Солнце золотом укроет, и тебя я встречу

Я переехал сюда два года назад, мне так удобнее до университета добираться. Тетя у меня чудесная, сказала «флаг тебе в руки» и теперь живет одна в своё удовольствие. Она у меня интроверт, любит быть наедине с собой, особенно после смерти Бена. Я рад, что прекратил быть обузой для нее. Учебу я совмещаю с подработкой в одной крутой научной компании, и хоть я там мальчик на побегушках — у меня есть шансы на становление человеком. Вот-вот стану человеком науки. А речь всё равно не об этом. Дерьмовый из меня рассказчик. Но дайте мне шанс рассказать линейно. Например, про двадцать восьмую квартиру, дверь которой почти ровно напротив моей. С самого моего переезда в этот многоквартирный дом эта квартира была пустой. Вот весь этаж заселён, а она одна ничья. Не то чтобы это чудо какое-то, и для меня это удивительно… я просто заметил это. Замечать ненужные детали я спец вне конкуренции. Представляете, неделю назад в эту квартиру въехал новый жилец. Я еще не видел его, и не то чтобы это моё дело. Но на моем этаже я знаю всех, и так уютнее что ли. А теперь необходимо новое знакомство. Мы встретились в лифте, и я сразу понял, что мой новый сосед особенный. Парень моего возраста, с какой-то коробкой в руках, а рядом с ним два ребенка — маленький мальчик и девочка постарше. Не знаю почему, но это удивило меня. Мальчик вот светленький, ему от силы пять лет, а еще он постоянно болтал и спрашивал. А этот парень — черноволосый, красивый, отвечал без устали на всё. У него волосы до плеч, слегка вьются небрежно, а еще он устало улыбался, изящно так. Я поздно понял, что залип, что смотрю на него долго и напрягаю его. Он оборачивается ко мне вопрошающе, и я нелепо выдаю: — Только переехали? Тупо до жути, и мне неловко, а парень кивает, смотрит на меня как-то странно. Как на дебила. — Да, в двадцать восьмую, — голос у парня такой приятный, тихий и бархатный. Наверное, оттого, что он только что сюсюкался с мелким. И тут меня будоражит. С одной стороны да здравствуют детские крики в подъезде и неловкие шумные пересечения в лифте. С другой стороны… откуда у него дети вообще? Ему от силы двадцать… с копейками. Ну вот мне двадцать, мы выглядим одинаково по возрасту. А старшей девочке на вид около восьми. Допустим ему двадцать два, а ей восемь, не может быть она его дочерью. Мелкий вот ну ладно, еще можно с натяжкой, аля ему семнадцать, молодость, буйство гормонов и алкоголя, вот и ребенок. Не поверю. И нельзя спросить. — Питер Паркер, — я называю свое имя, и на мгновение хотел потянуть руку для пожатия. А у него руки заняты, и я одергиваю себя. — Я из двадцать пятой, если что-то понадобится — заходите, — скомкано выдаю я. Ну я тот еще идиот, честно. — Локи Одинсон, — как-то мило улыбается он, представляясь. Странно, что я нахожу это милым, но вы бы видели его. От него веет чем-то теплым, родным, и он кажется ангелом, снизошедшим до людей. А дальше всё накатанной, лифт приезжает на наш этаж, он вежливо говорит: «рад знакомству». Потом я придерживаю ему дверь, на что он скомкано меня благодарит и исчезает в квартире напротив моей. И всё. Теперь в моей жизни есть маленькое, незначительное изменение, а для моей пустой и повторяющейся рутинной повседневности это изменение значительно.

