Близнецы

***

      Шаг, вдох, шаг! По кругу, пытаюсь ловить ритм и не сбиться. Пот льется по виску, по спине и подмышками. Противно, влажно и даже морозно, хотя внутри груди что-то жжет. Голова кружится: сколько бы я ни вдыхала, кислород словно не достает до мозга. Мне говорят остановиться. Дорожка замедляется до шага, и я иду, стараясь ловить воздух ртом не так заметно. — Хорошо, милая. Старайся чередовать дыхание, как мы тренировались.       Не отвечаю, просто дергаю головой в кивке. В голове засел диалог с Арчи. Вопросы сменились на мое отношение к Эмме, к маме и к Генри. Он наводил меня на мысли так аккуратно, словно боялся спросить в лоб: «Ты ощущаешь себя брошенной?». Кружил вокруг, спрашивал почти ни о чем. Пытался узнать подробности, когда я отвечала коротко. Но я не ощущала себя брошенной до его вопросов. Я совершенно забыла о том, что я, оказывается, удочерена, хотя Генри спокойно мог напомнить об этом вслух.       Для меня до этого сеанса всё это было фоновым шумом для моих, более важных, переживаний. Словно брат говорит про Книгу, просто очередной способ бунтовать против мамы. Я не думала о статусе Эммы. Будто она была просто кем-то из знакомых, кто хотел наладить отношения. Кем-то из круга семьи, кто не нравится родителям по странным причинам. Просто очередным взрослым, приезжим, и поэтому малознакомым и подозрительным.       Но Эмма никогда не была «тем знакомым». И я знала это с самого начала. В попытках не казаться ей странной, я подошла так близко, что вопрос «Почему ты нас бросила?» стал чем-то неуместным, неудобным. Не чем-то, что можно узнать между делом, не похожим совершенно на «Что делаем сегодня?» или «Какие у нас планы?».       И дыхание сбивается снова.       У нас с Генри не было даже осколка связи с ней до этого дня. Ни одной вещи, которую она отдала бы, чтобы нас оберегать. Даже намека на саму Эмму. Да что тогда? Ничего не было и сейчас. И иррациональная обида топила меня, заливая все легкие. Они вообще любили таить в себе весь мой негатив.       Я остановилась, схожу. Еще три подхода. Но пока — минута перерыва. Медсестра хвалит меня, подает воду и напоминает не пить много. Вода со вкусом пластика, не могу сделать больше глотка. Поэтому возвращаюсь на дорожку. Ее запускают не сразу, дают дыханию выровняться. Предупреждают. Шаг, вдох, шаг! Помнить о ритме.       Насквозь пропитанная потом одежда. Влажная и морозящая кожу, но запаха нет. Только влага, которая бывает только после болезни. Отдаю пульсоксиметр, он выдает норму. И выпускают с отметкой на бланке, что я сегодня явилась по расписанию: простая наклейка в виде солнышка. Мой марафон почти закончился — осталось одно занятие. Душ и домой.       Но у входа меня ждет желтый жук. И вся обида вдруг скрывается, словно ее и не было. Я запрыгиваю на переднее сиденье, скидывая рюкзак на заднее. Эмма треплет мои волосы, пытаясь привести их в порядок. Влажные пряди подкручиваются сами, ей остается только распутать парочку прядей, что смешно топорщатся.       У нее сегодня первое исключение — ночная смена. Грэм должен подменить кого-то в приюте для животных. Поэтому она вырвалась забрать меня среди дня, а не утром или вечером. Спрашивает о бланке, а потом с серьезным лицом смотрит его минуту, бросая, что самая удачная из наклеек — вторая, с зайчиком. Казалось, они интересуют ее больше моего прогресса восстановления, но я видела, как бегали по бланку глаза. Я не знала, как это назвать. Это не было тактичностью, не осторожностью, которую она приписывала мне. А чем-то, название чему я не помнила или не знала. Но это что-то вызывало улыбку и согревало.       