Солнце золотом укроет, и тебя я встречу

Какая жуткая тоска И время стынет у виска И ближе к ночи свет пустых огней А я устал чего-то ждать Я не хочу ложиться спать Мне снова страшно, я звоню тебе

Следующая наша встреча произошла таким же образом. Успела пройти неделя, серая и ничем не запоминающаяся. Но вот заходит солнце, и в мою дверь тихонечко стучат, и слишком глупая улыбка появляется на моем лице. В этот раз я предложил посмотреть фильм, и Локи соглашается, но требует сходить в магазин за закусками к просмотру. И я мгновенно надеваю куртку поверх старой футболки, влетаю в свои офисные туфли, с которых Локи с упоением смеется. И вправду смешно выглядит: я в спортивных трениках и лакированных туфлях. Откуда они вообще у меня? Кажется, начальник просил приобрести — для какой-то важной встречи, на которую меня брали единожды. Я только в магазине замечаю, что Локи в домашних тапочках. Мы оба в домашнем, оба не планировали выходить за пределы подъезда. Его волосы собраны в пучок, пряди торчат и выбиваются, и выглядит это настолько неряшливо, что аж изящно. Он вообще весь такой. Напористый и резкий, но одновременно нежный и грациозный. Есть в этом определенный шарм, и меня очаровывает это излишне явно. — Я с собой бабла не взял, — поворачивается ко мне он, и смотрит так… игриво? Я улыбаюсь невольно, показываю свою банковскую карточку — Я заплачу. — Не плачь, всё хорошо, — издевается сосед надо мной, и я смеюсь нелепо. Он отчего-то говорит, что потом отдаст, но я уверяю в отсутствии необходимости это делать. Мне не сложно, на подработке платят достаточно, а сам я редко трачу деньги. Я в общем-то половину заработанного отдаю тетушке. Она, конечно, говорит, что не стоит, но я не могу без этого. Локи тормозит у стеллажа молочки, задумчиво тянется за шоколадным молоком в коробочке. Я мгновенно скривился. Не выношу эту гадость, на вкус полная мерзость, но ему судя по всему нравится. — Не смотри на меня как на извращенца, — хмыкает он. — Я знаю, что оно никому не нравится, мне дети каждый раз говорят, что я дурак и клубничное вкуснее. — Только ванильное. Остальное — дерьмище, — я качаю головой, слегка улыбаюсь. Он дарит мне нежную улыбку и отворачивается. Красиво. Ему очень идет такой пучок и такая улыбка. Закончив с покупкой закусок, мы возвращаемся ко мне в квартиру. Мне удалось уговорить его смотреть Звездные войны. — Ты зану-у-уда, — скулит Одинсон, плюхаясь на мой диван. Я смеюсь, подключаю комп к телику и ищу фильм. Он скачан у меня давно, в лучшем качестве — в кругах фанатов это ценится. Смешно, что я смотрел фильм бесчисленное количество раз, но всё равно заинтересован в просмотре сильнее. Локи как-то не особо увлечен, он очень много рассматривает мою комнату. Даже неловко становится, вон там на стуле шмотки разбросаны, на столе куча кружек от кофе. Я никогда не был примером чистоплотности. А он еще и на комиксы мои смотрит, а потом поворачивается ко мне с каким-то насмешливым взглядом. Ну да, я храню коллекцию комиксов. Это он еще звезду смерти из лего не видел. Что-то мне подсказывает, что он не оценит. — Полная херня, если честно, — высказывает нелестное мнение после просмотра. Я улыбаюсь слишком глупо, давно привык, что мои любимые вещи никому не интересны. — Там около десяти фильмов, — мягко говорю я, а он так смешно поднимает брови, удивляется. — Сколько? Паркер, ты бы предупредил бы хоть, я же думал, мы потом что-нибудь другое смотреть будем, — он очень мило возмущается. Мне лестно до безумия от того, что он рассчитывал на дальнейший просмотр кино вместе со мной. То есть у нас еще будет это «потом». Я зацикливаюсь, да? Наверное