Джеймсу лицом и обнял его. Они вновь обнимались, молча, почти не шевелясь и только Колин изредка прикасался к тёмным кудрям, вновь распущенным, растягивал их и, как пружинку, отпускал. Тревожность постепенно отпускала его, вскочившая в тело в момент испуга. — Я о стольком хочу поговорить с тобой, но ничего не получается. Почему мы остановились? Почему бросает из крайности в крайность? И почему… я думаю, что всё ещё влюблён?       Джеймс приподнял брови. Омега смотрел на него с такой надеждой, словно получит ответ на каждый из своих вопрос и ещё на тысячу следующих, что задаст. Наверное, альфа даже пожалел, что заговорил о своих мыслях на крыше, сказал о своём выводе. Но Джеймс всё равно продолжил говорить: — Я тоже влюблён. — Но ты же… я не понимаю? Ты, как же, выздоравливаешь? — Вряд ли. — Я верю, что выздоравливаешь.       Колин улыбнулся. Его большие из-за худобы, карие глаза были полны слёз. Он порывисто обнял альфу сильнее и бессильно заплакал. Невольно слабые руки сжали футболку на спине Джеймса, будто тот сейчас уйдёт. Но альфа бережно успокаивал Колина, мягко поглаживая его по коротким волосам. Они слегка кололи ладони, будто недавно остриженные. Зашептав что-то нежное и ласковое, Джеймс наклонился к омеге, целуя его в макушку. Никогда ещё ему не приходилось кого-либо успокаивать. Только один раз, когда Он был безбожно пьян, Джеймс потратил столько сил, чтобы донести пьяненького омежку до дома. Но сейчас всё было на другом уровне. Всё оказалось болезненном иным.       Опустившись с Колином на пол, долго его обнимая, альфа тяжело осознал, что готов проклясть себя, своё выздоровление, но только, чтобы мальчик в его руках не плакал. Как можно смотреть на слёзы омеги, ради которого буквально… живёшь. Джеймс взял омегу за подбородок, наконец-то видя его заплаканное личико, но он улыбался. Улыбался, а солёные бисеринки всё равно медленно срывались с его коротких светлых ресниц. — Я так давно не плакал, когда и счастлив был, и ужасно расстроен, — едва выдохнул Колин. — Дай себе время. — Умереть? Одному? Я не позволю тебе умереть со мной, — хрипло прошептал омега. — Я тебя не спрошу. — Ты не узнаешь. — Да кого ты обманываешь. Мы уже договорились.       Колин приоткрыл рот, но слова застряли в горле. Он медленно покачал головой. С тонких коротких ресничек соскользнула последняя слезинка. Посмотрев на тёмное пятнышко, украсившее одежду после её падения, Джеймс мягко улыбнулся. Он наклонился к омеге, целуя солоноватые губы, но так недолго, буквально оставил несколько прикосновений. — Зря плачешь, за слезами не видно ничего.       В ответ омега только нахмурился, одаривая Джеймса взглядом, полным скепсиса, но почти через мгновение новым поцелуем. Снова целовались. Обоим, неожиданно, пришла до смешного подходящая песня и две коротенькие строчки:       И крыши сорвёт у людей       И люди сорвутся с крыш       Им словно тоже сорвало крышу. Неожиданно обретя близость, не хотелось расставаться, не хотелось терять красную ниточку, ставшую такой коротенькой, что для шага назад её придётся перерезать. Они целовались, боясь прикрыть глаза, а ножницы лежали на их коленях. Лежали, никому ненужные. Лежали, пока альфа и омега снова тихо говорили. Лежали, пока Джеймс играл на гитаре, пока на часах стрелка отбивала минуту за минутой, пока Колин пытался петь, пока изредка кашлял, пока кидались друг в друга полотенцами, пока баловались.       И, наконец, раннее летнее солнце осветило притихшую кухню. На столе стоял десяток чашек, лежали полотенца и медленно на боку покачивалась пустая бутылка из-под газировки, за которой Джеймсу пришлось идти в круглосуточный магазин. Гитара стояла у стены, усталая, с отклеивающимся стикером на грифе. Она молча дожидалась хозяина, который обязан убрать её в чехол, где всегда бережно хранил, а сейчас неожиданно оставил. Оставил и ушёл в комнату с омегой, где сейчас беззаботно спал.       Но Колину уже не спалось. Несмотря на жалкие несколько часов сна, он уже приоткрыл глаза, почти бессознательно лёжа под тёплым одеялом и едва ощущая руку альфы на своей талии, тяжело осознавая, что закинул на Джеймса ногу и головой лёг на левую половину его груди. Так тепло и уютно, что омега боялся пошевелиться и всё разрушить. Он только медленно поглаживал большим пальцем складку на футболке альфы. «Хотел бы я просыпаться так каждое утро. Снова и снова» — с усилием подумал он, заставляя себя формулировать осознанные мысли. — «Будто целая мечта…»       Колин улыбнулся, продолжая смотреть на альфу. Он не задавался вопросом, как они оказались в постели, ещё и в таком положении. Всё это было так бессмысленно. Всё равно он уже смущён и рассеян. Вздохнув, омега прикрыл глаза, наслаждаясь отцветающим мгновением. Лёгкая боль под рёбрами напомнила о болезни, но не сдавила, давая понять, что какая-то маленькая мечта Колина осуществилась.       Он долго отдыхал, дожидаясь пробуждения альфы. Но стоило тому пошевелиться, как Колин забыл про пожелание доброго утра. Омега скорее сел, наклоняясь к альфе так близко, что даже слегка напугал его. Сонно дёрнувшись, Джеймс закрыл лицо ладонью. — Твою-то душу, не делай так… — приглушённо сказал альфа.       Колин отсел немного, сложив руки на коленях, всё смотря на альфу как провинившийся котёнок. Вскоре альфа тоже сел, сонно жмурясь, но уже замечая некое нетерпение омеги. — Чего ты так хочешь? — спросил он. — Воробушек. — Хочу спросить, какая у тебя мечта!       Омега немного поёрничал и скорее подсел обратно к альфе, разводя руки и предлагая ему объятия. Они снова обнимались. Джеймс оставил на губах омежки краткий поцелуй и положил голову ему на плечо. Колину досталась миссия нежно перебирать его спутавшиеся кудри, разбирая их и расчёсывая пальцами. От шикарных смольных волос пахло иван-чаем, как несёт жарким летом с поля. — Моя мечта, — заговорил Джеймс. — Хм, наверное, до встречи с тобой, я хотел найти того, кто меня заметит, а теперь. Тц, теперь всё как-то сложно. Мою новую мечту нельзя исполнить в одиночку, она… Ох, нет, я не знаю! — Хм, давай тогда… желание, которое можно исполнить. — Дай подумать, а чтобы ты хотел?              Они оба неожиданно задумались, наконец-то достаточно здоровые, чтобы подумать о том, чего бы им просто хотелось. И это невероятно радовало. Настолько, что Колин изредка вздрагивал, будто бы боясь проснуться, осознать, как блуждал в таком прекрасном, чарующем сне. — Я понял, — заговорил омега. — М? — Я хочу на концерт. Я видел рекламу.       Джеймс вздохнул, дотягиваясь до телефона и ища афишу. Всё то время Колин с волнением смотрел то в экран, то на альфу, пока шея не разболелась. Альфа только усмехнулся тихо, погладив омежку по тонкой шейке и читая расписание и города. — Тебе повезло, через неделю они будут в соседнем городе. Как раз тоже первый раз схожу на концерт. Когда ещё будет шанс…