И даже в следующей жизни

— Всё дело в торговом пути через Луаньцзан. Он был там, если помните, до того, как… До того, как Вэнь Чао сбросил меня в могильник. — Поэтому на тракте построили Илин, — припомнил Сичэнь. — Вереницы торговых повозок помогали двум провинциям экономить на доставке, но даже так, через курган, путь занимал почти трое суток. Нужен был перевалочный пункт. Вэй Ин рассеянно кивнул и отвлёкся на осторожную ласку: Лань Чжань подушечкой большого пальца провёл по тыльной стороне стиснувшей его ладони. Напряжение, кажется, медленно покинуло его, и Хангуан-цзюнь, до этого момента парализованный отчаянной тревогой, наконец расправил плечи. Вместе с ним выдохнул и Усянь: слишком уж дорожил он едва приобретенным доверием, чтобы разрушить всё трусливой игрой в отрицание. То казалось пройденным этапом, но, вероятно, были всё же вещи, о которых стоило поговорить вслух. Ещё раз качнул головой, подтверждая слова Первого Нефрита, и продолжил: — Не то что бы всем нравилось: дорога проходила через огромный заброшенный могильник. Каждую ночь выли мертвяки, на скот у подножья часто нападали навки, гули бросались лошадям под ноги, да и особо впечатлительные на перевале наводили суматоху, но, в действительности, единственной жуткой тварью на Луаньцзан до настоящего момента был… Я. «Жуткой тварью ты и остался», — уничижительно прошипел внутренний голос. «Захлопнись», — огрызнулся Вэй Ин в ответ, и то ли дело в проникновенной речи Сичэня (Старейшине Илина наматывать сопли на кулак было не к лицу, но небеса и боги! Чтоб их там в Призрачном городе гули драли, как же чертовски он был к этому не готов), то ли в Лань Чжане, что вырисовывал на его руке причудливые знаки, но тот послушался. — Отрадно слышать, что ты понимаешь, — не удержался Цзян Чэн, и прозвучало это почти дружелюбно. Возможность вернуться к прежней манере разговора грела душу и давала надежду, что, быть может, не прямо сейчас, но когда-нибудь точно они вновь смогут посмотреть друг на друга без горечи. — Поговаривают, что и в Пристани Лотоса в последнее время неспокойно, — как бы между прочим заметил Лань Чжань. — Не понял? — выпучил глаза Цзян Чэн. — Будто мстительный дух, поселившийся в покоях главы, еженощно изрыгает проклятья и грозится переломать слугам ноги. Уже остывший чай, что Вэй Ин как раз успел отхлебнуть, пошёл носом. Он скорее захрюкал, чем рассмеялся, Цзэу-цзюнь потянулся за ромашковым настоем, без особого успеха пряча улыбку за рукавом ханьфу, а Лань Чжань, невозмутимо вручив Вэй Ину салфетку, уставился на осатаневшего Цзян Чэна в ответ. — Да ты прямо лучик солнца, Хангуан-цзюнь, — проворчал тот.  — И как мы раньше не подружились. — Я в ужасе, избавь меня. — Разбиваешь мне сердце. — Сколько тебе лет? — Прекратите быть такими милыми друг к другу, я сейчас расплачусь, — по-честному признался Вэй Ин. Цзян Чэн закатил глаза. Лань Чжань — почти. То есть посмотрел на него нежно, но с укором и совсем немного (не заметишь, если не привык смотреть) заломил бровь. — Я осознал! — взмахнул раскрытыми ладонями Усянь и прокашлялся: — Так вот курган. Его стали обходить стороной только после того, как я попал туда впервые, — потёр одну ладонь о другую, собираясь с мыслями, и продолжил: — С энергией обиды за школьной скамьей никто обращаться не учит, я был не в лучшей форме, а на Луаньцзан больше десятка тысяч трупов. Зрелище, вероятно, получилось громким, со стороны наверняка зловещим. Я не знаю, слышал ли то, что происходило, только я, или от ужаса помер один-другой караван, которому не повезло оказаться в дороге, но на следующий день и вплоть до моей смерти над курганом не было ни смрада, ни туч. Луаньцзан стала самым безопасным перевалом, если, конечно, забыть обо мне, но, после всего, туда, разумеется, уже никто носа не показывал. Вэй Ин замолчал, боясь и ожидая вопросов о том, что именно и как он сделал после того, как Вэнь Чао сбросил его с обрыва, приготовился увиливать и защищаться. Они имели право знать, из всех людей, но каким бы справедливым не был их интерес, как поведать правду и не привести их в ужас, Вэй Усянь не знал. Он мог бы рассказать Лань Чжаню (он должен был), он хотел рассказать ему первому, вспомнить и облечь воспоминания в слова. Проговорить случившееся казалось правильным, хоть он и не надеялся на исцеление, давно нужно было набраться смелости и поделиться. Но вот он здесь, в кругу любящих его — боги! — людей, и они ждали от него правды. Ну или что у него там было заместо правды сейчас? — Собрался блевать — иди в нужник, — сделавшись неожиданно проницательным, избавил его от мучений Цзян Чэн. Скривился под ледяными взглядом Хангуан-цзюня и покрутил на пальце Цзыдянь. — Почему же теперь на подлёте к кургану мухи дохнут? Усянь отвел взгляд и беспокойно поёрзал. — У энергии обиды нет собственной воли, есть лишь побуждение. У неупокоенной души нет собственной цели, есть лишь воспоминания, — посмотрел на брата и тускло улыбнулся. — Когда таких душ тысячи, они приобретают одно лицо, говорят одним голосом. И если твоя воля достаточно сильна… Следуют твоей цели. — А когда ты умер, — продолжил его мысль Сичэнь, — некому было сказать зверушке «к ноге». —  И? Что теперь? — не понял Цзян Чэн. — Собираешься пойти туда и пригрозить пальчиком? Лань Чжань аккуратно сжал его запястье и вот теперь скрывать было уже нечего. — Собираюсь забрать своё.

