Последний человек Города

      Как Уинстон мог бы сказать, в его жизни очень многое пошло не так. Неоконченная церковная школа, что была в его деревне, неудавшееся окружение, воровство — и это малый список того, что было при Старом Свете. А при Новом, уже морозном, дела шли не сказать что лучше, разве что находиться рядом с площадкой одного из Генераторов было весьма кстати для дальнейшего выживания. Ко всем занятием в Городе добавились пьянство, избиение и послушание перед великим Капитаном, в величавости которого нельзя было сомневаться ни на секунду. Для Уинстона, чья голова была обычно пуста на идеи, это было не сложно. Самое печальное было то, что он так и не сообщил Капитану об аномальной погоде, что движется самостоятельно на Город. Лиама не удалось убедить в том, что их пост будет закрыт из-за чрезвычайного положения. По его словам, такого быть не может, пока не «наступит невозможное стечение обстоятельств», как ему было сказано. Лиам в полупьяном бреду даже пригрозил, что если Уинстон покинет его, то последнего лишат должности и посадят в тюрьму за невыполнение приказов.       И именно поэтому Уинстон снова оказался на шаре, что был закреплен к земле лишь стальным тросом, который уже скрипел. Где-то около складов происходило интересное сражение с баррикадами и тому подобным. Или же это было учением? Об этом Уинстон не особо думал, лишь рассуждая о том, что перед его взором и тем как уговорить Лиама немедленно бежать с их поста, ведь, словно своими щупальцами, Буря обтягивала Город.       И в этой белесой массе открывались глаза. Не два, не десять — несчетное множество. То были вихри-воронки, черные как смоль, пустые и всевидящие. Они не моргали, лишь вращались в ледяной плоти Бури, высматривая тепло, движение, жизнь. Взгляд каждого глаза был осязаемым уколом холода, пронизывающим даже сквозь стены и заставляющим сердце замереть.       А еще там были рты. Безгубые провалы, из которых не доносилось ни звука, но которые втягивали в себя последние крохи тепла. Они разверзались в толще снега — темные вертикальные щели, пожирающие свет огней Генератора, искажающие и поглощающие крики. От них не было спасения. Они не кусали плоть — они высасывали самую суть тепла, оставляя после себя лишь хрустальную, ломкую пустоту.       Именно этими щупальцами, глазами и ртами Буря обтягивала Город. Она не просто наступала — она опутывала его, как паук жертву в шелковые нити. Ледяные сваи ползли по крышам, сжимая балки до хруста. Они обвивались вокруг маяка, и стальной трос, держащий шар Уинстона, скрипел уже не от ветра, а от мертвой хватки этого объятия. Холод был не просто температурой. Он был слюной этого хищника, едкой и липкой, проникающей сквозь любую одежду, вымораживающей легкие одним вдохом. И только сейчас Уинстон понял, что пора спасаться. Лиам этого не поймет, но выживание стоило того.       Будить своего товарища было бессмысленно, с ним можно было лишь уйти в Бурю, позволив ей поглотить себя. Он ринулся к механизму спуска люльки — тяжелому чугунному рычагу, обледеневшему до белизны. Пальцы в промерзших перчатках скользили по металлу. Отчаяние придавало сил. Он вцепился, уперся ногой в скользкий пол и рванул на себя.       Рычаг поддался с пронзительным, неестественным скрежетом — не металла по металлу, а будто лед крошил сталь изнутри. Механизм содрогнулся и ожил, разматывая последние метры троса.       Люлька дернулась и поползла вниз, в белесую кипящую мглу, где уже шевелились, сливаясь и разрываясь, черные глазницы-вихри. Уинстон сделал шаг к краю, готовясь прыгать в нее на ходу, уже не думая о высоте, думая только о бегстве.       И в этот миг трос лопнул с больным скрежетом.       Это был не просто обрыв. Это был звук, похожий на стон гигантской твари, чью жилу перерезали. Трос не порвался посередине — его разорвало у самого основания, у кромки шара, там, где его уже минуту сжимало и перетирало невидимое ледяное щупальце Бури.       Будто та самая безгубая пасть сделала мощный, беззвучный вдох. Люльку вырвало из рассеивающейся пелены и понесло в сторону Города, но не вниз, а по дуге, прямо в распахнувшуюся темную вертикальную щель — в один из ртов Бури.       Уинстон, сраженный ужасом, успел увидеть, как деревянная платформа с треском сложилась, будто бумажная, в той черной щели. Как последние искры тепла от фонаря на ее крыше были мгновенно всосаны, превратившись в короткую синеватую вспышку. И тишину. Абсолютную, леденящую душу тишину поглощения.       Он отшатнулся от края, спина ударилась о холодную стену маяка. Теперь пути вниз не было. Только шаткая мачта над головой, да бесконечная, все сжимающая хватка хищника снаружи. Лиам внизу застонал, открыв глаза в последний раз. Холод пронзил его внезапно и убил словно ягненка, а Уинстону дало лишь доли секунды на осознание своей неминуемой, быстрой, и в то же время страшной смерти.       А глаза Бури — все те несчетные, вращающиеся черные вихри — будто на мгновение остановили свой безумный хоровод. И уставились. На него. На теплую, трепещущую точку на вершине обреченного маяка.       И Уинстон, впервые за всю свою неудавшуюся жизнь, почувствовал не просто страх. Он почувствовал взгляд. И понял, что сообщать Капитану уже не о чем. Более никаких рапортов, более никаких попыток выжить.

