Рубеж

«Ваше высокоблагородие,

Смею сообщить Вам о преступлении, свидетелем коего мне довелось стать. Сим письмом заявляю, что господин Рейстлин Маджере, что якобы чудесами исцеляет — а на деле лишь бесчестно обманывает — честных подданных нашего сиятельного императора Александра Третьего, является не кем иным, как чернокнижником, отступником от нашей православной веры и кровожадным убийцей.

К письму свому я прикладываю доказательства, подтверждающие вину этого негодяя, и прошу Вас принять меры по пресечению деятельности нечестивца и привлечь его к заслуженному наказанию.

Великодушно полагаясь на Ваши благородство и справедливость, я остаюсь Вашим преданным слугой.

С искренним уважением»

      Ни имени. Ни подписи. Ни обратного адреса. Кто являлся столь неравнодушным адресантом, выяснить так и не удалось. В руках служителей закона были лишь конверт и приложенный к нему бутылек, завернутый в мягкую, местами потертую ткань. И как бы полицейские не хотели спихнуть дело на младших офицеров, чтобы оно затерялось среди сотен пыльных папок и нераскрытых дел, закон требовал откликнуться на призыв и проверить правдивость чужих слов, а припрятанные в конверте двадцать рублей стали для них дополнительным стимулом. _____________________________________       Порфирий Петрович хорошо помнил это место: серые стены с облупившейся под самым потолком штукатуркой, грязный пол, который не мыли, кажется, еще со времен его работы в этом полицейском участке.       Впервые он пришел в Адмиралтейский полицейский участок студентом, на практику, и остался там вплоть до своего перевода в Центральное управление.       Здесь прошли лучшие годы его жизни. Первый опыт: раскрытые дела и глухари. Здесь он встретил свою первую любовь и первых друзей — самых настоящих, верных, которые шли с ним не из-за его титула и высокого чина, а потому что видели, в нем в первую очередь человека.       Прошли годы, Порфирий Петрович поднялся по службе. И за офицерским мундиром, золотыми медалями и почетными грамотами люди перестали видеть в нем человека, а он так хотел казаться простым, таким, каким он был и каким остался.       На верхних этажах бегали, суетились молодые полицейские — совсем мальчишки, как и он когда-то. Они носились по длинным узким коридорам с тяжелыми, пыльными папками в руках. Переживали и нервничали перед встречами со старшими офицерами. Их неприлично отросшие волосы были взлохмачены — следовало бы сделать замечания главе данного участка.       Но в совокупности своей все казалось таким родным, таким своим. Этот участок был для Порфирия Петровича вторым домом — местом, в котором он так любил проводить все свое время.       Он поднимался по лестнице. Стук металлических набоек на его сапогах отражался ярким звоном от стен и разносился на весь коридор.       Как и в прежние времена здесь стоял запах сырости и перловки, которую так часто им готовили на обед. Запах перловки напомнил Порфирию Петровичу его молодые годы — то, с каким сначала нежеланием, а потом с таким непреодолимым чувством голода ему приходилось есть эту кашу.       — Порфирий Петрович, чем обязаны? — обратился к главе сыскной полиции начальник Адмиралтейской части сыскной полиции Петербурга Ионов Николай Иванович.       — Да, вспомнить старые добрые, — усмехнулся Порфирий Петрович, — мне тут доложили, у вас глухарей налетело. Не дадите взглянуть?       — Да, конечно! Я вас провожу, — указав рукой, сказал Николай Иванович.       Вдоль стен висели портреты известных полицейских, а напротив кабинета начальника находилась доска почета, на которой когда-то висела и фотография Порфирия Петровича.       — Тут ничего не изменилось, — с радостью в голосе произнёс Порфирий Петрович, — все, как тогда.       — А что ж измениться-то могло, Порфирий Петрович? — с легкой усмешкой и удивлением спросил у старого знакомого Ионов. — Здесь меняется только начальство, а их наш участок заботит в последнюю очередь, — досадливо добавил офицер. — Только вам было дело до нас и… — шепнул он себе под нос, — впрочем, не важно.       — Хм, — хмыкнул Порфирия Петровича и поспешил сменить тему разговора. — Давайте лучше займемся делом, я сюда не просто так пришел. Показывайте, что у вас тут имеется…       — Так точно, — отчеканил Николай Иванович, — знаете, у нас столько дел, не поспеваем. Нам бы кадров побольше. Вот раньше, помните? Отпору не было… А сейчас что? Молодежь совсем не хочет работать в полиции. Да и в принципе не хочет работать. Я молчу о том, чем они занимаются…       — Да-да, понимаю.       — Ну вот и пришли, — указав на кабинет, двери в который были открыты, сказал Ионов.       — Благодарю, — сказал Порфирий Петрович прежде, чем войти в комнату.       Под архив в Адмиралтейском участке было отведено отдельное помещение с узкими окнами, которые находились практически под потолком. Из них косым углом падали лучи солнца, на которых было видно круги пыли, красиво передвигающейся в броуновском движении. Особо важные дела, к которым относились убийства, хранились в ящике стоявшего там стола. Именно за этими делами и пришел Порфирий Петрович.       — Вот ключ, — протянув руку, сказал Ионов, — вы знаете, что делать.       — Премного благодарен, — ответил Путилин.       Порфирий Петрович подошел к столу. Он вставил ключ в замок и открыл дверцу шкафчика. Папок было действительно много — складывалось ощущение, что молодежь и вправду разучилась работать. Он положил дела на пыльный стол, взял табуретку, стоявшую неподалеку, и сел их изучать.       Табуретка трещала и скрипела — она служила, должно быть, лет десять, не меньше. Несмотря на раздражающий шум, Порфирий Петрович продолжал просматривать имеющиеся там папки. Его взор остановился на одной из них — там не было ни фотографии подозреваемого, ни какой-либо детальной информации — она одна выделялась из всего перечня — страницы были белее, папка была тоньше.       На первой страницах было только имя, прозвище и написанное подозрение. Это вызвало интерес опытного сыщика. Остальные дела сразу потерялись в глазах Порфирия Петровича.       Он быстро сложил папки, которые вывалил на стол ранее, обратно в ящик, закрыл дверцу и пошел к Ионову.       — Если вы не возражаете, я заберу это дело, — обратился к начальнику сыскной полиции Адмиралтейского участка Порфирий Петрович.       — Весьма интересный случай, — подметил Николай Иванович, — Мы бы быстро раскрыли это дело — было бы время. Хоть особой информации о подозреваемом нет, однако имеется большая коллекция доказательственной базы. Нет сомнений, что этот «человек-невидимка» виновен.       — Я бы так не сказал, — задумчиво, медленно произнёс Путилин. — Я разберусь. Будьте любезны, пришлите мне все вещественные доказательства по этом делу.

