Близнецы

***

      У каждого свои причины не говорить. Чем старше я становилась, тем больше вещей оставалось без озвучки. Арчи говорил, что важно обсуждать проблемы, что замалчивание делает их только больше. Что ничего не исправить, если никто не знает, что проблема есть. Но проблема ли? Что такое проблема? И даже если это проблема, кто сказал, что кто-то поймет или поверит?       Я пыталась говорить, но никто не верил. Генри тоже не верили. Не верят. Он до сих пор кричит об этом, но уже аккуратнее, без имен. Только безликое Проклятье. В нем нет меня, в нем нет первого класса, в нем нет нашего ожидания лета и новых мест для рассадки, нет запаха травы, в нем нет самого Генри. Только сказочная потеря других. Волшебный лес, который был потерян для мира. Которого и вовсе не было.       Мне казалось, что внутри меня завелся злой маленький счетчик. Он тикал, тикал, тикал… Я говорила, и он обновлял счет, доходил до трех и сбрасывал попытки. Говорю, и мне заявляют, что нужно проверять реальность; не говорю — Арчи снова предлагает таблетки.       Взрослый мир учил нас подбирать слова и лгать. Мы с Генри одинаково обманывали: недоговаривали, молчали, уводили в сторону диалоги. Это выходило само, почти непринужденно. Это вросло в нас, словно всегда и было.       У меня появились новые темы молчать: синяки на ладонях перетекли выше, чтобы их было удобнее скрывать длинным рукавом. Полумесяцы — красные и маленькие — превращались в желтые пятна на коже. Незаметные, не тревожащие, не вредящие мне. Для Арчи они стали бы новой темой. Для мамы — новым поводом бросить тот странный взгляд, стоит заговорить о Проклятье. Для брата и Эммы… непонятно, но я боялась увидеть их реакцию.       Я знала, что это ненормально, но не могла остановиться. Что если это единственное, что не позволяет мне просто не тонуть в своих мыслях? Разве плохо, если я могу уснуть ночью и проснуться бодрой? Разве вред не меньше?       Никто бы не понял этого. Даже я не понимала, почему не могу иначе.       Почти неделю мы не видели Эмму, она была разбита. А мама бдительна к нашему окружению. А вторую — старались избегать сами. Генри боялся, что Злая Королева убьет и Эмму. Я боялась, что она спросит, зачем приходил Грэм. Что заметит следы на руках, ведь она всегда замечала больше других. Что она начнет смотреть так же, как мама, когда речь заходит о Проклятье, что…       Сдавливаю руку сквозь тонкий свитер.       Операция «Кобра» была завершена досрочно. Казалось, мы с братом единодушно решили, что нужно подождать год. Что цикл нужно обновить. Но Эмма выцепила нас в замке в конце недели, как будто знала, что сегодня мы, наконец, найдем в себе силы прийти сюда. Мы не заметили, пока она не подошла слишком близко. Не успели уйти так, чтобы было не очевидно, что мы стараемся ее избегать. Генри старательно не смотрел на нее, будто говоря: «Я не сбегаю». Я же следила: как она поднялась по лестнице и дерево скрипнуло, как она наклонила голову, как протянула руку. — Держите, это вам, — она протянула Генри рацию, почти впихнула ему в руки, — может, пригодится для операции «Кобра».       Я чуть сдвинулась, чтобы брат закрывал меня от взгляда Эммы своим телом, но бросила ей тихое «Привет!». — Спасибо, — буркнул Генри и передал рацию мне. Не зная, куда ее деть, просто оставила в руках, ощущая тяжесть устройства. — Ты чего? Что стряслось? Вы который день от меня бегаете. — Операцию «Кобра» придется сворачивать. С заклятиями не шутят, уже погиб Грэм.       Сдавила холодный пластик чуть больше. Отвернулась. Я старалась не смотреть на нее, поэтому смотрела на ноги. У Эммы были коричневые ботинки, она почти не двигала ногами в отличие от меня. Я старалась, чтобы ноги не разъезжались в стороны, поэтому были напряжены. В юбке нельзя сидеть, как она. Даже если на тебе колготки. — Генри, я говорила, провели вскрытие. Это сердечный приступ. — Ну да, понятно. Ты мне не веришь. Хорошо. — ноги брата напряглись, руки сцепились в замок. — Забудь, что я говорил, целее будешь. — Ты беспокоишься обо мне? — Она убила Грэма за то, что он был добрый. И ты тоже добрая…       Эмма выдохнула, будто с облегчением, но у меня по коже поползли противные мурашки, рука дернулась было к запястью, но в ладонях все еще была рация. Я сжала ее, ощущая, как на одном из пальцев из-за положения ноготь врезается в подушечку сбоку. Надавила на него сильнее, отпустила, надавила снова. Пульсация отвлекала. — Генри… — начала было она, но брат перебил: — Добро всегда проигрывает злу, потому что дерется по-честному. А зло — нет. — он говорил про маму, но, казалось, обо мне тоже. — Она зло. Может быть, так лучше. Злить колдунью себе дороже.       