***

В первое время всё идёт своим чередом по-обычному, в следующие дни ничего особенного. Я учусь, после работаю, а потом прихожу домой и дальше учусь. В моей жизни нет ничего, что есть у других, не так ли? Я лишён смысла. Не могу же я жить ради учёбы, а судя по всему именно так и получается. У меня ни друзей, ни любви. Я редко об этом думаю, но иногда загоняюсь до жгучих слёз. И вот сейчас. Я возвращаюсь с подработки, устал до жути и теперь думаю, что нихера у меня там нет шансов. Так и буду там всё дерьмо делать без карьерного роста. Обидно, и до дома я дохожу на грани расплакаться. А в лифте никого, и так всё накатывает, что я разнылся. И слёзы и сопли и всё-всё вот это вот. Хорошо, что никого в лифте, и я целых две минуты распускаю нюни тут. А потом приезжаю на этаж, выхожу на площадку, вытирая слёзы со щёк. За тяжелой дверью находятся квартиры, и я спешу туда. Шмыгаю носом, глаза зарёванные. И кто-то очень маленький врезается в меня, пробегая мимо. Детский смех угасает за той тяжёлой дверью, и ко мне спешно подходит тот парень из квартиры напротив. — Извини пожалуйста! — Обеспокоенно, но мягко бросает Локи, тут же удаляясь в попытке поспеть за детьми. И я внезапно успокаиваюсь. Смотрю ему в след, и в голове ни одной мысли, только какое-то особенное волнение на сердце. Ну, знаете, не такое волнение, когда страшно, а когда ну… неважно, я, видимо, просто дурак и надумываю. В квартире темно, пусто и тихо. Грустно, что никто меня не ждёт. Я думал завести питомца, но каждый раз отказываюсь от этого, потому что зверушка подохнет от того, какой я крутой хозяин. А я не душегуб, поэтому живу в гордом одиночестве. Открываю окна, задерживаю взгляд на детской площадке. Я живу высоко, ощущение, будто я Господь Бог и наблюдаю с небес за маленькими людьми. Или будто я в симс играю, не знаю. А если присмотреться, то людей видно нормально, и я трачу время на наблюдение. Потому что на лавке возле горок, сидит мой новый сосед, развалился устало, ноги широко расставил. Значит, детей выгуливает. Не повезло парню. И всё равно интересно, что за дети у него. Откуда и зачем. Приемные? Но девочка в точности его копия. А вот мелкий может быть. У него волосы светлые, глаза голубые. А вот Локи и девчонка совсем иные, черноволосые, зеленоглазые. Не то, чтобы я их разглядывал, просто в глаза бросается. Я, знаете ли, замечаю те детали, которые люди годами не видят. Чайник вскипел, и я завариваю кофе. Сегодняшний вечер полностью отдан учёбе, как все предыдущие и последующие. Только я, кофе, ноутбук и тетрадка. Такая легкая групповушка, но без пяти минут оргия. Оргия обычно происходит на парах, когда преподаватель чуть ли не буквально долбит меня высшей математикой. Где-то за дверью плачет ребенок, вопит, что чего-то там хочет. Крик исчезает с громким хлопком двери, и я хмыкаю. У моего соседа тоже сложные вечера. Интересно, он учится? Или работает? Ну, надо же им на что-то жить. Может, он отучился в колледже и работает? Следующим утром мы с ним снова видимся в лифте. Я на учебу, а он явно растаскивает детей — в сад и в школу. Девочка стоит в школьной форме молча, а мелкий ноет, что не хочет идти в детский сад. Я бы тоже сейчас орал и плакал, что не хочу в университет, но как-то не солидно. К тому же — больше мне делать нечего. Я вижу, что он до ужаса устал. С другой стороны, я тоже без сил. И он, наверное, замечает это так же, как я подмечаю его измученность. Мы почему-то долго смотрим друг на друга. Молча и без каких-либо эмоций. Ровно до тех пор, пока мелкий не дергает Локи за рукав, чтобы тыкнуть пальчиком на меня с вопросом «Как зовут дядю?». Какой еще дядя? Как я могу быть дядей? Я еще юн, я в расцвете сил, никакой я не дядя. Локи смеется