***

      Рейстлин лежал на полу, через открытое окно проникал холодный зимний ветер, теребящий не завязанные тюли. Порфирий Петрович привстал из-за стола, медленно обошел его и остановился недалеко от мага. Происходящее повергло его в шок.       Грудь мага тяжело вздымалась и также тяжело опускалась. Казалось, будто каждый вдох давался ему с непосильным упорством. Так и было.       Кашель отступил, но Маджере лишился сознания — Порфирий Петрович, находясь в ступоре из-за неожиданного исхода, очнулся и резко крикнул:       — Маджере… Маджере, что с вами? Маджере, откройте глаза, очнитесь! Рейстлин! Етить колотить, Палкин? — быстро вскрикнул полицейский, — Палкин! Живо ко мне! Воды, но только быстро! И… Как его там??? Нашатырь! Точно! — сказав это, он все смотрел на лежащего мага, а затем крикнул в приказной манере другому подчиненному, — А ты что столбом встал? Давай, помоги мне! Я за ноги, ты за плечи!       Офицер, доселе стоявший у двери, метнулся к старшему по званию и по его команде взял безжизненное тело задержанного.       — Давай, на раз, два, три! Туда, на диван, — выдохнув, сказал Порфирий Петрович, указав кивком по направлению к дивану — А теперь иди, я разберусь, — со свойственной начальнику суровостью сказал Порфирий Петрович.       Как только городовой вышел, Порфирий Петрович, для удобства Рейстлина, по-отцовски нежно положил ему под голову подушку. Взяв стул, он уселся рядом с магом и стал рассматривать черты его лица. У мага была странная кожа, желтоватого оттенка, точно он страдал от болезни печени. Под глазами залегли глубокие тени, на впалых щеках не было ни намека на румянец, свойственный всем молодым людям. Порфирий Петрович не мог сказать, сколько лет минуло лекарю, но что-то подсказывало, что немногим больше больше четверти века. Однако в его лице читался не свойственный его возрасту опыт, который морщинками раздавался в уголках глаз мага.       — Да, стоило, наверное, послушать девочку… — продолжая смотреть на Рейстлина, рассудил сыщик.       Палкина еще долго не было в кабинете начальника. Магу становилось хуже: лицо бледнело, со лба ручьем стекали капли пота. Порфирий Петрович легонько коснулся его лба:       — О Боже мой! Да ты горишь!.. Да куда же этот Палкин запропастился? Ты только держись, не хватало нам тут еще…       Порфирий Петрович, за время отсутствия подчиненного, успел продумать все возможные варианты событий. Это задержание, состояние Маджере — все не кстати. Не заслужил этот молодой человек всего происходящего. Да, он не знал Рейстлина лично, но то, что он сделал для него, его семьи — он не забудет никогда.       — Порфирий Петрович, — впопыхах крикнул Палкин, вбежавший в кабинет, — вот, как вы и просили — нашатырь, вода и вата на всякий случай — протянув обе руки, на выдохе выдал офицер.       — Где тебя так долго носило? — пригрозил глава полиции подчиненному.       — Я не… Бежал как мог. — заикаясь ответил городовой.       — Карамон… — Из уст мага раздался стон, перебивший повисшее в воздухе напряжение.       — Брысь с глаз моих, — быстро сказал Порфирий Петрович.