Забрал из моих рук рацию и отдал Эмме. Встал, взял наши сумки и направился прочь отсюда. Я с запозданием спешно поднимаюсь, когда Эмма вдруг обращается ко мне. — Габи, ты тоже так думаешь? — Думаю? — Мысли мечутся, брат ждет внизу, Эмма ждет ответа. — Думаю, по-честному побеждают только в сказках.       И сбегаю вниз, к брату, пока она не задаст еще вопрос. Лицо горит. Я забираю свою сумку, чтобы просто занять руки, удерживая лямки на плечах. Мы идем домой молча. На ладони остался отпечаток от ребра рации. Красная полоска быстро исчезала. Жаль. Она отвлекала лучше. Ноготь привычно нашел старый полумесяц сквозь ткань. Там уже почти ничего не болело.       Мы оба, казалось, думали об одном, но по-разному. Свои же слова жгли внутри: честность.       Что я знала о честности? Ничего. Мы оба врали, оба молчали. Но я боялась, что моя нечестность злее. Что я сама — страшнее любой злой Колдуньи. Однако Грэм тоже лгал. Проиграли ли мы потому, что добрые?.. Или потому, что мы и есть источник зла? Лгала ли нам мама хоть раз? Я не помнила.       Мама все так же пропадает на работе. Мы говорим так мало, что фразы за день можно выписать на салфетке, особо не стесняясь размахнуться. Генри начал есть овощи сам, потому что хочет, а не потому, что она заметила. Не так сильно они ему и не нравились. Но конфеты в вазочке все еще заканчиваются быстрее. И пополняются в ночи. Нам не говорили ни слова, и от этого было только обиднее. Словно мы были… никем. Главное, чтобы не общались с Эммой. Но она сама не была с нами. С кем нам говорить? Весь мир легко окрестил нас психами, оставалась только Эмма, и она, но ее не было. С Арчи? Это смешно. Мы оставались сами по себе, притворяясь спящими, когда она поправляет одеяло. Я боялась, что встречусь взглядом с ней, а в нем — только разочарование. А Генри? Для него она Злая Королева, но он ни разу не запер на ночь дверь. И утром спокойно поедал приготовленный ей завтрак, громко жалуясь на все что угодно. Она больше не препиралась с ним. И Генри терял азарт. Маму волновала лишь Эмма, а спорить про нее брат старался дозированно.       Всю неделю я думала, что хуже не будет. Но нет: вышла статья Сидни Гласса. Об Эмме и о нас. О том, что мы родились в тюрьме. Читать это после школы, в ожидании Эммы, было ошибкой. Руки дрожали, а Генри просто вцепился в газету, которую забрал из моих рук. Я впилась ногтями в свое левое предплечье. Со стороны: просто обнимаю себя. Хищение в особо крупных размерах. Почти клеймо. И нас с Генри тоже все будут подозревать, стоит чему-нибудь пропасть: «Гены!». Словно все решает происхождение. Я перечитывала строчки снова и снова, будто между ними могло найтись что-то ещё: извинение, оговорка, намек, что мама не знала. Но под статьей стояло имя Сидни Гласса. А Сидни никогда не делал того, чего она не хотела. Эмма подсела рядом внезапно, так что мы втроем оказались тесно прижаты друг к другу на одном диванчике. Генри почти сел на меня, пришлось сдвинуться к окну, попутно вырывая юбку из-под него. Обычно люди садятся чуть дальше, оставляют место. Эмма не оставляла нам право на него после всего, словно пыталась заполнить собой все пустоты. — Как в школе? — она звучала бодро. — Сойдет, — Генри, в противовес, сухо. Я просто кивнула, чтобы мне задавали отдельный вопрос. Отвернулась к окну, словно там было что-то интересное. Но из любопытного была только мелкая птичка, что суетливо прыгала по дорожке, выискивая съестное. Хоть что-то. — Что такое читаем?       Генри перевернул газету к статье, которую до этого пытался скрыть, сложив ее: — Статью Синди. Это вранье?       