да. Но я рад, мне совсем не с кем общаться, тем более смотреть что-то вместе. Подобного времяпровождения мне всегда не хватало. — В следующий раз выбирать будешь ты. — Гарри Поттер. А потом Голодные игры, — сразу же распоряжается. Если мы по очереди будем смотреть все эти фильмы… у нас уйдет куча времени. Если один вечер — один фильм, а приходить он будет раз в неделю. Четыре фильма Голодных игр, восемь Гарри Поттера и десять Звездных войн… двадцать два вечера просмотра кино. Около четырех или пяти месяцев. Я говорю ему все свои подсчеты, и Локи очень смешно задумывается. — Я буду приходить несколько раз в неделю, да я хоть каждый день могу, просто навязываться не хочу, — тараторит. Так забавно тараторит, что я едва сдерживаю глупую улыбку. — Приходи всегда, когда захочешь. После девяти я весь твой. А он говорит, что может прийти ко мне только после того, как дети заснут. Говорит, что всегда волнуется — вдруг они проснутся и заметят его отсутствие. Он поэтому и приходит позднее, когда дети точно-точно заснут. Я киваю понимающе. Когда он ушел была уже глубокая ночь. Вставать нам обоим рано, так что прощаться приходится, хотя совсем не хочется. А он улыбается так сонно и довольно, что мне самому улыбаться хочется. Он уходит, не прощаясь. Будто мы совсем скоро увидимся. Утро мне не нравится. Я лег поздно, а вставать приходится ранним утром. На учебе происходит мясо. И на работе тоже мясо. Всё везде такое отвратное, изнуряет меня. Хорошо хоть учиться мало осталось. Год дотерпеть и можно выдыхать спокойно. С работы освободили пораньше — небывалое везение. Хочу зайти к тетушке. Давно не был у Мэй, надо проверить как там «П.И.Р.» и, наверное, стоит заранее придумать, что я могу ей рассказать. Из нового только сосед с двумя детьми, которые так не вписываются в его образ. В других аспектах моей жизни изменений не наблюдается. А тетя первым делом спрашивает, не нашел ли я себе «подружку». Н-да, этих разговоров только не хватало. Она всегда заводит эту тему, хотя знает, что мне это не нравится. — Помнишь ту девушку по соседству, про которую я тебе говорила? Я подумала, вам стоит познакомиться, — Мэй говорит заботливо, но мне это порядком надоедает. Она достает из духовки пирог с черносливом, и если быть честным, я его терпеть не могу. Ненавижу сухофрукты, а тут еще и в пироге. Но я никогда не говорил ей об этом, не хочу почему-то. Вот дядя Бен обожал этот пирог, мне, наверное, тоже стоит его любить. Но я лишь глотаю не прожевав. И запиваю чаем. Который тоже не очень-то люблю. — Не нужно никого мне искать, мне и одному хорошо, — осторожно отпираюсь я. Сейчас она наверняка начнет, что каждому нужен кто-то близкий и так далее. Она наверное будет права. — Разве тебе не надоело жить в одиночестве? Не с кем поговорить, не о ком заботиться. И о тебе некому позаботиться! — Я сам о себе позабочусь, правда. Меня устраивает количество людей возле меня, больше мне не надо, — тараторю. Она смотрит на меня этим своим взглядом. Аля «ты идиот, но я тебя люблю». Да, я наверное идиот. Мне ведь действительно одиноко, но не могу же я вот так ей об этом сказать. Она может расстроиться. — А сколько людей в твоем кругу общения? Ты мне ничего не рассказываешь, — она улыбается как-то грустно, и я прикусываю губы пристыженно. Стоит заходить почаще. Я стараюсь что-то ответить, приврать, будто людей возле меня достаточно. А у меня только сосед с двумя не-его-детьми и странный начальник. На учебе иногда разговариваю с Недом, но как-то это не то. Но я говорю ей это приукрашенно, пытаюсь убедить ее, что мне вот ну совсем ни в коем случае никогда не одиноко. Она почему-то качает