***

      С легкостью морской птицы мчался по волнам «Перешон». Но крылья у этой птицы были подрезаны. И мчалась она в самое сердце гигантского водяного вихря, в кровавую тьму. Корабль трещал, вода заполняла трюмы деревянного судна — было очевидно, он тонет.       — Танис!.. Где Рейстлин?       Оглянувшись, Танис в первый миг не узнал стоявшего перед ним Карамона… Потом пожал плечами.       — Какая разница? — с горечью спросил он. — Пусть умирает там, где ему больше нравится…              — Да послушай же, Танис!.. — Карамон тряс его уже за оба плеча. — Танис! У него Око Дракона!.. Его магия!.. Может, он сумеет что-нибудь придумать… Выручить нас…» — С такими, полными надежды словами Карамон обратился к другу.       Рейстлин же, пока никто не видит, строил свои планы. Планы эти не совершенно не касались его брата, а уж тем более друзей. Выбрав минуту, когда другие не могли бы заметить его отсутствия, он спустился в каюту. Достал из мешочка заветный камень и готовился произнести заветные слова.       Маг стоял посередине крохотного помещения. Он зажег светильничек, укрепленный на переборке, и в свете огонька свечи его лицо казалось металлической маской, а глаза полыхали золотым пламенем. Он держал в руках Око Дракона, добытое спутниками в Сильванести. Оно стало расти, а внутри заклубился многоцветный туман.       Рейстлин закашлялся и прижал одну руку к груди. Танис шагнул было вперед, но волшебник тотчас вскинул глаза.       — Не подходи ко мне, Танис!.. — выдохнули окровавленные губы.       — Что ты делаешь?..       — Спасаюсь от неминуемой смерти, Полуэльф!.. — неприятно расхохотался маг.       — Как же ты намерен спастись? — спросил Танис, чувствуя, как под взглядом золотых глаз по всему телу расползается ледяной холод. В зрачках колдуна отражались пляшущие огни Ока.       — С помощью моей магии и Ока. Я намерен превратиться в чистую энергию… Во вспышку света, если тебе легче это представить. В этом качестве я промчусь небесными путями, подобно солнечному лучу, и вновь облекусь плотью в любом месте, где пожелаю!       — Но… Может ли Око сотворить такое со всеми нами? — в надежде спросил полуэльф.       — Вполне вероятно, но рисковать я не собираюсь. — сухо вторил Рейстлин.       — Ну хоть брата то ты… — в надежде спросил Танис.       Ответа никто из них не получил, по мгновению ока каюту озарила яркая, слепящая вспышка света, повлекшая за собой полную тьму. Рейстлин исчез. Друзья остались одни. Без вариантов спастись.       Да и спасаться было поздно. Земли не было видно — лишь огромные волны бушующего моря и силуэты улетающих прочь вражеских драконов. Перешон, почти переломившись пополам, медленно шел ко дну. В этой густой тьме раздался глухой отзвук светлой надежды, то было произнесенное Карамоном, — Братик…       С того момента минуло несколько дней. Око переместило Рейстлина в Библиотеку Астинуса. Там его нашли эстеты и, по приказу великого летописца, занесли в библиотеку.       Лежа на постели в прохладной, чисто выбеленной келье, куда поместили его эстеты, Рейстлин проклинал свое хилое тело, проклинал Испытания, доконавшие это тело, проклинал Богов, давших ему такую судьбу. Наконец у него не осталось в запасе ни проклятий, ни даже сил, чтобы думать. Он лежал под белыми льняными простынями, все более напоминавшими ему саван, и сердце пойманной птицей трепетало в груди.       Второй раз в своей жизни Рейстлин был одинок — и испуган. Сначала во время Испытания и сейчас — вдали от брата, при смерти. Маг знал, что она близка и бороться с ней бесполезно — она возьмет верх.       Когда эстеты нашли его на ступенях библиотеки, его рвало кровью. Кое-как он сумел прохрипеть имя Астинуса, а потом и свое собственное — они спросили его, кто он такой. Затем он потерял сознание, чтобы очнуться уже здесь, в этой узкой холодной монашеской келье. Он сразу понял, что умирает. Он потребовал от своего тела больше, нежели оно могло дать.       Сосредоточившись на том, чтобы не подпустить смерть, Рейстлин заставил себя расслабиться и успокоиться. Он понимал, что ярость лишь выжжет в нем последние крохи жизни, ускоряя конец.       Он стал думать о своем брате.       Устало смежив веки, Рейстлин вообразил Карамона сидящим подле него. Почти наяву ощутил он прикосновение сильных рук, готовых приподнять и усадить его, чтобы легче дышалось. Он ощущал знакомый запах пота, кожи и стали — запах брата. Карамон позаботится о нем. Карамон не даст ему умереть… Нет, подумал он сонно. Карамон сам теперь мертв. Карамон и остальные глупцы. Все они умерли. Придется мне самому о себе позаботиться… Рейстлин понял, что вот-вот потеряет сознание. Он попытался воспротивиться наползающей темноте, но поединок был неравным. Последним отчаянным усилием он сунул руку в карман одеяния. Пальцы его сомкнулись на хрустальном шарике Ока, съежившегося до размеров большой бусины… И тьма поглотила его.