Я развернулась. Генри смотрел на свои руки, Эмма — в статью, потерянно, будто даже тревожно. — Нет… — Я что, родился в тюрьме? — Да, — ее глаза бегали с меня на Генри и обратно. — Это закрытая информация. Ты… вы же не травмированы на всю жизнь? — Да нет. Точно не этим, — Генри, наконец, смотрит на нее. А я отвожу глаза, утыкаясь взглядом в ногти. Налипшая кутикула выглядит неаккуратно. — Габи? Мотаю головой: нет. — Что ж, выбросим газету, — Эмма складывает ее три раза, — и обратимся к более надежным источникам. К интернету. — Это я и пытался объяснить. Добро всегда проигрывает, потому что оно не поступает так. Мама дерется нечестно, и тебе ее не победить. Никогда. — Я теперь не одна. Мистер Голд обещал помочь. — Мистер Голд? Да он хуже в сто раз. — Генри! — влезаю я. — Это правда! Он уже как-то помогал Эмме, две услуги — это уж слишком, тебе ли не знать. — Он поворачивается обратно к Эмме, — не стоит.       Та молчит мгновение, хмурится: — Что значит «тебе ли не знать»? Габи? — Ничего, — обрезает брат. — Ничего? — Да. Ничего.        В его голосе — нажим. Я смотрю прямо на брата, ощущая, как мои губы напряжены. Я не могу объяснить свою работу, которой не было для всего мира. Не могу. Холодные пальцы морозят бедра, пока я их сжимаю, даже сквозь ткань юбки, даже сквозь колготки. Эмма кивает, подтверждая, что приняла ответ. — Ладно.       В этом мягком слове слишком много всего. Но она переводит диалог, спрашивает, чем хотим перекусить. Но аппетита нет, вес снова медленно ползет вниз, только поэтому выдавливаю, чтобы выбирала она. И ем, пока не начинает воротить больше обычного. Мы сидим недолго, возвращаемся домой быстрее обычного. Ждем маму, единодушно в своем молчании. Оккупируем гостиную на вечер, почти до ночи. Но вместо прихода мамы — пожар в мэрии. Мы несемся туда сразу, стоило нам узнать. Машина скорой помощи, Эмма и мама. Все вокруг шепчутся, что Эмма спасла ее: вытащила из огня на себе. Вспышки фотокамер. Сидни, что стоит рядом с мамой, которая дышит в кислородную маску. Голова кружится. Мы возвращаемся домой втроем. Мама спрашивает, как дела в школе и поели ли. Генри почти колотит от этой обыденности. Он не дает ей подняться, просто перегораживая собой лестницу. — Почему ты такая… злая? — выпаливает он.       Я стою в проходе, вцепившись в собственные плечи. Мама лишь вздыхает. — Что опять не так? Еще скажи, что пожар тоже устроила я.       Словно она не видела статьи. Словно не сама одобрила ее выпуск. — Если мы тебе не нужны, то зачем все это? — Что? Генри, кто тебе это сказал? Кто?.. — Ты. Статья.       Та вдруг оглядывается, потом снова смотрит на брата. — Генри, Габриэль. Статьи ничего не говорят про вас, только об Эмме. О том, какой она человек.       Но Генри стряхивает руку, которую та пыталась положить на его плечо: — Нет. О том, какой ты человек.       Взбегает по лестнице и хлопает дверью своей комнаты. Я остаюсь, ощущая себя почти статуей: слишком холодной, неподвижной, звенящей. Мама подходит с тихим цоканьем каблуков, присаживается рядом, трогая мои ладони. Ее поврежденная нога пока обезболена спреем, так что она даже не морщится. Пытается поймать мой взгляд, но я смотрю на ее опухшую ступню. — Габи, ты… Тебя трясет. Пошли на диван, под плед. — Не надо. Тебе нужно в душ. — Габриэль. Послушай меня, — приобнимает меня, — вы мои дети. Не ее.       Я киваю, отстраняясь. Бегу наверх, в комнату. Закрываю дверь, переодеваюсь в пижаму и жду шума из ванной и его прекращения. Своей очереди умыться. Холодна вода на лицо, пытаюсь уснуть почти час. Сдаюсь и сжимаю плечо, впиваясь ногтями.       А на утро все стало как было все время до: мама сражалась, чтобы Сидни победил на выборах нового шерифа. Эмма — чтобы стать новым шерифом. Мы с Генри болели за Эмму. Мы не могли быть за мистера Гласса, даже если он выбран мамой. Генри — особенно.       