***

Проклятья всё еще лились из Цзян Чэна, как из рога изобилия, когда они с Лань Чжанем направились в цзинши. Солнце уже давно свалилось за горизонт, аудитории опустели, а света фонарей хватало лишь, чтобы разглядеть дорогу под ногами. Вокруг — непроглядная тьма под затянутым тучами небом и звенящая тишина. Отбой наверняка уже был, примерные Лани сопели в подушки, а старик Цижень, вот уж точно, обрадовался бы поводу отлупить его ферулой, так что драка сейчас, под покровом ночи, пожалуй, действительно была бы не к месту. — Есть люди, похожие на смесь вулкана с болотом, — негромко проговорил Сичэнь, глянув на главу Цзян, и вышел вслед за ними на крыльцо. — Вернёмся к разговору завтра, нам всем нужно остыть. По мнению Вэй Ина, обсуждать здесь было нечего: курган был проблемой, он мог эту проблему решить. Только и всего. Вопреки расхожему мнению, в большинстве случаев он прекрасно понимал, что делал, отвечал за свои поступки, умел продумывать наперёд и смело мог заявить, что в некоторых вещах разбирался лучше прочих. В отдельных же был единственным, кто понимал, что творил, так что если он не видел иного пути, то его, скорее всего, не было. Это он и собирался сказать Лань Чжаню, как только они отошли на достаточное расстояние, но в обращённом к нему взгляде было столько затаённого горя и нерастраченной любви, что накопленная было решимость вмиг улетучилась, оставив после себя застарелый стыд и подспудную злость. — Я знаю, о чём ты думаешь, когда смотришь на меня так. — Лань Чжань моргнул, повёл плечами, в отместку обрастая колючками, и свёл руки за спиной. — Просвети. — Обо мне. — Я всегда о тебе думаю. — Обо мне прошлом, — тоже злясь, с нажимом конкретизировал Усянь и ускорил шаг. — Ты всегда так на меня смотришь, когда думаешь, что я не вижу. Сначала смотрел, рассчитывая найти, а когда нашёл, то испугался, что… Горячие ладони на собственных щеках стали полнейшей неожиданностью. Лань Чжань вырос перед ним, как стена, преградил дорогу, почти полностью закрывая свет от ближайшего фонаря, прижался лбом ко лбу и тихо, на грани шёпота, проговорил: — Вэй Ин есть Вэй Ин. А если это, — поцеловал сначала одно прикрытое веко. — Означает погибель, — поцеловал другое. — То не стоит того. Ох. — Лань Чжань… «Я разучился говорить». О, да к гулям их всех. На самом деле Усянь знал, что Лань Чжань любил его. Сам он не успел полюбить его в прошлой жизни, но хорошо помнил, как позволял себе думать, что тот его родственная душа. Он думал об этом, рисуя хмурого мальчишку в ланьской библиотеке, наблюдая за исчезающими в небе фонариками, засыпая под колыбельную в пещере черепахи-губительницы. Совсем забыл об этом, когда они с Цзян Чэном вырезали один отряд Вэней за другим. Много позже вспоминал и злился на самого себя, сидя напротив него в таверне Илина и дрожа от холода и кошмаров в пещере Фумо. У мыслей этих не было цели, у чувств – названия. Повседневные ужасы не оставляли времени на романтику, семьёй он считал окружавших его Вэней и совсем не фантазировал об ином будущем — он не рассчитывал дожить до тридцати. Так что полюбить его в прошлой жизни он не успел. — Веришь мне? — на грани шёпота спросил он. — Всегда. Но безмерно любил в этой. — Тогда позволь осуществить задуманное. А взаимность… Взаимность была подарком судьбы.