тихонечко и даже как-то мило. — Это Питер, он наш сосед, — мягко объясняет парень. И мне даже как-то приятно что ли, не понимаю. На выходе я придерживаю все возможные двери, и Локи кратко благодарит меня. Я слишком странно воспринимаю это его «спасибо», да? Оно вызывает во мне слишком много эмоций для такой мелочи. Просто оно особенное, понимаете? Никакая другая благодарность не сравнится с этим. Теперь чувствую себя помешанным, нужно завязывать с этим. День долгий, жаркий и мучительный. После подработки я возвращаюсь расстроенным. Какого-то парня повысили с моей должности, хотя он работал там меньше чем я. Я не завидую, совсем нет. Я просто зол на начальство. И уволиться не могу, платят-то нормально. Я иду мимо двора к подъезду, вытирая слезы, а они всё равно продолжают течь. Давлю всхлипы, подхожу к подъезду, открывая тяжелую дверь. — Придержите дверь! — Жалобно просят вдалеке за моей спиной. И я придерживаю. А потом еду в лифте с тем парнем с квартиры напротив, шмыгаю носом. И глаза позорно красные от слез, наверняка всё очень видно. Локи стоит один, тащит бумажные пакеты, видимо, возвращается с магазина. Я чувствую, что он смотрит на меня, стараюсь отвернуться. — Тяжелый день? — Мягко и аккуратно спрашивает он. От этого слёзы подкатывают снова, хочется разрыдаться прямо тут. С трудом выдавливаю одно слово, будто оно отвечает на вопрос. Ну, в целом, мой ответ «работа», отлично дает понять корень проблемы. Всё равно хочу разныться. Придерживаю ему дверь в коридоре, и спешу зайти домой, вот только… — Питер, — зовет меня парень, остановившись у своей двери. — Заходи на чай, если станет совсем грустно. Наверное, я поворачиваюсь к нему с совсем убитым выражением лица. Он поставил пакеты на пол, чтобы открыть свою дверь, и смотрит на меня как-то по-особенному. Сочувствующе будто. И улыбается он так понимающе, по-доброму. Я киваю растерянно, туплю и наблюдаю, как он заходит домой, встречаемый детскими возгласами. И что-то щемит внутри меня, вызывает странную тоску.

***

Я долго думал над этим, но так ни к чему и не пришел. Всё идёт своим чередом, я расслабленно и размеренно проживаю свою рутину, загибаясь от повседневности. Теперь мне кажется, что вся моя жизнь — пустая и нелепая. А еще я заметил, что в последнее время часто грущу. Никогда так часто не плакал. Может, стоит навестить тётю Мэй. Поесть её пирог с черносливом, который я ненавижу. Хочу поболтать с ней. Я возвращаюсь с подработки, кручу в мыслях монолог того, что я рассказывал бы тёте. Рассказывать особо нечего, и мне так стыдно от этого. Прохожу мимо ближайшего к дому магазина и впервые за неделю вижу своего нового соседа. Мальчик вопит и плачет, девочка тихо идёт рядом с рюкзаком, а в руках несет небольшой пакет с продуктами. А вот Локи загружен донельзя, пытается удержать два бумажных пакета, а те забиты продуктами до верха, и всё валится потихоньку. Мелкий плачет всё громче, а из пакета выпала бутылка молока. И я так наглядно вижу, как он вымотан этим. Подхожу, и сразу поднимаю гребаную бутылку, а он смотрит на меня так удивленно. — Давай я помогу, — стараюсь не показаться странным, ставлю руки так, чтобы он мог отдать мне пакет, или сразу оба. Локи мнётся секунду, а мелкий на мгновение затихает. А потом пакет оказывается у меня, я кладу туда бутылку молока, и мы идем домой. — Как дела на работе? — Внезапно спрашивает Локи. Я теряюсь, совсем не ожидая такого продолжения диалога. — Да как-то без изменений, — отвечаю нелепо и замято. А потом у нас идёт странный, типичный диалог. Я рассказываю где учусь и работаю, и он почему-то восхищается этим. Пока болтали, мальчик успокоился, стал любопытно меня разглядывать. Невольно замечаю, что девочка совсем