***

      — Карамон! — крикнул Рейстлин в бреду, а затем очнулся. Очнулся, потому что услышал голос и почувствовал едкий запах нашатыря. Расталкивая плотные слои мрака, он медленно всплыл на поверхность и открыл глаза.       — Рейстлин, вы как? Что с вами? — испуганно спросил Порфирий Петрович, оттянув левую руку с ватой и придерживая правой плечо мага, которое только что сотрясал. Про Карамона, чье имя выкрикнул маг, глава полиции спрашивать не стал. — Может, воды? — предложил Путилин, протягивая стакан.       — Нет, — шипяще ответил Маджере, — кипятка. Если можно, — необычайно спокойно попросил Рейстлин.       — Конечно, как пожелаете.       Не сказав ни слова, глава сыскной полиции указательно кивнул городовому. В его выражении лица читалось «Делай, что тебе говорят».       — Господин Маджере, мы можем перенести нашу беседу, когда вам станет лучше, если хотите, — с обеспокоенностью, оглядывая мага, с тяжестью севшего на диван, спросил Порфирий Петрович.       — В этом нет необходимости. — сухо ответил маг на выдохе.       — Тогда продолжим. Что вы хотели показать до того, как… ну, вы знаете?       — Если вы снова дадите мне бутылек, я вам докажу. — с твердой уверенностью сказал Рейстлин.       — Пожалуйста, — протянул Порфирий Петрович.       Рейстлин взял темно-зеленый стеклянный бутылек и закончил эксперимент, показавший проявившиеся от заклинания отпечатки пальцев.       — Это отпечатки вашего убийцы. — убежденно заявил Рейстлин.       — Логично. Но как вы докажете, что они не ваши? А если отпечатки нескольких людей совпадут, как мы идентифицируем того, кто совершил преступление?       — Очень просто. Прикажите подойти сюда вашим… — Маджере задумался, подбирая подходящее слово, — подчиненным и пусть они возьмут чернила.       Порфирий Петрович сделал ровно то, что попросил его Рейстлин Маджере. Маг, вычитавший одну любопытную теорию европейского ученого, убедил в ее правильности главу сыскной полиции. Рейстлин проверил ее в действии — каждый пришедший по повелению Путилина опустил большой и указательный пальцы в чернила, а затем отпечатал их на листках бумаги. Рейстлин сделал то же самое. Все отпечатки были разными. А образцы, оставленные на бутыльке, принадлежали не магу, а какому-то другому человеку, что, по сути, доказывало его невиновность. Маджере, мало того, что удалось доказать свою непричастность, так и еще и подтвердил теорию.       — Интересная идея эта, как вы там сказали? Дактилоскопия! Нужно будет своим рассказать. Пусть опробуют ваш метод. — гордо произнёс Порфирий Петрович. — Ну-с, с первой проблемой мы разобрались, теперь нужно со второй, не менее важной. — продолжил говорить полицейский. — Рейстлин, я смотрел ваше дело. У вас совершенно нет никаких документов, подтверждающих вашу личность и право проживать в Российской Империи. Я уже молчу об отсутствии лицензии на продажу лекарств. Занялся бы вашим делом кто-либо другой, вам бы было не сдобровать. — со знанием дела рассудил Порфирий Петрович.       В кабинет вошел городовой, неся в руках стеклянную кружку с серебряной подставкой, на которой был высечен герб империи — двуглавый орел с державой и посохом. От кружки небольшим облаком исходил пар. Он поставил ее на стол рядом с Рейстлином и удалился.       Маджере достал из потайного кармана небольшой холщовый мешочек, развязал узелок и взял щепоть находившихся там трав и бросил их в кипяток. Запах заваренного чая быстро заполнил все помещение.       — Ну и почему же вы решились помочь мне? — помешивая ложкой отвар, спросил Рейстлин.       — Это долгая история.       Это был обычный осенний Питерский вечер. Порфирий Петрович спешил домой — к любимым жене и дочери. Его дочь серьезно болела, и он старался возвращаться с работы раньше, чем обычно. Получалось с переменным успехом, но в этот день будто бы сошлись все звезды.       На пороге его встретила жена, на которой не было лица. Она была необычайно бледна, а на щеках бриллиантовым блеском красовались капли слез. Порфирий Петрович быстрее обычного разулся, положив руки на плечи жены, обнял ее. А затем устремился в комнату дочери, так не сказав ни слова.       Зайдя в комнату, он обратил внимание на то, что там было душно и жарко. Открыть окно они не могли, а по-другому освежить комнату не представлялось возможным. Вокруг кровати были разбросаны плюшевые игрушки, у изголовья, на небольшом столике стояла тарелка с недоеденным ужином и нетронутая чашка все ещё горячего крепкого черного чая с лимоном. Его дочь лежала, закутавшись в огромное одеяло с пят до головы. В ее объятиях находилась ее любимая игрушка — плюшевая рыжая лошадка, с которой она не расставалась.       Девочка спала спокойным сном. Жена Порфирия Петровича с грустью в глазах громко выдохнула и сказала мужу:       — Давай, пойдём, не будем ее беспокоить, — нежно прошептала на ухо Путилину жена.       Порфирий Петрович кивнул, показав, что согласен с женой и, прежде чем уйти, опустился перед кроватью дочери на колени, поцеловал ее в выглядывавшую из-под одеяла щеку и пошел вслед за женой.       Ей становилось хуже с каждым днём. Лекарства, прописанные врачом, не помогали. Жар то унимался, то возвращался снова, и каждый раз с новой силой. Маленькое тело ребенка не могло долго бороться с подобными перегревами и, по прогнозам врачей, ей оставалось недолго.       Порфирий Петрович сидел в кресле-качалке, которое перенесли в комнату дочери и читал труды по криминалистике, как вдруг его дочь тихо прошептала:       — Папа! — с огромной радостью и непосильным упорством сказала его дочь, а затем закашлялась.       Путилин в мгновение вскочил из кресла и кинулся к дочери. Он обнял ее своими сильными руками. Отец чувствовал то, с какой силой сотрясается тело его дочери — то, с каким усердием сжимаются и разжимаются при кашле мышцы диафрагмы, как напрягается и болит горло. Он будто чувствовал ту боль, что испытывает его дочь — хотел забрать ее, но не мог.       — Ляг, полежи, — с лаской сказал Порфирий Петрович дочери, — а я пока поговорю с мамой, хорошо? — по-отцовски нежно обратился к дочери Путилин.       — Может хотя бы сейчас ты меня послушаешь? — отчаянно спросила жена у мужа. — Стоит обратиться к нему. В газетах пишут, что он настоящий волшебник.       — Я подумаю. — рассудительно протянул Порфирий Петрович, а затем заглянул в детскую комнату. Он увидел, что любимая игрушка дочери упала на пол, поднял ее и с осторожностью положил к подушке дочери.       Убитому горем, уставшему Порфирию Петровичу пришлось согласиться. Они находились в безвыходной ситуации — обычные лекарства не помогали. Спасение их дочери было в газете — он никогда бы не подумал об этом. Жизнь их ребенка висела на волоске и была в руках у человека, о чьих чудесах говорил весь Петербург.       Это были тяжелые дни, полные страха и неизвестности. Поникшие родители не знали кого благодарить — господа Бога или лекаря из газет. После того, как они стали давать ребенку лекарства, которые сделал для них хозяин той самой лавки, их дочери с каждым днём становилось легче. Беспокойные дни покинули ее вместе с температурой. Она шла на поправку.       — Вот так оно все и было, помочь смогли только вы. Я посчитал нужным отдать этот долг. — вытирая слезы, сказал Порфирий Петрович — Впрочем, оставим сантименты. С документами я вам помогу, лицензию оформят задним числом. Дело получит ход, но вас больше никто не тронет — это я могу вам обещать.       — Рад, что лекарство помогло. — с легкой, едва заметной, доброй, не свойственной ему улыбкой сказал Рейстлин.