До дома доехали быстро: тут и пешком недалеко, но в машине приятнее. Меня пытались соблазнить пончиками, чтобы я посидела в участке часок, но в пончиках не было начинки, только глазурь, которую я не особо любила. А дома ждали задания и стирка. Мама обещала вернуться поздно, только к нашему сну, «подоткнуть одеяло».       Хотела показать свою комнату, но не решилась. Ее не видел никто из жителей, кроме Генри и мамы. И разве не странно звать кого-то, чтобы он посмотрел твою спальню? Еще хуже: в комнате были игрушки и старые рисунки. А прибрано ли в ней?..       В комнате порядок. Лишь медведь на подушке да кукла, кокетливо выглядывающая из ящика одной ногой. У Генри и того чище, пусть и мусорнее: он копил предметы, словно каждый был бесценным сокровищем, а после расставлял их так, чтобы имитировать порядок — на полки, словно экспонаты. Даже игрушки не прятал по ящикам, они занимали свои места и копили пыль, которую за скромную доплату убирала я, мысленно возвращаясь в лавку. Здесь не пахло полиролью, но мозг заставлял меня верить, что это так.       Доллар за уборку пыли раз в неделю. В сумме я получала еженедельно больше семи долларов дополнительно, если прибавить его долг за кредитку. Планомерно копила их, пока брат супился.       Вечер мы провели за сериалом. Генри скачал «Сабрина, маленькая ведьма», и мы прилипли к монитору компьютера на добрых три часа, пока за окном окончательно не стемнело, а запоздалое возвращение мамы не заторопило по кроватям. Чистка зубов, толкаясь локтями. Вымазанная щека в зубной пасте, за которую отомстила опрыскиванием брата водой. И мирное пожелание добрых снов в противовес брошенному Генри «Я спать!». Как будто я поверила, что он не будет читать, стоит маме скрыться в своей спальне.       Мама взяла мой бланк со стола. Изучала его с минуту, прежде чем пожелать доброй ночи. Молча посмотрела на меня и вышла.       Дверь закрылась.       И внутри у меня что-то лопнуло. Злость поднялась резко, топя. Превращаясь в гнусную обиду на отсутствие ответов: почему она не спросила, как я? Почему она опять задержалась? Почему она больше не проводит с нами вечера?..       Почему не погладила по голове, как в детстве?       Потому что я ей неродная, — тихо, но чётко отвечала сама себе. И слёзы сразу подступили к глазам. Сорвались с щек горячими каплями вопросы, потому что ответ был не в мою пользу. Стоит ли тогда спрашивать?       Я мечтала стать Генри и задать все вопросы, но не могла. Я мечтала быть Эммой и ругаться зло вслух, но не могла. Я завидовала, горевала. Ненавидела себя за молчание и молчала. Потому что ответы мне не нравились.       На коже полумесяцы от ногтей, в душе капля спокойствия — я засыпаю.       Наклейки заполнили ячейки в пятницу, последняя — повтор одной из первых: кот. Осталась пара выходных до школы, в которые нас не пускали гулять. Мама говорила, что перед школой мне нужно повторить все. Генри обязан был мне помочь. Но, глядя на школьный план, мы оба понимали: это из-за Эммы. Я не отставала от класса ни на одну тему. Но толку от этой изоляции? Сама мама все время провела за работой. Все выходные за сериалом, Генри выкинул кабачки в мусорку. Никто не следил, чтобы он ел овощи.       Упакованные обеды в боксах, привычный маршрут и Эмма у кафе. Дерганая, взъерошенная. Шериф, вышедший следом, удостоился такого презрительного взгляда, что я невольно задержала дыхание. Между ними что-то изменилось, воздух больше не был спокойным. — Что-то случилось? — Генри тоже не смог это проигнорировать. Он протянул мне рюкзак, который нес всю дорогу. Закидываю его на плечо.       