головой, наверное, ей невесело от всего этого. Поэтому я и пытаюсь переключиться, спрашиваю как у нее дела, как работа и ее успехи в благотворительности. Но она ловко выворачивает это, снова сводит разговор ко мне. И я по-глупому пытаюсь переключиться на рутину, и мне даже как-то стыдно перед ней за то, что я такой скучный. Мне вообще перед всеми, кто говорит со мной стыдно за это. За чаем разговор идет проще, я слушаю тетю Мэй внимательно, киваю головой многозначительно. И делаю вид, что жую пирог. Вот тесто вкусное, самое вкусное из всех возможных, но ужасный чернослив все портит до тошноты. Я же его даже не жую, а вкус все равно яркий. Запиваю чаем, что-то буркаю в ответ, хотя сказать мне нечего. Думаю, что пора уходить. Нужно кучу всего сделать по учебе, и я стараюсь уйти спешно, чтобы было не сложно прощаться. Ненавижу прощаться. А с тетей всегда так. Надеюсь, ей совсем не одиноко. Хочу верить в это. Я обуваюсь за секунду, обнимаю ее и вылетаю в подъезд. А она зачем-то выходит за мной на уличное крыльцо. Кажется, хочет что-то сказать, но я машу ей рукой и улыбаюсь. Замечаю у соседнего подъезда ЭмДжей — девушку, о которой Мэй говорила. Она смотрит на меня незаинтересованно, а я отворачиваюсь, чтобы улыбнуться тете. — Пока, тетя Мэй! — Наиболее жизнерадостно прощаюсь я, и ей приходится лишь улыбнуться мне на прощание. Этим вечером Локи не пришел. До поздней ночи я сидел за домашкой, возможно надеясь в глубине души, что в мою дверь тихонечко постучат. *** Сегодня не было подработки, после университета я был свободен. Домой не хочется, но идти мне больше некуда. Во дворе людно, со стороны детской площадки раздаются радостные вскрики. Там куча детей и их родителей. Прохожу мимо, зачем-то выискивая взглядом знакомые лица. На качелях катается черноволосая девочка, рядом с ней ее подруги. Я сразу узнаю ее, знаю, что это одна из «детей» Локи. Смотрю дальше — на горке тот светловолосый малыш, а на лавочке возле горки расселся их старший брат. Я, наверное, слишком долго на него смотрел. Потому что он мой взгляд замечает, улыбается и машет мне рукой. Есть что-то милое в этом, и я не могу не улыбнуться в ответ. Домой не хочется, поэтому я иду в магазин. В отделе с молочкой выбираю четыре молочных коктейля: два клубничных, один ванильный и один, прости господи, шоколадный. На кассе рука тянется к леденцам, те которые на палочках. Чувствую себя нелепо, я б даже сказал, что до жути неловко. Вернувшись во двор, плюхаюсь на лавочку возле Локи. Я подошел сзади, и он не видел меня. Поэтому и удивляется, но сразу дарит мне свою очаровательную улыбку. Молча достаю из карманов купленное, тяну ему шоколадное, себе оставляю ванильное. Остальные — детям, ставлю возле него. Его улыбка тут же становится шире, и мне кажется, что я еще не видел улыбки ярче. — Спасибо, — тихонечко благодарит он меня. — Должен будешь, — отшучиваюсь. А он устало облокачивается на спинку лавочки, кладя голову на изголовье. — А можно я натурой расплачусь, — подхватывает шутку, и улыбается самодовольно. Я молоком давлюсь, начинаю смеяться. Достаю из кармана один леденец тяну ему: — Можешь пососать. Он хохочет слишком громко. Запрокидывает голову назад, прикусывает губу. Понимаю, что слишком залипаю на него. И в это мгновение к лавочке подбегает тот маленький мальчик со светлыми волосами. Смотрит на Локи своими огромными голубыми глазами, и губы дует расстроенно. — Тот мальчик кидается в меня камнями! — Лепечет недовольно дитё, сминая половину букв. Сколько ему лет вообще? Четыре-пять наверное. Хотя в этом возрасте сложно понять сколько ребенку лет, они все одинаковые. Локи поднимает