Близнецы

***

      Однажды в жизни я уже ощущала это чувство. Ощущение, что в мире нет забот, и все вокруг доброе и пытается защитить. Словно во всём мире ничто не может причинить боли. Мысли не шли - будто они исчезали, не успев сформироваться. Всё, что могла я, —чувствовать. Мерное биение рядом, кто-то близкий и теплый. Тихое и гулкое «ту-дух, ту-дух» и быстрое «тух-тух, тух-тух, тух-тух» прямо надо мной. «Биение сердца», — вспомнила я. ­Весь мой мир — это мерный звук двух сердец и теплая невесомость, как сон.       Так продолжалось довольно долго. Я спала, уплывая в забытье, и, просыпаясь, слушала звуки, пытаясь уловить свои мысли и чувства. Рядом был кто-то. Только он много барахтался и, казалось, почти не спал. Он был таким привычным, близким. Именно его сердце стучало рядом. Иногда он наваливался, тяжести не было, а двигаться не хотелось. Сжавшись, будто накрывшись одеялом, я засыпала под ним. А потом всё изменилось: сдавило и потянуло вниз. Маленькое тельце оказалось подо мной, его утягивало от меня.       Чувства резко взбесились. Страх? Паника? Что это было — я не могла различить. Ещё миг - и я осталась одна, сдавливаемая стенками нашего маленького, размеренного мира. Ещё миг - и меня потянуло дальше. Сдавливая еще больше, тянуло. Тело стало гореть. Потом вспышка света и резь в груди. Я закричала, делая вдох, смешанный с жидкостью. От лица до самого центра груди прошла резь. По ушам ударили звуки. Глухие и странные, они прорвались в мои уши. Мой крик был тихим писком, звуки другие были чужими и пугающими. Звуков сердца не было, и я закричала сильнее.       Глаза не видели, всё вокруг было размыто и ярко, пятнами света. Уши почти не слышали. Всё тело, а особенно грудь, горели. Тело ощутило тёплую воду, потом шероховатую ткань и оказалось на чём-то прохладном, почти холодном. Я хотела заплакать снова, но боком ощутила тепло и затихла. Что-то родное и теплое. Попыталась потянуться к нему, но тело не слушалось, и не было сил с ним спорить. Сознание уплыло.       Иногда я просыпалась, чувствуя потерю тепла рядом и тихо хныкала. Мыслей не осталось вовсе, а чувства были в беспорядке. Просыпалась, засыпала, пыталась просто пережить и адаптироваться. Появились запахи, будто пытаясь компенсировать плохое зрение и слух. Недолго, но запахи были похожие, а потом все поменялось. Резко пахло бензином, чем-то пряным и сосисками? Сложно было понять, что и где. Теплое тельце рядом иногда появлялось, становилось спокойно и тихо.       Глаза лучше различали картинку, пусть и также мутно. А уши стали чувствительнее. Мысли, наконец, стали осмысленнее. Я - младенец, осознание было будничным. Будто мне сказали, что сахар — это сахар. Привычным и легким. Значит, тепло рядом раньше — мой брат или сестра. Этот ребенок часто плакал в отличие от меня. Но мне нравилось, когда он был рядом. Так было спокойнее. Он пах похоже. Тело все еще не слушалось, оно двигалось, повинуясь минутным желаниям, но как-то не так, как нужно. Хотела двинуть ногой? Ноги начинали болтаться в воздухе. Рукой вправо? Руки тянулись вверх, болтаясь слева направо. Любые действия выматывали. Тело ощущалось тяжелым и неповоротливым.       Мир понемногу менялся. Кажется, мы уезжали куда-то. Я почувствовала новый запах: корица и мускат. Я видела кого-то большого с темными волосами. Меня держали на руках. Попыталась протянуть руки, чтобы потрогать, но коснуться не получилось, руки безвольно махали куда-то в сторону человека, державшего меня.       Этот запах остался с нами. Мир больше не менялся, исключая походы на улицу и в больницу. Я точно не могла сказать, где и что было. И не ходили ли мы еще куда-то. Теплая женщина с запахом корицы, терпких духов, кажется, была нашей матерью. Она растирала наши ноги и руки, мазала кремами, кормила теплым, слегка сладковатым молоком из бутылочки и подолгу укачивала моего брата или сестру, который был очень беспокойным и много плакал. Мне плакать не хотелось, но иногда, за компанию, я тихо хныкала. Или когда болел живот. Или просто так, от бессилия. Хотя бы зрение и слух улучшались с каждым днем. Чувства становились лучше, будто обретали качество, которое раньше было ограничено. Тактильность возвращалась с неохотой. На удивление, мне нравилось издавать разные звуки, пару раз я смогла слюнями надуть пузыри, веселя мать. Отчаянно хотелось двигаться и самой все осмотреть, но движения поддавались с трудом. Пару раз почти осознанно уводила руку или ногу в правильную сторону. Кажется, с нами пытались говорить, но я не понимала слов, они сливались в сплошную массу, будто ком. Попытки повторить хоть что-то были странными. Звуки коверкались и выходило странное месиво из звуков, вроде «Уа-ау».       