И даже в следующей жизни

В цзинши было влажно: они засиделись, и бочка с водой успела остыть. Пахло привычно сандалом, совсем немного лотосом и у самого окна — чернилами. Утром Вэй Ин паясничал, перебирал струны у гуциня, цитировал давно почивших Ланей: «Вымой руки, воскури благовония, присядь на тахту, положи цинь на столик так, чтобы его пятый лад находился как раз против твоего сердца, и начинай играть обеими руками — только тогда твое тело и душа придут в гармонию… Лань Чжань, разгроми меня гром, я не покурил!» …Рисовал у подоконника и опрокинул керамический флакон прямо на доски. Нужного талисмана под рукой вот так сразу не оказалось, а нарисовать новый он не успел: Сычжуй постучался сразу после обеда и, по-прежнему немного робея, но уже намного смелее, чем в первый год, позвал Усяня на прогулку. Звал и его, но ужасающая стопка корреспонденции угрожала замуровать Верховного заклинателя под собой. Это и самоуничижительные попытки Ванцзи отучиться от привычки воровать у времени минуты рядом — тех у них теперь было в достатке, а будет, если он всё правильно понял, ещё больше. — Иди, — сказал он Юаню, как только Вэй Ин первым выбежал из дома. — Он рад побыть с тобой наедине. У них обоих не было теперь нужды наедаться впрок и жадничать, но расслабиться, когда Вэй Ин не уставал преподносить сюрпризы, никак не получалось. Прямо сейчас как будто бы стоило, но только-только откликнувшийся на честность Усянь, переступив порог цзинши, шарахнулся от искренности как дикий кот. Ощерился весь, неловко потирая ладони, молниеносно царапнул по пальцу припрятанным в рукаве лезвием и с оскорбительной для всего остального мира заклинателей лёгкостью начертил согревающий талисман прямо на бочке. От воды тут же повалил пар. Глаза полыхнули алым. Должно было, вероятно, послужить демонстрацией. Ванцзи не был уверен, от чего именно он пытался предостеречь или на что спровоцировать, но ни Тьма сама по себе, ни гипотетическое искажение ци, ни — да простит его дядя — общественное порицание не вынудили бы его отказаться от выбранного пути. Он переживал, да. Не за себя. Но, как они только что выяснили, безоговорочно верил. Иносказания, по всей видимости, воспринимались Вэй Ином должным образом только тогда, когда ему было удобно, но Ванцзи было что рассказать об упрямстве, а ночь располагала к откровениям. — Поговори со мной, — попросил он. Вэй Ин дёрнул уголком губ, рассеянно коснулся кончиками пальцев письменных принадлежностей за столом и, обернувшись, пожал плечами. Метнулся взглядом от бочки с водой к кровати Ванцзи, машинально коснулся висящей на поясе Чэньцин и сел прямо на столешницу. Вздохнул еле слышно, в полумраке почти неотличимый от себя прошлого, такой безудержно красивый и ошеломительно родной, и с едва слышной в голосе горькой улыбкой заговорил: — Знаешь, что удивительно? Единственное место, где абсолютно каждый смирился со мной, словно я неотъемлемая часть пейзажа — это Гусу. Не было в этом ничего удивительно, если спросить Ванцзи, но он располагал для подобных выводов большей информацией. — Я бы посмеялся над этим в юности. Ванцзи подошёл ближе и, поколебавшись, присел рядом. — Дядя скорее привык. — Привык? — с притворным ужасом воскликнул Вэй Ин. — Ко мне? Лань Чжань, я глубоко оскорблён, сейчас же возьми свои слова обратно, не то я завтра же внесу в программу первогодок пару-тройку новаторских… — он вдруг замолчал, прикусив губу, и с чудовищной совершенно нежностью спросил: — Ты улыбаешься? Ванцзи и правда улыбался. В груди щипались тёплые искры и совсем немного ныло, а непрошенная улыбка предательски тянула щёки и светилась в глазах. — Я счастлив. Вэй Ин повернулся к нему лицом и, помедлив, прижался губами к затянутому плотной тканью плечу. — Тогда почему ты такой грустный? — кожу опалило тёплым дыханием. Ванцзи посмотрел на лохматую макушку у себя на плече и, не удержавшись, легко коснулся осторожным поцелуем шёлковых волос. Те пахли медью и озоном, совсем немного сандалом и лотосовой водой. Так пах Вэй Ин — кровью и грозой, пропитавшим его за прошедшие дни духом цзинши (его, Ванцзи, духом) и принятой утром ванной. Весь будто бы построенный из острых углов, нарисованный тонкими линиями, совсем как раньше — беспокойный, порывистый, упрямый и нетерпеливый. Вэй Ин. Что Ванцзи должен был сказать? Как объяснить, что никто, абсолютно никто не помнил, каким был Мо Сюаньюй, но все в Поднебесной теперь знали, как выглядит Вэй Усянь. Как убедить в том, что совершенно неважно, кем был тот мальчишка, но Ванцзи, когда пробьёт его час, с искренней признательностью поклонится ему в ноги — за дарованную возможность. Что нужно сказать, чтобы Вэй Ин понял? — Ты это ты, — в очередной раз обронил Лань Ванцзи, не отрывая губ от чужой макушки. ...Но ты умер тогда. — Но память о случившемся всегда будет со мной. Тебя не было. Твоё тело разорвали на куски поднятые тобой мертвецы. Зубами и когтями отрывали плоть от костей, выкручивали суставы и выдавливали глаза. Я спрашивал, и мне отвечали: руки попрятали под камнями в овраге, ноги обглодали, пока ты был ещё жив. Я хотел забрать кости, сохранить прах, но тот несчастный, что ответил на расспрос первым, был слишком слаб. Второй оказался крепче: он сказал, что за волосы заклинателей на чёрном рынке можно выручить слиток серебра. За сердце — золота. А печень они запекают с корнем имбиря. Я развеял его. Нашёл тело и уничтожил прах. Я не смирился. Я тебя люблю. Но я не забуду. — Я… Ванцзи был жадным ребёнком, категоричным, нетерпимым подростком и в итоге вырос в очень эгоистичного мужчину. — Ты порядочный собственник, второй господин Лань, — прошептал Вэй Ин, и в голосе его совсем не было осуждения. — Ты бы не нашёл. — М? — Прах. Ты бы его не нашёл. Истлеет почти три палочки благовоний, прежде чем Вэй Ин закончит рассказ. — Я умирал не впервые. Догорит третья палочка благовоний, когда голос его, сейчас высокий и звонкий, станет прежним.