***

      Закончив тяжелый разговор, Татьяна и ее отец вышли из переговорного кабинета. Юсупов медленно, с тяжестью закрыл деревянную, с вырезанными орнаментами дверь и тяжело выдохнул. Татьяна стояла в стороне, внимательно смотря на отца. Только когда глава семейства пошел в сторону обеденного зала, Татьяна последовала за ним.       В зале их уже ждали Елена Сергеевна и ее сын — Феликс, которых развлекала забавными историями Зинаида. Приход отца и дочери не прошел мимо их внимания. Младшая сестра в момент замолчала и посмотрела в сторону Татьяны и отца. Феликс встал и вышел из-за стола в сторону Татьяны.       Николай Борисович занял свое место во главе стола, а смущенная Татьяна, по приглашению Феликса, подошла к своему месту, которое было подле ее сестры по левую руку и рядом с отцом — по правую. Феликс слегка отодвинул стул, чтобы Юсуповой было удобно садиться, а затем задвинул его, когда убедился в том, что Татьяна собиралась сесть. Затем вернулся и занял место около своей матери, прямо напротив Татьяны.       Стол был покрыт белоснежной скатертью с самой простой элегантной отделкой. Прислуга накрыли его по лучшим традициям этикета, разложив искусные фарфоровые тарелки, сделанные на заказ у Корниловых и серебряные приборы, которым бы позавидовали даже европейские дворы.       — Прошу извинить нас, нужно было решить неотложные вопросы, — без намека на излишнюю эмоциональность произнёс Юсупов.       — Не берите в голову, все хорошо. Зинаида рассказывала нам истории про работу Татьяны. Весьма интересно! Татьяна, ты и вправду работаешь у какого-то частного практика? — с интересом в голосе спросила Елена Сергеевна.       Татьяна с момента, когда они с отцом сели за стол, стала смотреть в одну точку, ее мысли занимал только один единственный человек. За столом воцарилась тишина. Николай Борисович посмотрел сначала на Татьяну, пытаясь привлечь ее внимание, а затем на мило улыбающуюся Зинаиду. Взгляд младшей Юсуповой встретился со взглядом отца и она поняла его намек. Зина легонько придавила ногу Татьяны, чтобы вернуть ее из своих мыслей. Старшая Юсупова, почувствовав прикосновение, слегка шелохнулась и ответила:       — Да, это правда. Я помогаю ему вести отчеты, иногда собираю лекарства и продаю их приходящим покупателям. — с холодом и уверенностью в голосе ответила девушка.       — Увлекательно! — ответила гостья. — Почему ты вообще решила пойти работать? И почему именно у него?       — Как вы знаете, я училась на Высших женских курсах, огромное спасибо отцу, что разрешил. Меня привлекла химия, и я решила, что это мое призвание. Почему именно у него? — рассудила Татьяна, а затем замолчала — правду Сумароковым-Эльстоным знать было необязательно, а быстро придумать иную историю было трудно. — В какой-то газете стали появляться объявления: «Творящий чудеса медикус», «Маг-целитель» — это меня заинтересовало, — задорно, с увлечением сказала Татьяна, будто это была правдивая история, — Я решила, что именно там я смогу набраться необходимого опыта и убедилась в этом.       Ужин растянулся на долгие часы, которые казались Татьяне веком. В этот вечер она была необычайно задумчива, будто мысленно пребывала в другом месте. Как она не пыталась скрыть свою задумчивость и озабоченность, получалось у нее плохо. За весь этот прием она не сказала ни слова, кроме того, о чем ее спросила Сумарокова-Эльстона в самом начале ужина.       Все внимание гостей занимали Зинаида и Николай Борисович, с которыми они обсуждали всякие культурные события. Особое внимание и интерес гости проявили к музыкальной деятельности главы семейства — он увлекся композиторским делом и совсем недавно основал фонд поддержки молодых музыкантов.       Татьяна во время бурного обсуждения дел отошла к одному из окон, что выходили на Мойку и смотрела на пейзажи родного города. Она думала о Рейстлине — представляла как его допрашивают и все внутри нее будто сжималось. Ей было тяжело находиться сейчас дома, во дворце, при мысли, что Рейстлина держали в участке. Неизвестность убивала ее.       В какой-то момент к ней подошел Феликс, который заметил, что с девушкой было что-то не так. Он не решился спросить в чем дело и начал разговор с другого:       — Красивый тут вид. Мне всегда нравилось наблюдать за жизнью города зимой — люди вечно куда-то спешат, из-под колес экипажей, проезжающих мимо, отлетает снег, под светом фонарей красиво падают хлопья снега — все это так необыкновенно!       В ответ не последовало ни слова, но молодой человек не терял надежды получить отклика от интересовавшей его фигуры.       — Татьяна, не хотите ли вы, — начал говорить Феликс, но сделал паузу, обдумывая дальнейшую формулировку, — как-нибудь пройтись по нашему городу? — Молодой Сумароков-Эльстон решился спросить Юсупову напрямую.       Татьяна слышала, что с ней говорит Феликс, но не слушала. Чтобы не попасть в неловкую ситуацию и не оставить собеседника без внимания, она, не отводя глаз от точки, куда был направлен ее взгляд, сказала заветное, но тихое «Да», думая, что именно это и хочет услышать Феликс — и оказалась права.       — Это прекрасно! Тогда, …       Дальше она не слушала.