Дни сменялись, мы даже ни разу не болели. Иногда были колики, но они довольно быстро проходили. Лишь мой брат был по-прежнему беспокойным и плаксивым. Из всех слов, которых нам говорили, наконец, смогла узнать наши имена и узнать пол моего родственника. Меня звали Габриэль, а брата Генри. На удивление, я и правда была девочкой. Хотя раньше и не сомневалась, но вот слепая уверенность позже немного удивила: откуда я это знала?       Постепенно координация улучшилась, голову стало держать проще, а переворачивалась на живот я почти профессионально. Нас стали оставлять с братом в манеже. Со мной он был спокоен и любопытен, меньше плакал. Наша мать, видимо, решила, что он просто плачет от разлуки со мной. Теперь мы даже спали в одной кроватке, только нас пеленали так, что руки и ноги не могли двигаться свободно. Это меня вполне устраивало, а мой активный братец недовольно кряхтел, пытаясь выбраться из пут.       В манеже он старался ползти и говорил на своем детском языке. Долго слюнявил свои пятки и грыз пластиковую погремушку. Меня он тоже пытался пробовать на свой единственный зуб - это было скорее щекотно, чем больно. Я тоже попыталась пожевать пятку, на удивление, это было занятно. Это почему-то казалось неправильным. Но ноги периодически подтягивала до ушей, чтобы рассмотреть свои пальцы на ногах; они могли двигаться очень забавно, трогать их было даже приятно. Иногда брат забавно засыпал: на животе, подтянув ноги к груди и выставив попу кверху. Попробовала лечь так же — было удобно. Заметила, что если он что-то и делал, то, когда я пробовала так же, мне нравилось. Кажется, искать новые позы - это его хобби. Больше всего мне нравилось ползать, потому что хотелось осмотреть побольше территории. Вне манежа это редко удавалось. Но я думала, что как только мой брат начнет пытаться сесть и встать, научусь тоже и попытаюсь вылезти.       Мама нас любила как-то холодно, раздражаясь, когда мы плакали. Но искренне радовалась милым моментам. Она брала нас на руки осторожно, будто мы стеклянные. Наши крики почти приводили к ее панике, и она уходила, оставляя нас на кого-то. Думаю, когда у тебя два малолетних ребенка, это и неудивительно. Она выматывалась и не могла иначе. Когда ее руки не были заняты нами, были заняты бумагами и делами. Мне даже было жаль ее. Она была очень красивой, брюнеткой с карими глазами, с отличной фигурой, но никакого мужчины рядом не было. Видимо, отца в нашей жизни с Генри не предвидится. Мы с братом были похожи на неё цветом глаз. Волосы, пусть и были темные, скорее были каштановыми, чем черными. Да еще они у нас вились крупными завитками, а у мамы они были прямыми. Скорее всего, это все нам досталось от отца.       Свой план по побегу на исследование всего вокруг я пыталась исполнить, когда мы с Генри уже сделали свои первые шаги. Нашему развитию мама радовалась и старательно водила нас за ручки по дому, не подпуская к лестнице, но меня манило пространство первого этажа. По-прежнему оставляла нас в манеже, когда была занята. Иногда вместо нее была милая девушка, рядом с которой было спокойно. У нее были короткие каштановые волосы и округлое лицо. Она не была худой, но и полной тоже. Девушка была добрая, но наша мама ее не любила, ее раздражало что-то в ней. Но другого человека она не могла попросить: брат больше ни с кем не был спокоен. В один из дней, когда мама была занята, а просить ту девушку быть с нами не хотела, я попыталась выбраться из манежа.       