молчаливая, но потом мы проходим мимо детской площадки и какие-то дети оттуда кричат ей, чтобы она выходила гулять. Детские зеленые глаза загораются энтузиазмом, и она довольно мило просит у Локи пойти во двор. Я забираю ее пакет, и она счастливая бежит на площадку. Чувствую себя слегка странно, будто это всё что-то нереальное. Мы расходимся по квартирам, он с нежной улыбкой благодарит меня за помощь, но мальчик начинает ныть, и они быстро удаляются домой. Как-то до нелепого тепло на душе от этого разговора. Не могу до конца объяснить свои чувства, но это всё было как-то очаровательно. Теперь понимаю, что меня уж очень странно тянет туда, в двадцать восьмую квартиру. Глупо это всё. Следующий вечер начинается как другие. Я наедине с собой, занимаюсь учебой, всё по классике. Нудно до ужаса, и мне противно, что в моей жизни другого нет. Иду на кухню за кофе, квартира у меня однокомнатная, небольшая, но мне не тесно. Когда прохожу мимо входной двери — в неё осторожно стучат. Время вообще-то не детское, и я сам не замечаю, что очень напряженно подхожу к ней. К невероятному удивлению, за дверью стоит мой новый сосед. Я открываю, смотрю на него, наверное, слишком странно. Он в домашней одежде и тапочках, а в руках две бутылки пива, и он улыбается мне, а потом такой: — Давай поболтаем? — Как-то неожиданно дружелюбно предлагает. Я клянусь, я вообще не понимаю, в какой момент всё пошло вот так. Но вот мы сидим на моём диване, открывая бутылки пива. Он задает мне кучу вопросов о моей жизни, и на каждый ответ реагирует определенным образом. — Ты один живешь? На мой кивок от него следует череда других вопросов, и я немного стесняюсь их, хотя причин на это нет. — Ну а девушка у тебя есть? А друг? Отвечаю отрицательно, а он удивляется так забавно, и мимика у него слегка артистичная, что делает его таким… ярким что ли. Я не знаю, но из-за этого диалог идёт легче. — Тебе не одиноко? Совсем не знаю, что мне ответить. Мне ведь совсем не радостно быть одному, но не могу я в лоб так и сказать, это как-то жалко. А если совру, что вовсе не одиноко, то будет выглядеть так, будто мне и его компания не нужна. Намеренно делаю большой глоток алкоголя, пытаясь соскочить с прямого ответа. — А тебе? Замечаю, как он грустно хмыкает, а потом отшучивается: — Вокруг меня детей больше, чем возле Санты на Рождество, — он крайне забавно пожимает плечами, и я не могу сдержать улыбку со смешком. — Я отвожу одного в сад, где маленькие спиногрызы бегают как муравьи, а потом везу вторую в школу, в которую, спасибо всевышнему, не надо заходить. Знаешь, там каждый год эпидемия вшей, я никогда бы не подумал, что это так страшно. В дополнение ко всему, я почти ежедневно посещаю крутые вечеринки, прямо под твоими окнами. Очень увлекательно и весело, знаешь ли. — Так тебе повезло, никакого одиночества и в помине, — не то шучу, не то на серьезе говорю чушь. Он воспринимает это как дружеский подкол, и та-а-ак изящно улыбается, что я пьянею вообще не от пива. — Не поверишь, но я даже пытался вписаться в общество родителей, но они такие скучные. Во дворе матери обсуждают рецепты еды, и я клянусь, это пока что самое интересное из их болтовни, я даже некоторые нагло украл, но со временем они перешли на своих отпрысков и началось: «Ой, у нас три недели сопли были, даже пипеткой пробовали, ну слава богу прошло, а он у вас козявки не ест?». А отцы, которых в нашем большом доме ровно два, появляются реже, но разговоры у них просто космос, между собой жён и начальников обсуждают, спасибо, что не машинки и мячики. Так самое главное, что все они воспринимают меня как такого же спиногрыза, но постарше, и начинают меня жизни учить. Они же еще думают, что дети-то мои, а я выгляжу