Эмма лишь дернула рукой, взлохматила волосы брата и отмахнулась: «Работа». Отмазка взрослых, когда они не хотят отвечать. Но брату не особо интересно, он переводит диалог на операцию «Кобра», спрашивает наши планы по борьбе со Злой Королевой. И мне остается лишь улыбаться, наблюдая, как Эмма серьезно расписывает свой план по охране Сторибрука от любых темных сил. Генри тоже замечает ее несерьезность, но он рад, что та в принципе за него и против мамы.       Она лохматит волосы Генри и поправляет мои. Невзначай. Задерживаю дыхание.       В школе привычные дела кажутся чем-то новым, трепетным. Уроки легкие, а одноклассники внимательнее и шумнее. Перемены заполняют собой коридоры, скамейки и подоконники, с которых шугают учителя: «Тут нельзя сидеть». Низкие фигурки первоклашек, которые не помнят меня. Моя выдумка или сбой, но не должна была знать того, что помнила. Генри не смотрел на них, словно их нет, демонстративно. Но он замечал: и Майка, и Дью, и… Я отводила взгляд следом. Мы оба помнили, и оба об этом выбирали молчать постоянно.       Генри бежит на школьный двор, зовет меня с ним. Мэри Маргарет делает новое замечание, но я тоже нарушаю. Бегу вслед за ним, едва не теряя сумку. Не успев даже одеться, куртка почти касается земли. Ботинки цепляют землю каблуком, мы бежим по грязи, игнорируя тропинки. Почти напрямик к Замку. Быстро переходим на шаг. Генри смеется: — Ну ты и спортсмен!       Я дышу, как учили, стараясь влезть в куртку. Брат пинает камешек, словно он мяч: одной, второй, удар! Прямо в кусты. — Ага! Главное дыхание, я почти победила. — Угу, если смотреть с конца. Второе место оттуда — уже успех. То есть не проиграла, но плетусь в хвосте? Спасибо! Пытаюсь его пнуть, но он отпрыгивает и бежит: — Догони сначала!       В Замке кидаем сумки, плюхаемся на дерево и сидим, пытаясь отдышаться и отсмеяться. Внутри щекотно и кружится голова. Мне все еще не хватает кислорода, но это приятная нехватка. К ботинку Генри прилип осенний листок: абсолютно желтый, без пятен. Такие обычно фотографируют, но братец лишь рассматривает минуту, а потом грубо счищает ботинки о слегка влажное дерево нашей башенки. Повисает на заборчике, почти полностью высовываясь из нашего убежища на высоте. Хватаю его за ноги, стоило ему качнуться, затягиваю обратно. Его локоть врезается в живот, затылок — с моими губами. Мгновение, будто свет бьет в глаза, а потом я понимаю — от боли. Запах железа посреди деревянной площадки. Ноющая губа и брат, что пытается всунуть мне под нос мой же платок. А я вдруг смеюсь: — Ты как ребенок! — Эй, сама-то!       От смеха губа болит еще больше. Платок окрашивает красным. — Болит? — Ага. — И надо было меня тянуть… Вечно ты переживаешь, я в норме.       Киваю, но тот снова злится. Трогаю языком ранку, на вкус словно ржавый гвоздь, странно. Генри пыхтит, пока копается в сумке. Вываливает все на нашу маленькую площадку, находит пластырь и убирает мою руку от лица. Сосредоточенно клеит, зная, что тот сам отвалится через минуту, стоит мне заговорить: — Молчи.       А потом смотрит на весь этот бардак и вздыхает так недовольно, что тут же захожусь в смехе. Пластырь виснет на одной стороне, губа снова отдает болью. Шиплю. Генри взрывается смехом. Но звук обрывается внезапно. На его лице еще мгновение улыбка, тает стремительно. — Я думал, ты умрешь.       