За 7 дней до падения Города

— Сколько осталось еды? — коротко и достаточно расплывчато спросил Капитан своих подчиненных в кабинете.       Трое Пропагандистов, что побоялись участвовать в бунте, вновь испытывали страх, но в этот раз сказать точное количество. К тому же, они понимали, что более не в милости Градоначальника и Стражи, что словно коршуны окружили их как сладкую добычу. Переминаясь в нерешительности, Капитан повторил свой вопрос. — Сколько осталось еды? — уже более четко спросил Градоначальник, на что Хафт решил ответить сам, хоть и понимал, что это не было частью его служебных обязанностей. — 39 порций супа, сэр. — А сколько голодных горожан в Городе? — Около 79 зарегистрированных, а неофициально 314 из 599 людей, — сглотнув, ответил самый старый из инженеров, надеясь тем самым уберечь своих молодых коллег от гнева Капитана. — Понятно… — сказал Капитан, устало глядя на стол. — А почему есть неофициальная статистика?       Молчание вновь охватило комнату, словно угнетая тех, кто не сказал последние слова. Звук ветра с окна давал понять, что времени у каждого здесь в обрез и более не стоит задерживаться. Генератор, в свою очередь, стонал под натиском стихии, явно уступая в битве холода и тепла, что не могло не пугать жителей, что и без Капитана осознавали всю патовость своего положения. Некоторые дома уже замерзали и обрастали снегом и крепким льдом, запирая семьи внутри. Но Градоначальник пока не мог оценить масштаб катастрофы, он выбился из сил. Шум внутри головы прекратился, оставляя только циничную пустоту.       Градоуправитель лениво постукивал пальцами по столу, заранее дав понять Хафту жестом другой руки, что хочет услышать именно Пропагандистов. Наконец, слабо и откровенно нехотя стукнув кулачком по столу, Капитан повторил вопрос. — Ну так почему это есть? — Мы думали, что ввиду нашей общей беды не следует раскрывать Городу подробности в новой газете… — промямлил про себя старик инженер, пока его слова чуткими и осторожными кивками поддерживали инженеры-товарищи, гораздо более лояльные ему, чем погибшему Швейгеру.       Капитан тяжело вздохнул, смотря на тройку оставшихся Пропагандистов с пренебрежением и тихой неприязнью. Мало кто заслуживал столь холодного обращения к людям, что пошли почти с самого начала за Капитаном. Впрочем, каждый в слегка холодной комнате понимал почему все так произошло, а точнее из-за кого.       Капитан посмотрел на Стражей, что стояли по другую сторону. Они были выжившими после бойни. Теми, кто лишь ценой своей жизни смогли подавить беспорядок, однако лишившись своих подчиненных и получив травмы. Не все вернулись с поля боя, но это не означало, что их нельзя было заменить по мнению Капитана.       С последним утверждением что Мортимер Хэндел, что мистер Швейгер могли бы поспорить и, даже в крайнем случае, могли убедить Капитана в неправильности этого заявления. И Градоначальник мог их послушать, однако, их более не было. — Газеты более не будет в этом Городе, так что немедленно прекратите распространять новости без моей указки. — Но Капитан… — Замолчите. Вы и так ходите по хрупкому льду. Исполняйте приказ с должным послушанием и не задавайте лишних вопросов, — сорвался Капитан, прежде чем резко сменить тему, что он редко делал. Вероятно, как предположили Стражи, он сильно устал за день. — Сколько у нас угля? Сколько его хватит после терроризма?       Инженеры сглотнули. Если информация о еде была плачевной, то ситуация с углем была ничуть не лучше. — 49 минут… — И почему вы молчали об этом?! — грозным и спокойным голосом спросил Капитан.       Старый инженер задрожал. Он знал, что его товарищи не смогут ответить, да и он сам. Сами Стражники были перепуганы такой новостью. Менее чем через час Генератор будет отключен, а значит и Город падет. Нужно срочно было что-то делать, но они не знали что. Где взять уголь? Где его найти? — Немедленно снизьте мощность Генератора до минимума! Включите форсаж и направьте 5, нет, 10 бригад рабочих для строительства дополнительных постов добычи и паровых угледобытчиков в секторе 11, там есть залежи. И кто-нибудь почините автоматонов в конце концов! Нам не хватало, чтобы и шахты рухнули. — Выполняйте! — немедленно и без капли страха в голосе приказал Капитан, указав рукой на двух инженеров, что стояли позади старика. Те были рады оставить жухлую и вполне опасную для их жизни комнату. Они помнили, что чуть не сделали с Эдвардом и боялись этого. — Но сэр, больницы не выдержат такой низкой темпера… — Я решаю здесь что они выдержат, а что нет. Город в опасности и мне плевать сколько людей умрёт ради благополучия, — словно выплевывая слова, сказал Капитан. Его раздражало то, что буквально никто не понимает в этой комнате, что нужно выжать последние соки из людей, дабы все выжили. Или точнее, хоть кто-то. Почему никто не хочет принести жертвы ради Города?       