молодо и начинается: «Вот гулять нечего было, а то вон какая молодежь пошла, напьются, обколются, а потом у них невесть что рождается, не ну у тебя мальчик конечно симпотяга, повезло, но гулял ведь да?» Наверное, я слишком громко смеюсь. У меня пиво носом пошло, и смеялся я в итоге до слёз и хрипоты. Успокоившись, думаю, что самое время аккуратно спросить: — Так чьи это дети, извини за нескромность? — Брат и сестра, не хочу объяснять, что с родителями, но вместо них я, — он слегка тараторит, не хочет задерживаться на этой теме и спрашивает: — А у тебя какая семья? Я поджимаю губы, не хочу отвечать. Даже если я постараюсь сказать ответ наиболее весело — правда всё равно вызовет сожаление. Не хочу, чтобы меня жалели. И разговор сводить в грустное русло не хочется. — У меня только тётя, — спокойно пожимаю плечами. Он кивает понимающе, а потом слегка осматривает мою комнату и меняет тему разговора. — Ты спишь на матрасе? — Я киваю, а он спрашивает дальше: — И тебе удобно? — Да, ничем не отличается от кровати. Только сквозняк мешать будет, но… — Трахаться наверное неудобно. Я воздухом давлюсь, понимаю, что он шутит, и хохочу. Хочу продолжить шутку, но как-то не вяжется и все идеи слишком нелепые, вот и пью пиво молча. Локи сидит на диване с ногами, запрокидывает голову на спинку дивана и глаза прикрывает сонно. Да уж, уже поздновато, но я совсем не хочу прощаться с ним. — Знаешь, отводить мелкого в сад иногда та-ак увлекательно, — расслабленно начинает он, и я перевожу всё внимание на него, готовый слушать с упоением его рассказ, — там воспитательница новая, еще не знает, что у нас за семья. Восприняла меня как ну слишком молодого отца, а потом заметила, что Тор меня по имени зовет, и сделала какие-то выводы. И главное, не у других воспитательниц спрашивает, а ко мне подходит и с ходу такая: «А мальчик у вас приемный, да?». Опять смеюсь слишком сильно, и как-то мне уж очень хорошо сейчас. Он продолжает: — Так самое забавное, она ведь искренне интересовалась, а я издеваться над ней начал. Говорю: «С чего вы взяли, это мой родной сын!», а она мне в противовес: «Но вы так молоды». И вот хватает же наглости, для родного ребенка я молод, а для приемного в самый раз. Я так и говорю ей, а потом начинаю свою трагичную тираду о том, что это мы по пьяне ребёнка сделали, а она верит и так удивляется, так удивляется, ты бы видел! Я ей такой: «Представляете, от него мать отказалась, сказала, что слишком молода и хочет для себя пожить», она аж разволновалась, сочувствовать начала, а ее старшая воспитательница к себе зовет, и шёпотом ругает: «Дура, это братья!». Я сейчас лопну, клянусь. Мне еще никогда не было так весело с кем-то. Щеки болят от долгой улыбки, и я разминаю челюсть, едва продохнув от хохота. Он тоже улыбается, так легко и спокойно. Есть что-то чарующее в нём, и я ведусь на это «что-то» слишком отчаянно. А он так смотрит на меня, и просит, чтобы я что-то забавное рассказал. И всё, и приехали. У меня-то вообще ничего нет, никаких весёлых историй. Я так ему и говорю: — Извини, у меня из забавного только одногруппник с фамилией Квинке, — нелепо проговариваю я, и удивляюсь тому, что он посмеивается. — А лицо у него, случайно, не разбухшее? И мы оба смеемся как придурки. А потом он зевает сонно, и мельком смотрит на давно пустую бутылку пива. Моя тоже уже пустая, да и время позднее. Пора заканчивать вечер, хоть и не хочется. Это как-то скомкано происходит. Вот я стою на пороге и провожаю его, а он улыбается так расслабленно и сонно, что я невольно любуюсь. — Надеюсь, еще поболтаем, — нелепо бурчу я, а он смотрит на меня так тепло и радостно и говорит тихонечко, почти мне на ухо: — Солнце золотом укроет, и я снова приду к тебе.