И эта мысль повисает между нами. Мы оба не двигаемся. А в горле встал ком — не сказать и слова. Глаза брата смотрят вниз, на свои руки, на упаковку от пластыря, который нелепо повис посередине лица. — Тогда в больнице. Хорошо, что я уже знал, что делать. — Его мизинец дергается, а потом и вся рука. Комкает бумажки. — Эмма. Она Спаситель. С мамой… Проклятье тебя убивало, я знаю.       Бумажки в рюкзак. Тетради туда же. Губа пульсирует, я боюсь ее потревожить. Оправдываю свое молчание болью. Я не могу сказать, что могла умереть. И дело не в проклятье. Нас может убить что угодно. Каждая частичка этого мира, любая случайность. Даже наш Замок. Даже наши легкие.       Нас обоих, что страшнее по одному.       Но в первый раз за день не киваю, мотаю головой: нет. А тот отклеивает пластырь от моего лица: — Он смешно дрыгается. — Прямо как ты, когда пытаешься выброситься с башни.       Он фырчит, будто сдерживая себя от очередного «я в норме!». Его лицо быстро светлеет. — Придумал тебе кличку для операции «Кобра». Будешь… Генри щурится, его пальцы сжимают край рюкзака. Подается вперед, словно мы тут не одни, и шепчет: — Герда. — Герда? — морщусь. — Ага, ты моя сестра. Если мама — злая колдунья, то мы все равно что Кай и Герда. — Тогда ты забудешь? — Нет! Нет… Я не такой Кай. И в этом «если» было столько всего… Обещание, что он еще не выбрал маме роль, обещание, что проклятье есть, но злодей не тот. Вытягиваю ноги, слегка царапая разбухший слой древесины. А потом начинаю его щипать. А он пытается закрыть руками живот, на который нацелена. Лохмачу ему волосы, обнимаю, пока он сидит весь сжавшийся. И тот обмякает, часто дыша. Его волосы пахнут солью, зелеными яблоками и ирисками, почти как его шампунь. Лохмачу еще раз, а потом отстраняюсь. Генри садится ровнее, поправляет задравшуюся футболку, застегивает куртку, придвигается к уху мелкими движениями, даже не вставая. — А Эмма — Утенок. Сво-о-он.       Лебедь. Иронично. — Ты превратил лебедя в утенка. — Не-а, она просто не поняла, что нашла семью, не стала лебедем. Знает, но пока не поняла.       Генри мог объяснить все на свете. В его мире все имело смысл и свою логику. А я лишь надеялась, что никогда не стану Гердой, потому что мой Кай — другой.       Брат, почти как Арчи, поселял во мне мысли. Но прогонял их так же просто, поэтому после диалога с ним была только легкость. Мы понимали друг друга больше всего, и от этого почему-то хотелось плакать…       Разбитую губу первой заметила мама. Соврала, что споткнулась.

***

      Грэм пришел к нам утром субботы, когда мама уже уехала на работу. Позвонил в дверь, стоило нам только налить себе напитки и разогреть завтрак. Генри бросился в коридор, надеясь, что это Эмма. — Добрый день, мамы нет, — ответил Генри Грэму. Я выглянула в коридор, держа в руках недопитый чай. — Вообще-то, я к тебе, Генри. Думал, вдруг ты поможешь… — Чем помогу? — Твоя книга сказок…А я в ней есть? — Конечно! Хочешь узнать, кто ты на самом деле? — Привет, — влезла я.       Он впустил Шерифа. — Привет, Габриэль, — кивает мне. — Мне видятся странные вещи.       Мы поднялись наверх, забыв о завтраке. Генри в предвкушении. Я, ожидая, что Арчи подговорил маму на это, а она — Грэма, что он просто играет роль, всматривалась в его лицо, но тот выглядел спокойным, даже слишком для того, кто видит странные вещи. — Когда начались эти вспышки? — в вопросе Генри ощущался тон Арчи. Я почти хихикнула, едва сдержав нейтральное лицо. — Когда я поцеловал Эмму. — Кого? Мою маму! — Что? Наши восклицания слились в одно. Грэм только больше нахмурился и промолчал. Генри продолжил расспросы, пока внутри меня вскипал гнев. Он встречается с мамой! Не с Эммой, с Реджиной. Я видела их вместе. — И кого увидели? — Волка. Я стою с кинжалом в руке, передо мной Мэри Маргарет… — Вы чуть ее не убили. — Да. Откуда ты знаешь? Генри начал листать, показал акварельный лист. Человек с кинжалом, что занесенным для удара. — Просто Мэри Маргарет — Белоснежка. Получается, вы Охотник. — Ты правда думаешь, что во мне… — Надо позвонить маме! — влезаю, перебивая. Ногти впиваются в кожу слишком долго. Давлю сильнее, наконец, ощущая боль. Жертва — кожа ребра ладони. — Эй, зачем? — Генри дергает меня за рукав. — Взрослые не просят помощи у детей.       