***

      Рейстлина отвели в другой отдел — по просьбе Порфирия Петровича ему должны были оформить все необходимые документы, чтобы в дальнейшем у Маджере не возникло проблем.       — Итак, начнём, — монотонно сказал полицейский из другого отдела, — Назовите ваше полное имя, место, возраст и дату рождения.       Рейстлин молчал. Несколько секунд растянулись в его голове на минуты.       — Рейстлин Маджере…       — Хм, начало интересное, — усмехнувшись, шепнул себе под нос полицейский, — так и запишем — Рейстлин Маджере.       — Палантас, Ансалон… — Рейстлин решил назвать это место, поскольку на данный момент оно было его домом, местом, в котором он жил. И вовсе необязательно знать откуда он на самом деле.       — Угу, — полицейский оглядел Рейстлина с ног до головы и остановился на лице, сосредоточенно сощурился, поднес кончик пера ко рту и задумчиво произнёс, — Не слышал о таком… Что ж, если не хотите говорить, пусть страной будет Италия, а городом… Палермо! Уж больно имя у вас итальянское.       — 26 лет.       — Понятно, получается, год рождения — 1860. Интересно. А день рождения то когда? — уточнил полицейский.       — Слишком много вопросов, вам не кажется? — с ноткой раздражения в голосе прошипел маг.       — Есть такое. Будь я Государь, отменил бы это все и жили бы спокойнее.       — Семнадцатого, — сказал Рейстлин, а затем замолчал, вспоминая названия месяцев в этом мире, но толком ничего не припомнив, сказал — кория.       — Корий? Но Господин Маджере, не существует такого месяца, — сказал полицейский, подозрительно оглядев мага, — и вправду будто не от мира сего, — пробормотал про себя … — Может, вы лучше скажите какой по счету месяц?       — Шестой, — раздраженно прошептал маг.       — Июнь, — рассудил … вписывая в графу бланка месяц рождения. — Вот и славно. С вами весело иметь дело, господин Маджере! — сказал полицейский, изображая радость. — Мы почти закончили. Осталась пара вопросов. Имеете ли вы гражданство или подданство какого-либо другого государства?       — Гражданство? Подданство? Вы о чем?       — Отлично, запишем, что нет. — ускорился работник полиции — Теперь еще интереснее. К какому сословию вас приписать?       — Сословию? Зачем это?       — Чем вы занимаетесь? Ааа, неееет, постойте! Я сам скажу! Продаете лекарства, я прав? — протараторил полицейский.       — Да.       — Да, Порфирий Петрович, да. Ну, в дворянство не запишешь, хотя… нет. Тут сложно. В мещан тоже не запишешь, да и в купцов тоже не пойдет. Ладно. Пока без сословия, а там посмотрим. А теперь насчет лицензии — в принципе, всю необходимую информацию я получил. — полицейский замолчал на минуту, а затем продолжил, — Хорошо, что вы торгуете лекарствами, иначе бы сыскали еще и недоимку. — через пару секунд он еще сказал, — Так, на этом все. Вы можете идти.       Работник настолько быстро протараторил, что маг ничего не уловил. Однако ж это было уже не важно — его проблемы уже были решены и абсолютно не имело значения то, о чем только что говорил тот человек.       Маджере проводили обратно в сыскной отдел и теперь он был полностью свободен, даже несмотря на то, что дело еще предстояло довести до конца.       Рейстлин стоял у кабинета Порфирия Петровича, опираясь плечом на холодную стену. В коридоре было довольно прохладно, через окна просачивались потоки сильного северного ветра. По его телу бегали огромные мурашки, его знобило — прежде всего магу хотелось оказаться сейчас где-нибудь у камина в своем рабочем кабинете в Палантасской башне.       Порфирий Петрович разговаривал со своим коллегой, который обязался в знак долгой, крепкой дружбы сделать все возможное с законной точки зрения, чтобы решить проблему с правовым основанием нахождения Рейстлина Маджере в столице Российской империи.       Все происходящее в участке казалось Рейстлину каким-то отстраненным. По длинным коридорам, суетясь, бегали молодые офицеры, попеременно, при встрече товарищей, кричали что-то; нерасторопно по тем же коридорам передвигались военные чиновники, занятые бурными дискуссиями — маг с трудом разбирал и то, о чем кричали молодые офицеры и то, что обсуждали проходящие мимо остальные, будто он находился в каком-то пузыре, а все другие были вне его. Среди всего шума он смог разобрать только последнее сказанное коллегой Путилина:       — Порфирий Петрович, все сделаем в лучшем виде и в ближайшие сроки.       — Вот и отлично. Спасибо, очень выручаешь!       — Рейстлин, — обратился к магу Порфирий Петрович, проводив взглядом своего коллегу из соседнего отдела, — мы вас больше не держим. Могу я предложить вам свой экипаж?       — Не стоит, я знаю куда идти, — пролепетал Маджере, — спасибо за помощь, но мне пора.       — Рейстлин, пожалуйста, это меньшее, чем я могу отплатить вам.       