Капитан не мог понять, но лишь догадка была в его голове. Из-за него самого люди более не слушаются и не понимают приказов, а времени на объяснения уже нет. Еды и угля больше нет, остались голодные люди. Голод и холод вызывает злость, но усмирить первое практически невозможно, а второе — это за гранью реальности. Буря уже стучится в каждый дом, но до Центра Пропаганды еще не дошло.       Продолжая постукивать пальцами по деревянному рабочему столу от напряжения, Капитан смирял каждого из присутствующих, кроме позади стоящего Хафта, серьезным взглядом, не замечая того, что тем самым он стремится каждого заткнуть и чтобы не было более лишних слов. — Соберите оставшуюся еду на взорванных складах и попробуйте накормить ею голодных. Это выиграет нам время. — Но сэр, это же…       Капитан злостно посмотрел на старика, прожигая взглядом бедное существо, что не было способно читать мысли другого человека, что вершит судьбами. Нескончаемая и уставшая ненависть не оставляла надежды на то, что инженер получит справедливый выговор. Но и молчать также было не нужно. Смешение супа и угля не могло помочь человеку насытиться, лишь приблизив его к гибели или отравлению. Подобное никуда не годилось, и последний инженер, что все-таки решился высказать свои опасения, будет наказан за факт своего существования, а не по достоинству. — Мне надоели вечные склоки и споры в Высшем Руководстве, кое было омрачено бунтом Швейгера. Отныне, чтобы избежать разногласий в видении будущего Города, я с этого момента отзываю возможность Пропагандистам участвовать в собрании Высшего Руководства. Если кто-то против этого решения, то он будет заклеймен предателем Города! — уставшим голосом и словно подготовив эту речь заранее, сказал Капитан, смотря на конкретного инженера, что более и не думал противиться решению, лишь перебирая в уме способы задобрить Градоначальника. — Свободны!       Инженер, поникнув взглядом, кивнул. Горб его, давно ставший не просто приметой старости, а символом покорности и пережитого унижения, казалось, съежился еще больше под тяжестью произнесенных слов. Он сделал неловкий, шаркающий шаг назад, стараясь развернуться как можно менее заметно, чтобы не повернуться к Капитану спиной — это могло быть расценено как оскорбительное пренебрежение. Но комната была тесной, а стол — массивной преградой.              Он начал медленный, унизительный разворот в сторону выхода, двигаясь боком, словно краб, прижав к груди потрескавшиеся от холода руки со сжатыми в них чертежами. Каждый его сустав хрустел тихо, но в гробовой тишине кабинета этот звук казался оглушительным — сухие щелчки прожитых лет и сломленного достоинства. Его взгляд, потухший и влажный от стыда, скользнул по лицам Стражей — они смотрели куда-то в пространство, избегая встретиться с ним глазами.       Дверь приоткрылась, впуская ледяную струю из коридора. Прежде чем переступить порог, он на мгновение замер и, не оборачиваясь, издал тихий, старческий всхлип — не плач, а скорее звук, с которым из легких выходит последний остаток тепла и гордости. Это был звук человека, которого только что не просто отстранили — его стерли в пыль, превратили в призрак еще при жизни. И только тогда, не дожидаясь дальнейших указаний, он скрылся в полутьме коридора, оставив за собой лишь воспоминание о сгорбленной спине и тишину, теперь еще более тягучую и леденящую, чем мороз за окном.       Но Капитан, даже заметив поведение Стражи, что почему-то не радовалась этому моменту, словно его и не ждали, решил продолжить отдавать указания. — Не смейте даже и подумать насчет отопления для хоть кого-либо! Нам нужен уголь, много угля. И приведите мне Лили, когда я проснусь, и переоборудуйте соседнюю комнату в жилое помещение. Она будет подле меня.