Базовое правило безопасности. Генри поджимает губы, а Грэм встает и неловко говорит: — Она права, простите. Только один вопрос. Генри, правда думаешь, что во мне могут жить два человека?       Мне жарко. Я хочу его выставить прямо сейчас, но брат с радостью отвечает: — Это все объясняет. Вы выросли среди волков, поэтому вам он и является. Это ваш друг, проводник. Он хочет вам помочь. — Почему я все вспомнил, когда целовал твою маму? — Я звоню сейчас же! — почти кричу. Порываюсь выйти, но брат хватает за руку. — Габи!       И я сажусь обратно, зло ожидая, пока шериф выйдет. Тот действительно спускается, но Генри уходит следом. На руке красный след. Полумесяцы. Много. Я прячу их в рукаве, натягиваю почти до кончиков пальцев. Напоследок слегка нажимаю на них.       И насколько странен волк? Забрел один, подумаешь. Тем более калека: глаз красный, явно воспаление! Лучше бы за собой следил!       Генри вернулся довольный, а я агрессивно повторяю правило: — Взрослые не просят помощи у детей, Генри! — Да, но он шериф! Как и врачи, они так маскируют допрос, — эхом вторил мне он.       Но потом мы все же набрали. Но не маме, а Эмме: она должна была помочь разобраться, в чем дело. И та обещала разобраться.       Но так и не позвонила.       От злости и нервов не знала, куда себя деть. Генри убежал читать, словно ничего не случилось, а я просто изводилась, пока не наткнулась на ленту. Ножницы сами легли в руки, но жертвой пал не атлас. Я думала убрать немного, лишь пару сантиметров, но пока ровняла пряди, волосы стали подозрительно короткими. Пряди едва касались плеч. Легкость, щекотка на шее от касания волос. И легкий страх, что я что-то испортила. Прибрала за собой, наткнулась на брата на кухне, тот радостно растрепал остатки волос. Заявил, что я выгляжу мило. — Почти как Понго, но милее! — от его похвалы почти тошно. Но я давлю улыбку. Отражение в зеркале больше не радует коротким озорным каре. Просто нелепая девчонка.       Мама вернулась поздно. Она не ругала меня за волосы и даже не смогла удивиться. Попросила дать ей пару минут, а потом она зайдет к нам: сначала ко мне, потом мы вместе зайдем к Генри. Мамина губа была разбита. Почти как моя. Ее рана была свежей, моя — зажившая и почти незаметная. Сказала, что ее ударила Эмма. Генри даже не посмеялся: силы добра дали отпор. Нет, от выражения лица мамы он просто сбежал наверх.       Мои волосы подравняли. А в комнате брата сообщили: Грэм умер.       Взрослые не просят помощи у детей — нам объясняли это в школе. Ни один взрослый не считает, что ребенок правда может помочь, если не хочет как-то тебя использовать или навредить. Если взрослый говорит, что ты взрослее сверстников — он просто льстит, чтобы использовать твою неопытность. Всегда нужно звать на помощь, если появляется такой. Это было правило. И как любое правило, мы нарушили и его. Мы не позвали на помощь. И поэтому Грэм погиб.       Генри вытолкнул маму за дверь. Заперся со мной. Эту ночь он держал меня за руку, сам не замечая, как гладит по синякам пальцем. Не замечая даже синяки.