После уговоров Порфирия Петровича Рейстлину пришлось согласиться и принять его предложение, поскольку сопротивляться не было смысла — Порфирий Петрович был весьма настойчив, а Рейстлин не в кондиции ему противостоять.       Порфирий Петрович и Рейстлин спускались по лестнице молча. Маджере в принципе не имел никакого желания говорить, а Путилин не мог найти подходящие слова — даже не слова, он просто на просто не знал с чего начать, что спросить, о чем заговорить, хотя в его голове было очень много вопросов.       В этот же миг в полицейский участок спешил Николай Борисович, отец Татьяны, который пообещал дочери решить проблему с арестом Рейстлина. Он собирался обратиться за помощью к начальнику сыскной полиции, то бишь к Путилину Порфирию Петровичу, с которым он был знаком через своего товарища, но с которым ни разу не виделся лично.       Николай Борисович, разузнав у коллежского асессора, стоявшего на посту у входа в участок, где находится кабинет начальника сыскной полиции, пошел в сторону парадной лестницы, куда указал ему офицер, чтобы подняться на второй этаж.       Как раз в тот момент по этой же лестнице спускались Рейстлин и Порфирий Петрович. Уверенно поднимавшийся Юсупов заметил темную фигуру в компании человека в форме — он узнал мага, того самого человека, которого приволокла пару месяцев назад его дочь. Чуть замедлив ход, он осмотрел человека в черной мантии, чтобы убедиться в том, что это был именно Рейстлин Маджере, а не кто-либо другой. Рейстлин же, заметив подозрительный взгляд проходящего, поднял голову и взглянул на прохожего — узнав в нем Николая Борисовича Юсупова, он презрительно посмотрел тому в глаза, но ничего не сказал: ни поздоровался — ничего. Юсупов в ответ на такую дерзость по-дворянски слегка кивнул, якобы приветствуя мага, промолчал, гордо пошел дальше. Все происходящее проскочило мимо внимания Порфирия Петровича, который по-военному шагая, уверенно спускался по лестнице вниз.       — Порфирий Петрович, — обратился к высшему по званию коллежский асессор, — к вам там пришли. — громко, с четкостью в голосе передал офицер.       — Пусть подождут, — уверенно, в приказном тоне, заявил Путилин.       Экипаж, к моменту, как Рейстлин и Порфирий Петрович вышли из здания, стоял около главного входа. Кучер выжидающе взглянул на приближавшиеся силуэты, — Куда едем, ваше высокопревосходительство?       — На набережную Мойки, вблизь государственного университета. — произнес Порфирий Петрович, тяжело выдыхая воздух, забираясь в экипаж.       Кучер тронул поводья и кони, по мгновению ока, побежали смелой рысью. Их копыта четко отбивали четыре четверти, звонко отражаясь от мощеных мостовых. Рейстлину нравился стук копыт, хоть он и не особо любил передвигаться по Петербургу в карете, поскольку в ней трясло так сильно, что это не давало ему как следует подумать.       Маджере прислушался к цоканью копыт и уставился в одну точку. В его голове происходило что-то непонятное, но быстрое, как течение реки. Он думал о том, о чем не мог подумать любой другой человек в этой вселенной. Видя задумчивость мага, Порфирий Петрович решил не навязываться и не сбивать мага с мысли.       За всю дорогу Рейстлин так и ни сказал ни одного слова, его взгляд был направлен на каменные пейзажи, которые раскидывались перед экипажем по пути к лавке. Это были облицованные плиткой улицы с интересного цвета домами, серые облака, стремительно плывущие на юг, каналы, в которых колыхалась вода. Прохожие, переодевшиеся в зимние наряды, девушки с зонтами, которые хоть и спасали их от мокрого снега, но с переменным успехом, так как ветер выворачивал зонты в обратную сторону. Молодые люди держали своих дам за плечи, пытаясь укрыть их от ужасно сильного ветра, дующего с Невы.       Экипаж остановился ровно на том месте, где и этим же днём ранее. Дверца открылись, на холодную плитку ступила сначала одна нога, а затем вторая. Подол темной мантии коснулся снежного покрова и, с каждым шагом Рейстлина, оставлял за собой темную полосу, образовавшую некую темную дорожку, не покрытую снегом.       — Спасибо, — сказал тихо, в своих лучших традициях, Рейстлин.       Порфирий Петрович кивнул и закрыл дверь. В сию же минуту экипаж тронулся с места и помчался в сторону управления. Маджере дошел до лавки. Он поднял свой взгляд в небо, маленькие снежинки падали ему на лицо, мгновенно тая. После Рейстлин посмотрел в окна, они были зашторены, однако было заметно, что внутри никого нет — там было темно. Он залез в карман, чтобы достать ключ и открыть дверь. Дрожащая от холода рука мага быстро перебирала содержимое мантии и ощутив что-то железное и холодное, одновременно нехотя и желая, он достал связку ключей.       Рейстлин открыл дверь и вошел в пустое помещение. Здесь все ещё раздавался запах духов, оставшийся с утра. Этот аромат Маджере запомнил ещё с их первой встречи — ландыш с ярким, но мягким отблеском сирени. Он зажег свечу и подошел к столу, на котором лежала записка:

«Вечером придет библиотекарь, ему нужна мазь для поясницы. У тебя я ее не нашла, а сделать не успела»

Татьяна.

      Рейстлин, обойдя весь первый этаж, зажег лампы. Помещение, доселе мрачное, осветилось теплым светом желтоватого, переменчивого оттенка, который красивыми тенями падал на мало освещенные участки. Маджере сначала подошел к огромному шкафу, открыл дверцу и достал оттуда обветшалую книгу, затем — к рабочему столу, над которым возвышались полки с различными, многочисленными, накопившимися за пару месяцев составляющими для лекарств: травы, различные полезные жидкости, засушенные цветы и даже специи. Рейстлин с осторожностью и чуткостью открыл старую книгу, чей корешок под тяжестью лет уже не мог удерживать страницы вместе. С легкой руки перевернул на нужное место, в котором был написан рецепт мази, помогающей со спазмами мышц и болями в области спины.

«Для сей мази требуется: масло розмарина, масло горной сосны, масло цитронеллы, очищенная вода и любое вещество, сгущающее содержимое. Смешивать в равной пропорции до достижения густой, массы»

      Прочитав рецепт, Рейстлин принялся за работу. С верхней полки достал масла и свиной жир для создания основы мази. Взял небольшую ступку и пестик. Нагнулся к нижним шкафам и взял оттуда зеленую бутыль с очищенной водой, налил немного в ступку и поставил недалеко от себя. Вслед за водой добавил небольшую массу из разбавленного, сгущенного свиного жира. Поочередно открыл каждый бутылек с маслами. По помещению раздался резкий, но приятный хвойный запах, напомнивший Рейстлину утехинские леса, по которым они с братом так часто ходили. Добавил пару капель каждого масла в ступку, а затем взял пестик и стал толочь содержимое. Получив необходимую консистенцию, он достал ложку и получившуюся смесь переложил в отсадочный мешок. Затем он достал что-то похожее на тюбик, в другую руку взял отсадочный мешок и выдавил оттуда содержимое. Когда мазь полностью оказалась в таре, он закрутил на ней крышку.       Закончив с мазью, Рейстлин поставил кипятиться воду, а сам подошел к камину, находившемуся неподалеку от входной двери, зажег спичку и развел огонь. Он смотрел на то, как острые языки пламени ярко разрезают лежащие там березовые дрова. Повеяло теплом, утехинским, домашним уютом.       Когда вода вскипела, Рейстлин, практически автоматически, поставил на стол большую чашку, которую заполнил кипятком, затем раскрыл небольшой мешочек, который лежал на видном месте, и кинул туда щепотку травинок. Неприятный запах трав заполонил все помещение, поглотив аромат Татьяны, однако царствовал он не долго — растопленный камин отдавал древесным запахом, который затмил запах противных трав.       Рейстлин поставил чашку с лечебным отваром на стол, стоявший рядом с небольшим креслом, которое он подвинул к камину, приложив столько усилий, что у него сперло дыхание. От сухости в горле он слегка закашлялся, но не кинулся сразу пить целебный отвар, поскольку выбирал книгу. Многотонные научные работы он дочитал уже давно, а вот художественные — ни разу не брал в руки. У него была весьма примечательная коллекция современных литераторов — да, помимо научных трудов в коллекции Рейстлина были и художественные произведения.       Выбрав книгу, он разместился на удобном, мягком кресле и стал читать. Ярко горящий камин дарил недостающее тепло снаружи, а напиток, который Рейстлин пил необычно для него маленькими глотками, согревал его изнутри. Ему становилось легче с каждым выпитым глотком, горло больше не саднило, а легкие больше не сжимались.       В десятом часу в лавку постучались. Гостем стал библиотекарь из университета, куда Рейстлин так часто ходил. Маг встал с кресла, отложив книгу на стол, подошел к двери и повернул замок, чтобы открыть ее.       — Рейстлин, здравствуйте! Я сегодня днём заходил, но вас не было. Была девушка, она сказала, что передаст вам заказ. Собственно говоря, я за ним.       — Да, — не церемонясь, ответил Рейстлин, — мазь готова, — сказал Маджере, направляясь к столу, где своего покупателя ждал лекарственный тюбик. Маг взял небольшой мешочек, вложил туда сверток бумаги, а затем само лекарство, затянул узелок и пошел к библиотекарю.       Протягивая мешочек, Рейстлин предупредил, — внутри вы найдете саму мазь и инструкцию к ее применению. Если возникнут какие-то вопросы, я на них отвечу.       — Нет, что вы! Какие вопросы? Что-то вы какой-то уставший, — заявил библиотекарь.       — Не стоит об этом, — прошептал маг.       — Вы давно не приходили. А ведь к нам приехали новые экземпляры книг по вашей теме. — с завлекающей интонацией сказал библиотекарь. — Может, вас заинтересует что-нибудь. — с надеждой добавил он.       — Как будет время — зайду, — обнадежил библиотекаря Рейстлин.       Когда библиотекарь ушел, Рейстлин, закрыв дверь и захватив с собой теплый плед, уселся в кресло. Найдя удобное положение, при котором его локти бы не затекли, он вернулся к книге, которую начал читать. Он раньше не читал ничего подобного — из всего, с чем он уже успел ознакомиться, не было ни одной книги, схожей с этой, ведь он всегда предпочитал книги, которые помогли бы ему в искусстве магии, а тут — обычная художественная книга. Она заинтересовала его с первого слова.       Время незаметно летело, стукнула полночь. Усталость мага дала о себе знать. Его глаза медленно закрывались, этому невозможно было сопротивляться — даже имея в руках такую любопытную книгу, он не мог больше продолжать ее читать; он стал часто зевать и все же решил пойти лечь спать. Рейстлин положил книгу на стол, заблаговременно позаботясь о закладке, которую вложил в то место, где остановился. Потушил камин и закрыл створку, выходящую на холодную улицу. Потушил все лампы, кроме одной, которую взял с собой. Схватил посох и пошел в сторону второго этажа. Подъем давался ему необыкновенно легко — уставшее тело предчувствовало отдых и помогало магу быстрее добраться до желанной кровати.       Рейстлин поставил лампу на тумбочку, опер посох о стену, а сам расправил постель, которая ждала своего хозяина с того самого момента, как его увезли в участок. Сняв с себя мантию, он аккуратно повесил ее на близстоящий стул. Он лег в кровать, укрылся теплым, мягким одеялом и посмотрел в окно — огромные хлопья весело кружились в темпе вальса — такие чудеса совершала здешняя природа. Постепенно его глаза закрылись и он провалился в оздоровительный сон.       Позднее ночью Рейстлин проснулся — он не мог спокойно спать со времен, как оставил брата. Каждый сон был о том, как он бросал или убивал его, а самыми ужасными были те, в которых они с Карамоном боролись друг против друга и старший брат в итоге пронзал сердце младшего своим ослепительно блестящим мечом.       В этот раз он проснулся менее резко, чем обычно. Медленно сел на кровать и также осторожно поднялся. Спать резко перехотелось, даже несмотря на то, что за окном была глубокая ночь. Рейстлин спустился на первый этаж, чтобы сделать успокаивающий чай и уже начал его заваривать, как вдруг почувствовал необъяснимый жар внутри. Такой жар он чувствовал, когда творил заклинания. Он резко дернулся, не ожидая вновь ощутить это тепло. В краешке глаза что-то мелькнуло — он необычайно медленно повернулся по направлению этого внезапного света и увидел едва заметные искорки, которые молниеносно появлялись и также молниеносно исчезали.       — Что.?