брови в иступленном удивлении, больше не опирается на спинку, а наклоняется к малышу. Я вижу, как он поджимает губы, будто не знает, что и сказать. А потом выдает: — Так кинь в ответ, — пожимает плечами мой сосед. Я едва сдерживаю улыбку. Мальчик глупо моргает пару раз, задумывается. Потом замечает две коробочки с клубничным молоком, сразу начинает светиться от желания. Локи очень мило расспрашивает малыша, думает, как будет удобнее. — Хочешь сейчас? Или может лучше дома, пока играешь неудобно будет, — заботливо объясняет парень. Ребенок кивает, соглашается, что дома лучше и убегает обратно к горке. — Возьми камень побольше! Локи кричит ребенку вслед, убеждается, что тот услышал и понял его, а потом снова плюхается назад, кладя руку на спинку. И улыбается та-ак довольно: — Я лучший воспитатель, согласись, — поворачивается ко мне с шуточным вопросом он. Я с улыбкой соглашаюсь, говорю, что лучше уже не будет. В следующую минуту он заводит разговор о том, как у меня дела. Нехотя рассказываю про поездку к тётушке, про её попытки свети меня с ЭмДжей. Он кивает понимающе, с пристрастием пьет своё шоколадное молоко через трубочку. Своё я уже допил. — А чем тебе ЭмДжей не нравится? — Смотрит на меня непонимающе, а я не знаю, что и сказать. Я говорю, что не хочу новых контактов, типа мне достаточно. Вру. У меня же никого нет, был бы — я бы тут не сидел. И Локи отлично это понимает. Наверное, оттого и хмыкает так странно. — Ты ненавидишь людей? — С ноткой любопытства спрашивает он меня, и я теряюсь. Улыбаюсь мимолетно от неловкости, пытаюсь ответить что-то нормальное. — Нет, мне они безразличны. Но ты мне нравишься, с тобой приятно общаться. Мне как-то стыдно становится. Мой ответ звучит странно, слишком откровенно. С тревогой прослеживаю его реакцию — он улыбается нежно, смотрит на меня как-то непонятно. А потом он отворачивается, смотрит куда-то на детскую площадку пустым взглядом. — Порой мне кажется, что я ненавижу. Но потом смотрю на детей и понимаю, что мне нельзя этого делать. Они еще не способны на ненависть, не знают, что это. Если я испорчу это — никогда себя не прощу. Поразительно. В его словах так много искренности и какого-то трепетного доверия ко мне — скольким людям он может это рассказать? Он говорит так отчаянно-открыто, что мне сразу хочется его обнять, и это глупо, ужасно глупо. Его улыбка кажется измученной, тяжелой. Он запрокидывает голову назад, прикрывая глаза. — Курить хочу, — шепчет тихо Одинсон. — Не знал, что ты куришь, — бурчу в ответ. — Я и не курю. Бросил, чтобы детям плохой пример не подавать. Все равно иногда хочется, — как-то печально звучит его голос, и я только сейчас в полной мере всё осознаю до конца. Он так старается быть хорошей родительской фигурой, хочет дать брату и сестре всё, чтобы сделать их счастливыми. От чего еще ему пришлось отказаться, когда эта ответственность упала на него? Создается впечатление, что выполняя свои обязанности — он жертвует своим собственным счастьем. Я поражаюсь этому слишком сильно. И вряд ли в скором времени это перестанет меня удивлять. Вот в чем наше различие — он старается для других, а я не для кого. Мы оба губим свою жизнь, но делаем это по разным причинам. На его плечах ответственность за других, дорогих ему людей, и он старается для их счастья, забывая про свое. Я же несу ответственность только за себя, не стремлюсь осчастливить кого-то другого, но и над собственным счастьем не работаю. Я лишь таю надежду, что однажды жизнь станет легче, пока я сам лишь выполняю свои базовые обязанности — учусь и работаю. И пока с меня не требуют иного, я не возьмусь за что-то еще. Я жалок.