Я методично стаскивала все к краю манежа: подушки, на которых мы могли отдохнуть, задремав, игрушки. Встав на подушку, я наклонилась вперед, повиснув на перекладине манежа, попыталась перекинуть ногу, но упала обратно в манеж, на подушки. Брат засмеялся, я же недовольно запыхтела, что его только еще больше повеселило. Мама заглянула к нам, улыбнулась и скрылась в кабинете. Выждав момент, попыталась снова. Ногу удалось перекинуть, пыталась подтянуть тело, резко перевалилась за манеж, упав на бок. Больно ушибла руку. Захотелось заплакать, но я сдержалась, кривя губы, села на пол. Брат заинтересованно смотрел на меня, тряся погремушкой. Встав, он неуверенными шажками пошел к краю манежа. Я же решила продолжить путь. До двери было недалеко, а там рядом и лестница. Уверенно поползла туда, дверь была открыта, так что проблем не предвиделось. Когда добралась до лестницы, попыталась спуститься с неё: сначала нога, потом вторая, аккуратно пячусь и спускаюсь ниже. Усиленно пыхтя, я преодолела лестницу. Спустившись, я оказалась в прихожей. Входная дверь была сразу напротив лестницы. Слева была столовая, а справа, кажется, гостиная. Хотела исследовать дальше, но вдруг раздался надрывный плач Генри. Мама подскочила и побежала в комнату, и стало страшно. Вернулась к лестнице, запрокинув голову, пытаясь рассмотреть, что там происходит, но было высоко. Заметив мою пропажу, она выбежала к лестнице, кинулась и подхватила на руки. Она дрожала всем телом, уткнувшись мне в макушку. Обняла ее за шею, положив голову на плечо. Генри кричал, и я хотела быстрее оказаться рядом, но меня уложили в кроватку и стали осматривать, что-то мне говоря. Заметила ушиб на руке, нахмурилась. Взяла Генри и положила ко мне. Тот, хныкая, прижался. Мне нанесли на руку мазь, пахнувшую мятой, и закрыли ушиб пластырем. Вот так и закончился первый побег.       Одних в комнате больше не оставляли, брали с собой в кабинет. Все также в манеже, но рядом. Повторить побег не удалось — наблюдали. Ради эксперимента попробовала пару раз, но мама бдела и ловила, брала на руки и садилась работать, удерживая меня, пока братец не начинал хныкать: его сестру украли. Я же пыталась трогать документы и даже пару раз на них рисовать, мама ловко успевала их убирать из-под моих рук. Зато позже нам выделили карандаши и бумагу. И я могла с упоением чертить кривые линии, больше похожие на кракозябры. Их безжалостно выбрасывали, видимо, считая, что мы этого не запомним в силу своего возраста. Но меня это не беспокоило, эти бумажки были не особо важными. Генри тоже пытался «рисовать», но выходило плохо, он дырявил листы карандашами. Позже он выяснил, что жевать цветные палки гораздо приятнее, а рвать бумагу и жевать ее — еще лучше. Я тоже попробовала: впервые пожалела о том, что повторяю за братом. Невкусно, бумага размокает и липнет к нёбу. Зато карандаши могли бы подойти вместо грызунка, если бы не красили рот. Больше я не пыталась их есть, а Генри еще полгода ползал с разукрашенным языком. Бумагу он прекратил слюнявить через неделю после первой пробы. Может, наши вкусы и совпадают…       Нас учили словам, особенно самым важным для всех детей. Правда, в нашем случае было только одно слово, которое повторяли чаще всего — "мама". Генри никак не хотел говорить его, а повторял "Рези-и". Это он так забавно коверкал ее имя - Реджина. Я, конечно, могла тоже пытаться звать ее по имени, но для меня оно было слишком сложным и расстраивать маму не хотелось. Так что тренировалась на других словах, наподобие «картошка» или «конечно». Они особенно мне не удавались. Но она нас понимала, даже если мы сильно коверкали произношение. Особая магия мам.       Иногда мама садилась и показывала карточки, называя их, пытаясь ускорить наше развитие. Я старалась повторять за ней, а Генри, смотря на меня, пытался тоже. Но он быстро уставал и часто начинал капризничать. Куксился и кидался игрушками, карточками, убегал к двери, но его ловили. Показывал свое негодование, как мог: кусался, кричал и вырывался. И мама сдавалась, хватала телефон и выходила, чтобы позвать нашу временную няню. Братик был порой невыносим, а няня ловко управлялась с Генри. Это оставляло меня в смешанных чувствах. Наверное, я даже не хотела, чтобы кто-либо трогал брата, потому что это задевало маму. Я видела это в ее поджатых губах, чувствовала напряжение. Поэтому я не удивилась, что вскоре она перестала ее звать, хотя и не думала, что причина будет настолько незначительной.       