В школе всё стало ещё хуже. После статьи Сидни на нас смотрели. Не как на психов — как на интересный экспонат. Одноклассники подходили, задавали вопросы, улыбались слишком широко. Даже те, кто раньше обходил нас стороной, вдруг вспомнили, что мы существуем. «А правда, что вы родились в тюрьме?» — спрашивали шёпотом, будто это было чем-то восхитительно-страшным. Я улыбалась. Кивала. Говорила «да», «нет», «не помню». Слова выходили ровные, правильные. Внутри же тикал всё тот же злой счётчик. Каждый вопрос — ещё один щелчок. Каждый взгляд — напоминание, что теперь все знают. Особенно старалась Пэйдж Грэйс. Популярная, сладкая, с идеальной улыбкой. Местный лидер из параллельного класса. Все хотели быть с ней, а она каждый день подсаживалась ближе к нам, предлагала сесть вместе за обедом, мило интересовалась: «Как ты?». И ни разу не задала главный вопрос. Просто кружила вокруг, как акула, которая ещё не решила, кусать или нет. От её заботы у меня сводило зубы. Генри вообще не разговаривал ни с кем. Ходил с книгой в руках, как с щитом, и огрызался коротко: «Занят», «Читаю». Он был в выборах даже больше, чем в школе. Помогал Мэри Маргарет на переменах выбрать удачное фото для распечатки бланков для дебатов. После помогал развешивать, таская меня с собой. Или я таскалась с ним, чтобы случайно не нарваться на кого-то из школы, как посмотреть.       А в день выборов мы сидели на передних местах вместе с мамой. Она повторяла речь Сидни будто эхом — было видно, что репетировала её с ним, готовила каждое слово. Потом вышла Эмма. Отчаянная, открытая, заявляющая, что пожар был поджогом, что это спланировал мистер Голд, и что она не готова принять такую победу. Мы наблюдали, как мистер Голд молча встал и направился к выходу. Когда Эмма закончила и тоже пошла прочь, мама улыбнулась — победно, холодно, устало. Мы рванули следом.       Но не за ней. К Голду. Нагнали его почти у лавки. — Рация. Эмма оставляла ее в лавке. Она нам нужна.       Тот лишь вздохнул и пропустил нас внутрь. Внутри — все тот же запах, мобиль, мельничка. Я провожу рукой по столешнице. Тот быстро находит под стойкой искомое, протягивает Генри обе: — Вот, молодой человек. Бегите, вам стоит напомнить мисс Свон, за что она сражается.       Тот запихивает их в рюкзак, бормочет «Спасибо» и выскакивает. Я медлю. — Мисс Миллс, что-то еще? — Нет. Сколько мы должны? Тот улыбается едва заметно: — Нисколько. Они уже оплачены. Я киваю. Поправляю складки юбки и решаюсь: — Спасибо. — Не стоит. Это не было благотворительностью, они оплачены. — Нет, просто спасибо. И тот молча принимает благодарность. Не думаю, что он понимает, за что, но я выхожу. В кафе — к Эмме. Внутри Эмма, Руби и Генри. — Вот и Габи. Я тебя почти потерял! Стоило мне сесть, как зашла мама с Сидни. — Так и знала, что вы здесь. Со стаканом… и моими детьми. — Генри сидел молча, стараясь не отсвечивать, а я тут же вскочила на ноги. Рюкзак оттягивал руки, я замерла. Кажется, ругать нас не собирались. — Хотите меня оштрафовать? — Эмма смотрела не на нее, на Сидни. Поэтому отвечал он: — Нет, напротив, составить вам компанию. — Мне? Не знаю, а как же банкет, чествование победителя? — Вопрос не ко мне, скорее к вам, — Сидни улыбался. Мама хмурилась, но потом вернула лицу улыбку: — Мои поздравления, шериф Свон. Значок лег на барную стойку. — Нет, — Генри не мог поверить. — Что? Я вцепилась в его пиджак. — Отрыв минимальный, — объясняет мама, — но народ, похоже, решил поддержать шерифа, который не спасует перед мистером Голдом.       Кафе начало наполняться людьми. Арчи, Мэри Маргарет, продавщица из магазина за углом, Дэвид и Кэтрин — все, кто пришел на дебаты, теперь заполняли пространство. — Друг из мистера Голда не бог весть какой. А вот враг из него отменный. — Мама улыбалась так довольно, что мне стало не по себе. — Удачи.       Напоследок она бросила взгляд на нас, но не потребовала идти с ней или домой. Поэтому мы провели час вместе с Эммой, празднуя ее должность молочным коктейлем. Молочку мы любили одинаково сильно. Почти так же, как Генри обожал какао с корицей, я любила холодное, подтаявшее мороженое в виде напитка. Холод сладким бальзамом пробегался от лица к груди, пускал мурашки, оставлял послевкусие. Блаженство и прикрытие, чтобы подслушать ненароком разговоры взрослых, делая вид что ну очень увлечена. Детей не воспринимали всерьез, особенно за едой. А потом мы ушли. Взбодрившийся Генри весь путь повторяет: — Она смогла. Снова и снова. Я слушала вполуха, поправляя растрёпанные им волосы. Эмма победила. Значит, мама проиграла. И почему-то именно это не давало мне спокойно вдохнуть. Что я должна буду сказать? И должна ли я что-то говорить?

***