      ***

      Я думала, что нужно чуточку подождать. До следующего сентября, или когда там все вновь становится таким, как год назад? — и круг замкнется. Грэм просто появится, словно он всегда был. Разве можно его закапывать? Зачем? Я надеялась, что я не сумасшедшая и мир действительно замер в цикле. Что, как и два года назад, как и год назад, всё сотрется. Чужие слова и чужие слезы казались театром.       Но взрослые продолжали, а ужас полз по позвоночнику планомерно, пока не достиг затылка.       Возможно, я сумасшедшая.       Возможно, Грэм больше никогда не будет спасать нас от сбора мебели. Я ждала сентября в октябре. И боялась его наступления. Какой вариант самый жуткий? Мне было страшно даже представлять: мир, который продолжил свой странный цикл, но словно Грэма никогда и не было.       Короткие пряди щекотали шею. Рука в маминой ладони почти онемела. Рука в ладони брата была потной, но он не выпускал мою ладонь, даже чтобы протереть свою руку. Эмма смотрела на надгробие, словно пытаясь найти ответы. Мама — на нее — почти с ненавистью. Генри — себе под ноги.       Ужас потопил меня. Я замерла в этом чувстве. Но, как и любое состояние, через пару дней я потихоньку становлюсь обычной. А мир вокруг и вовсе будто не заметил, что Грэкхем Гумберт умер. Люди также бежали на работу, праздники также случались. Даже Эмма жила, пусть и стала грустнее и дерганнее. И Генри, хмурый и дерганный, стал почти обычным. Даже мама снова скрылась за работой. Затишье.       Пользуясь случаем, я купила билет на детское представление. Я хотела убедиться.       Актовый зал тонул в галдеже. Родители протискивались между рядами, то сияя улыбками, то беспокойно поджимая губы. Фотокамеры щелкали, ослепляя вспышками. В воздухе стоял густой запах лака для волос, дешевых духов и торжества. Выступления подошли к концу, я пришла вовремя.       Стояла у самой сцены, прижавшись плечом к прохладной стене. Мои руки сжимали скромный букетик желтых кустовых роз. Маленькие, тугие бутоны казались почти игрушечными в моих пальцах. Я выбрала их, потому что они выглядели невинно и хрупко.       Сьюзан сбежала по ступенькам, сияя. Её бежевое платье взметнулось. Она была ангелом с рождественской открытки, застывшим в вечном «первом классе». Та же челка, те же ямочки на щеках, тот же янтарный блеск в карих глазах, который я помнила.       Она подбежала к родителям, и они подхватили её на руки, осыпая поцелуями. Я видела их лица. Они были счастливы. Абсолютно, безоговорочно счастливы в этом повторяющемся «сегодня». Они не знали, что их дочь — принцесса в хрустальном гробу, который никогда не разобьется. Что они сами его заложники.       В груди привычно сжался тугой, горячий клубок. Он давил на легкие, мешая сделать полноценный вдох, напоминая о тех самых «пятнах» и «паутине», которые поселились во мне за этот год.       Я сделала шаг вперед. — Сьюзан!       Она обернулась, моргая. В них было вежливое любопытство. Просто старшеклассница, незнакомка, которая зачем-то позвала её по имени. — Это тебе. Ты… ты пела просто чудесно.       Протянула ей букет. Мои руки дрожали — не от холода, а от этой невыносимой, звенящей пустоты между нами.       Заметила Милу и Дью, что стояли поодаль и ждали подругу.       Сью осторожно взяла розы, её пальчики коснулись моих ледяных рук. Теплые, живые. — Оу, спасибо! Они такие красивые. Мам, смотри!       Я видела, как она уткнулась носом в желтые бутоны, вдыхая их аромат. Ее родители бросили на меня взгляд, но сразу же вернулись к обсуждению выступлений. И в этот миг я поняла, что букет не был ошибкой.       Глаза защипало. Ком в горле стал таким большим, что дышать через рот больше не получалось. Я судорожно сглотнула, пытаясь подавить слезы.       Я стала выше ее.       Помахала рукой ребятам, что начали тут же весело обсуждать внимание старшей девочки. Улыбнулась и вышла к Генри, что так и не решился зайти.       Я все еще надеялась, что спустя год смогу принести букет, будто я незнакомка.

***