Мэри Маргарет, наша няня, периодически говорила на счет сверстников. Я думала, нас отдадут в садик или что-то типа того, но они просто поругались, и та перестала звать ее, навсегда отвергнув идею отдать нас в детский сад. Братик после той ссоры сильно плакал, почти до икоты, у него забрали его няню раньше обычного времени. Раздраженная мама никак не помогала в успокоении. Ее тихие слова и объятия только больше способствовали его слезам, потому что он не мог получить желаемое. Я же тихо замерла, испуганно поглядывая на все это. Расплакаться сейчас было бы плохой идеей, как бы не хотелось.       Как-то, пытаясь развивать свои навыки, мы пропустили свой день рождения. Мы его праздновали. Ну, сложно назвать это праздником. Нас одели в милые наряды и дали измазаться в креме, не позволяя брать его в рот. Сделали фотографии. Дали новые игрушки: большой кукольный дом и огромную машинку, в которую Генри при желании, мог сесть и покататься. Также были пара хлопушек с конфетти, которые напугали Генри, и он расплакался, вжимаясь в меня. Когда он успокоился, нас повели на вечернюю прогулку. Точнее, покатили, так как до парка нас везли в машине, а пешком давали пройти лишь метр до самого входа, крепко держа нас за руки. Было еще тепло, но листья уже начали стремительно желтеть. Нам дали повозиться в листве. Потыкали пальцами в насекомых: муравей, маленький жучок, которого я не смогла опознать, какая-то гусеница зеленого цвета. Брат раздавил пару муравьев, пытался пожевать листья, что не понравилось маме, и побегал, падая каждые пару минут, спотыкаясь. Но падения его не расстроили. Он даже пытался догнать чью-то собаку и обнять, но пес аккуратно ретировался к хозяину. Бедный далматинец, видимо, понимал, чем грозят ему детские ручки. Маме не сильно нравились наши прогулки, потому что уследить за нами стало сложно. Одно радует: братец старался не убегать далеко от меня.       Чем больше у нас росли зубы, тем более брат был непоседой: бегал, носился, ронял всё и грыз. Он и раньше всё жевал. Ещё до года десны начало покалывать, и облегчить боль могло только кусание игрушек. Но после стал настоящим хомяком. Он даже попробовал на вкус ножки стульев и мамины туфли. Пытался жевать мою руку за что получил игрушкой по голове. И даже принялся за манеж, пытаясь укусить натянутую мягкую ткань. Каркас же он игнорировал. Я пыталась ограничиться мягким пластиком игрушек, руками и ножками кукол, когда десны болели сильнее. Или, если становилось совсем невыносимо, жевать свою руку и тихо хныкать. Тогда мама мазала чем-то десны, и становилось легче.       За простым бытом как-то пролетело время. Мы выросли и теперь говорили вполне осмысленно. Нас расселили по комнатам под тихий вой истерики брата, который хотел жить вместе со мной. Не то чтобы расселение помогло. Каждый вечер тот упорно прибегал ко мне, стоило маме поцеловать на ночь и уйти к себе. Каждую ночь мама упорно относила его в комнату. Это была почти война между ними. Все свои игрушки тот притаскивал ко мне, играл только у меня в комнате. Вместе мы строили домик из одеял, играли в завоевание территории и носились по дому, будто мы индейцы. Мама сбегала от нас на работу, оставляя на попечение психолога Арчи. Тот потерянным взглядом наблюдал за бедламом в его кабинете, не понимая, что делать с детьми пяти лет. Его клиенты были немного старше и спокойнее. Мы дружно назначали его водой, и он неуклюже пытался нас ловить. Два ловких ребенка вполне успешно убегали от него. Иногда он давал нам гулять с его псом Понго. Далматинец был милым, мне даже было иногда жаль его, потому что брат носился с ним и за ним, пытался сесть на него и разными способами трепал нервы. Его безграничная энергия поражала бы меня, если бы такой же юлой не была я сама. Я предпочитала просто бегать за ними, пытаться залезть на деревья под испуганные крики Арчи и веселый смех Генри, который пытался лезть за мной. В платье это было даже удобнее почему-то. Меня не волновало, что кто-то увидит мои детские трусы или еще какие-то моральные дилеммы на тему нравов. Кому нужна пятилетняя девочка? Даже если и нужна, это не мои проблемы. Для этого и есть шериф. Впрочем, городок был на удивление тихим и стабильным.       Мама пыталась занять нас максимально, чтобы времени на проказы не оставалось. Но в маленьком городе особых занятий не было. В подготовительную группу она нас не отдала. Но теперь она очень ждала начальных классов, наша активная энергия выматывала её. Постепенно к нам подкралось время школы, и мир как-то резко стал меняться. Тихий и спокойный, он становился беспокойным и хрупким.

***